Первый круг. Право чудовища. Том I

Кот сел, аккуратно обернув хвост вокруг лап.

— Любопытство. Моё, разумеется.

— Не верю.

— Правильно. Но это единственная плата, о которой я сейчас говорю.

Максим встал. На его руках не было ни крови, ни следов от катетера. Он посмотрел на пальцы, которыми ещё утром держал цветы. Даже это тело было воспоминанием о теле.

— Что за мир?

— Там есть города и голод. Правители и дороги. Люди, которые считают себя лучше соседей, и соседи, уверенные в обратном. Есть магия.

— Магия?

— Ты только что поговорил с котом после смерти. Не заставляй меня доказывать каждое слово отдельно.

— Если там магия, можно будет вернуться?

Кот медленно прикрыл глаза.

— Ты опять ищешь дверь, которой я не обещал.

— Я спрашиваю.

— Возможно, кто-то в том мире попытается открыть проход. Возможно, попытка обойдётся ему дороже, чем он готов заплатить. Я не выдаю надежду за карту.

Максим запомнил осторожность ответа. Впервые он подумал, что Проводник не просто отказывается говорить. Он выбирает слова так, чтобы потом нельзя было обвинить его в обещании.

— Ты хочешь, чтобы я согласился, ничего не зная.

— Ты хочешь гарантий, которых у живых никогда не было. Вы удивительно быстро начинаете требовать их после смерти.

— Подожди, — сказал Максим. — Ты говоришь о другой жизни так, будто она лежит у тебя в кармане. А где все остальные?

— Какие остальные?

— Люди, которые умерли сегодня. Вчера. Десять лет назад. Ты встречаешь каждого?

Кот посмотрел на собственную лапу, словно впервые заметил на ней пылинку.

— Ты видишь здесь очередь?

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который тебе сейчас пригодится.

Максим хотел потребовать большего, но вдруг понял, что боится услышать объяснение. Если Проводник был лишь одним из многих, значит, смерть превратилась в систему, у которой есть служащие, расписание, чужие решения. Даже здесь, за пределами жизни, он оказался бы просителем перед закрытой дверью.

— А если я скажу нет? — спросил он. — Ты отправишь меня туда, куда отправляешь остальных?

— Я не отправляю остальных. И не назначаю им судьбу.

— Тогда почему решаешь мою?

— Я предлагаю. Ты всё время называешь предложением только то, что тебе нравится.

Максим провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, гладкой. Ни щетины, ни усталости. Он вдруг вспомнил, как перед выходом с работы подумал, что надо бы побриться: Алина терпеть не могла, когда он царапал ей щёку. Странная, ничтожная мысль, которую мозг сохранил среди последних.

— Ты можешь показать мне, что с ними будет? — спросил он. — Не память. Будущее.

— Нет.

— Не можешь или не хочешь?

— Есть разница, которую ты пока не способен проверить.

— Ты умеешь говорить так, чтобы ни за что не отвечать.

— А ты привык считать честным только того, кто обещает тебе невозможное.

Максим сжал зубы. В первый раз он почувствовал не обиду, а отвращение к самой беседе: каждое его слово будто возвращалось к нему с вывернутой изнанкой. Он больше не хотел просить у кота милости. Но перестать спрашивать означало признать, что дети останутся без его защиты.

— Если у тебя когда-нибудь появится способ передать им хоть слово, — произнёс он, — передай, что я не уходил от них по своей воле.

Кот долго смотрел на него.

— Я услышал просьбу, — сказал он наконец. — Не путай это с обещанием.

Максим кивнул. Впервые ему удалось принять ответ, не пытаясь немедленно выторговать другой.

— Тогда расскажи о правилах.

— Там силу измеряют кругами. Первый — самый простой. Седьмой — почти недостижимый. Учителя называют это лестницей. Ученики мечтают подняться по ней, а те, кто стоит наверху, объясняют остальным, почему лестница устроена справедливо.

— Ты говоришь так, будто это ловушка.

— Я говорю так, будто видел много лестниц.

— А я кем буду?

— Младенцем. Без титула, без денег, без воспоминаний о том, как правильно держать ложку. По крайней мере сначала.

Максим невольно представил себя беспомощным ребёнком, которого кто-то может оставить, накормить, ударить, взять на руки. Всё зависело бы от чужих решений. От этого предложения хотелось отказаться немедленно.

— И это ты называешь вторым шансом?

— Ты хотел жить. Рождение обычно начинается именно так: человек ничего не решает и очень громко возмущается.

— Я хотел выбирать.

— Тогда тебе придётся вырасти.

Слова прозвучали почти спокойно. Но Максим услышал в них издёвку. Он уже прожил жизнь, в которой приходилось ждать разрешения: начальника, банка, обстоятельств, семейного расписания. Теперь ему предлагали начать с самого бесправного положения, какое только возможно.

— Почему именно я?

— Потому что ты здесь.

— Здесь много таких?

— Не сейчас.

— А вообще?

— Ты задаёшь вопросы, которые могут испортить тебе сон. Хотя со сном у тебя уже не должно быть проблем.

Максим шагнул к коту, но тот не отступил.

— Скажи хоть что-нибудь прямо.

— Хорошо. Ты не избранный. Твоя смерть не была устроена ради великой цели. Тебя не проверяли тайные силы, когда ты выбирал цветы. Никто не считал твою боль доказательством достоинства. Случилась человеческая жестокость, за ней — несчастье. Это всё.

Максим почувствовал облегчение, настолько неожиданное, что почти разозлился. Если его не выбирали, значит, можно было перестать искать смысл в том, как он умер.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я уже сказал: наблюдаю.

— За кем?

— За теми, кому удаётся получить желаемое. Это редкий и поучительный опыт.

— Ты наблюдаешь за теми, кто получает желаемое, — повторил Максим. — А если они получают его не тем способом?

— Тогда история становится длиннее.

— Для тебя всё история?

— Для тебя всё пока ещё личная обида. Мы оба смотрим слишком близко.

Максим посмотрел на неподвижные звёзды под ногами. В отражении не было его лица, но иногда казалось, что в чёрной глубине движется что-то большое, не поднимаясь к поверхности. Он вспомнил аквариум в детстве: если выключить свет в комнате, рыбы исчезали, пока одна не касалась стекла изнутри.

— Ты когда-нибудь жалел о том, что предложил кому-то второй шанс?

Проводник поднял глаза. Впервые он не ответил сразу.

— Жалость плохо меняет то, что уже случилось.

— Значит, жалел.

— Значит, ты наконец научился слышать паузу.

Максим присел перед котом. Они оказались почти на одном уровне, хотя жёлтые глаза всё равно смотрели на него сверху вниз.

— Если я окажусь там и совершу что-нибудь ужасное, ты остановишь меня?

— Почему я должен?

— Потому что это ты меня туда отправишь.

— И вот мы снова пришли к тому, что ответственность за твою руку должен нести тот, кто открыл дверь.

Максим резко выпрямился. Ему захотелось ударить колонну, разбить стекло, заставить это существо хотя бы на секунду испугаться. Но именно это желание — ударить, потому что он не мог добиться ответа, — напомнило ему Дениса. Он отвернулся прежде, чем кот успел что-либо заметить.

— Я не собираюсь никого убивать, — сказал он.

— Сейчас я тебе верю.

В слове «сейчас» не было угрозы. Оттого оно запомнилось сильнее.

Кот повернулся и пошёл по стеклу. За каждым шагом на мгновение загоралась тонкая линия. Максим последовал за ним, хотя никто не звал.

— В том мире я смогу стать сильным?

— Возможно.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы ошибаться с последствиями.

— Ты нарочно не отвечаешь.

— Я отвечаю точнее, чем тебе нравится.

Впереди появилась арка, собранная из неровных каменных плит. Между ними не было раствора. Внутри арки клубилась темнота, не похожая на пустоту вокруг: она двигалась, будто там дышало огромное животное.

Максим остановился.

— А если я откажусь?

— Останешься здесь ненадолго. Потом — не знаю. Есть пределы и у моей работы.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет выбора.

— Нет. Я говорю, что у каждого выбора есть границы. Даже у твоего.

Максим долго смотрел в арку. Перед глазами возникла Алина, но не в спальне: на автобусной остановке много лет назад, в чужом шарфе, смеющаяся от холода. Потом Егор, который требовал, чтобы космический корабль обязательно имел люк. Потом София, засыпающая у него на плече и цепляющаяся пальцами за воротник.

Он не хотел отказываться от детей. И не хотел прикрываться их именами, чтобы оправдывать всё, что сделает потом. Он пока не видел противоречия между этими желаниями — и не пытался заглянуть дальше.

— Если я соглашусь, они останутся моими детьми? — спросил он.

— Да. То, что ты умрёшь второй раз или проживёшь сто лет, не изменит того, кем ты был для них.

— И я ничего не смогу сделать?

— Сейчас — нет.

— Значит, это не окончательный ответ.

— Это ты решил услышать надежду.

Максим подошёл к арке. Внутри неё вспыхивали короткие изображения: горная тропа, тёмный лес, мокрые камни у дороги, огонь под железным котлом. Они исчезали прежде, чем он успевал рассмотреть детали.

— Что будет с памятью?

— Ты будешь помнить себя не так, как сейчас. Некоторые вещи вернутся раньше других. Некоторые — в самый неподходящий момент.

— Ты можешь стереть Алину?

— Могу не обещать, что забудешь её.

— Я не просил забыть детей.

— Я заметил.

Максим коснулся камня. Он был тёплым. Впервые с момента пробуждения он ощутил что-то похожее на движение времени: где-то за аркой капала вода, и между ударами проходили настоящие секунды.

— А что ты получишь, если я проживу новую жизнь?

— Историю.

— Тебе мало чужих историй?

— Мне редко попадаются люди, которые, потеряв всё, требуют не счастья и не справедливости, а права никогда больше не подчиняться.

— Я не говорил «никогда».

— Узнал достаточно, — ответил Кайрен. — Только слишком поздно.

Максим посмотрел на него. Кот сидел у основания арки, маленький и совершенно неподвижный. Его глаза не выражали ни сочувствия, ни злорадства. Это было хуже: в них не было человеческой меры.

— А если я стану таким же, как те, кто распоряжался мной?

— Тогда, возможно, впервые поймёшь, почему они считали себя правыми.

— Ты меня предупреждаешь?

— Я отвечаю на вопрос.

— У тебя всегда так?

— Не всегда. Иногда я молчу, и последствия оказываются ещё интереснее.

Максим отвернулся. Он понял, что спорить бесполезно. Проводник не собирался убеждать его, потому что согласие ничего не стоило бы, если бы кот произнёс правильные слова за него.

В последней жизни Максим слишком часто позволял другим формулировать, чего он хочет. Сейчас ему оставили хотя бы это.

Он стоял перед аркой и пытался решить не судьбу мира, не вопрос справедливости, а простую вещь: имеет ли право человек начать заново, если его дети не смогут начать заново вместе с ним.

Егор останется мальчиком, который не дождался обещанного вечера. София когда-нибудь забудет тембр его голоса; может быть, будет узнавать отца по фотографиям, где он улыбается в камеру и кажется лучше, чем бывал по утрам. Максим хотел возразить этому будущему, хотя ещё минуту назад сам требовал права уйти в другое.

Он вдруг понял, что новое рождение не станет исправлением старого. Никто не вернёт пятницу. Никакая сила не сделает так, чтобы Егор не ждал его у двери. И даже если он однажды найдёт путь назад, там может оказаться жизнь, в которой для него больше не осталось места.

Эта мысль причиняла боль сильнее слов кота. Но именно она была похожа на правду.

— Я не смогу прожить за них их жизнь, — сказал Максим.

— Не сможешь.

— И не смогу потребовать, чтобы они ждали меня.

— Нет.

— Тогда это будет моя жизнь. Не их долг передо мной.

Кот не ответил. Максим впервые был благодарен ему за молчание.

— Я хочу жить, — сказал он. — Не ради мести. И не ради того, чтобы кому-то доказать, что я лучше. Просто жить. Самому решать, что делать с тем, что мне достанется.

Кот чуть склонил голову.

— Последняя часть прозвучала любопытнее первой.

— Мне всё равно, что тебе любопытно.

— Прекрасное начало.

Максим сделал шаг к темноте и остановился в последний раз.

— Ты хотя бы скажешь, как тебя зовут по-настоящему?

— Нет.

— Почему?

— Имена дают возможность звать. А я не обещал приходить, когда меня позовут.

Максим хотел сказать, что это нечестно, но поймал себя на знакомом желании: предъявить правила тому, кто никогда не соглашался им следовать.

— Тогда прощай, Проводник.

— Не спеши с прощаниями.

— Это угроза?

— Наблюдение.

Он протянул руку в темноту. Ничего не коснулось пальцев. Ни ветер, ни холод, ни сопротивление — только отсутствие опоры, которое нельзя было измерить. Максим убрал руку. Впервые за весь разговор Проводник не пошутил и не подсказал, что делать.

Максим оглянулся на стеклянную равнину. Ему хотелось попросить ещё минуту, чтобы вспомнить лица детей без страха и без вины. Но он понял: минута здесь ничего не изменит. Воспоминания останутся с ним ровно настолько, насколько позволят неизвестные правила перехода. Это было несправедливо. И всё-таки решение принадлежало ему.

Максим вошёл в арку.

Поначалу ничего не случилось. Потом чёрная поверхность исчезла из-под ног. Звёзды сорвались со своих мест и потянулись вверх, словно он падал сквозь колодец, на стенах которого горели далёкие окна.

Он хотел закричать, но обнаружил, что не может набрать воздух. Руки стали чужими, тяжёлыми; затем пропало ощущение рук. Память рассыпалась не картинками, а связями: он ещё знал, что такое дом, но уже не мог назвать улицу; помнил детский смех, но не находил слова «сын»; ощущал обиду, не понимая, кто её причинил.

Он сопротивлялся. Не темноте — забвению. Пытался удержать два имени, повторял их мысленно, пока слова не превратились в бессмысленные звуки.

Егор. София.

Где-то очень далеко раздался голос кота:

— Я предупреждал не о том мире, Максим.

— О чём? — хотел спросить он.

Ответа не было.

Тьма сжалась. Вместо холодного стекла он почувствовал мокрую ткань на лице, резкий запах сырой земли и холодный воздух, царапающий горло. Тело оказалось маленьким, беспомощным, не умеющим подчиняться приказам. Он не знал, сколько оно уже пролежало здесь и почему так отчаянно хотело тепла.

Он попытался произнести два имени, за которые держался до последнего. Язык не слушался. Он даже не мог понять, куда исчезли слова.

Из горла вырвался плач младенца.

Его собственный.

Глава 7. Младенец у дороги

Дождь шёл третьи сутки, но только к вечеру стал похож на настоящий ливень.

На старой дороге между холмами вода успела съесть колеи, превратить низины в мутные озёра и обнажить камни, которые обычно прятались под землёй. Элдран Седой уже дважды пожалел, что не остался ночевать у мельника, и трижды — что вообще согласился идти в соседнюю долину. Но теперь возвращаться было дальше, чем добираться до Вейла.

Его левое колено отзывалось на каждый шаг тупой болью. Плащ давно промок, рука с посохом онемела, а в сумке лежали всего две сухие лепёшки и запечатанный свёрток с лекарством для деревенской повитухи. Если лекарство размокнет, придётся снова идти в соседнюю долину. Мысль об этом была хуже дождя.

У разрушенного придорожного святилища старик остановился. Сначала ему показалось, что в щели между камнями пищит раненая птица. Потом звук повторился — протяжный, надрывный, слишком человеческий.

Он постоял, прислушиваясь. В таких местах иногда оставляли приманки. Однажды разбойники посадили под мостом девчонку, чтобы путники останавливались помочь. Элдран тогда вытащил ребёнка, а трое мужчин ещё долго жалели, что выбрали именно эту дорогу. С тех пор он научился не доверять собственному состраданию раньше, чем осмотрится.

В грязи виднелись следы узких колёс. Два коня, судя по глубине отпечатков. Повозка остановилась у святилища, затем повернула обратно к тракту. Следы были свежими, но дождь уже сгладил края. Ни голосов, ни света в окрестностях не было.

— Если это ловушка, — сообщил Элдран мокрым кустам, — вы выбрали для неё совершенно неподходящую погоду.

Ответил ему новый плач.

Под обвалившимся каменным навесом стояла корзина. Её прикрыли серой тканью, придавили край двумя булыжниками, но ветер всё равно находил дорогу внутрь. На ткани не было ни герба, ни вышивки, ни знака родовой принадлежности. Внутри лежал младенец — мальчик с мокрыми тёмными волосами и стиснутыми кулачками.

Элдран сперва проверил, не спрятано ли что-нибудь под корзиной. Затем раздвинул складки ткани и приложил пальцы к шее ребёнка. Пульс был быстрым, дыхание слабым. Лоб горячим, щёки холодными. Такое сочетание старику не понравилось.

— Вот ведь дураки, — сказал он неизвестно кому. — Под таким дождём.

Мальчик открыл глаза и уставился на Элдрана. Старик поднёс ладонь к его щеке; ребёнок повернул голову вслед за теплом.

На мгновение Элдрану стало неуютно. Он отогнал ощущение. У голодного младенца не бывает намерений, которые можно прочесть по глазам. Бывают только взрослые, готовые выдумать их из-за усталости.

Он поставил посох между камнями и сложил пальцы. Над корзиной натянулся едва заметный Покров: капли, ударяясь о преграду, стекали по сторонам. Работа первого круга, которую он прежде выполнял не задумываясь. Сейчас рука дрогнула: после дороги даже такая мелочь потребовала усилия.

Защитить от воды — не значит согреть. Элдран развязал свой плащ, хотя сразу почувствовал, как холод вцепился в спину. Подложил под ребёнка сухую внутреннюю сторону, насколько мог, и завернул его вместе с корзиной. Плач оборвался, но не потому, что опасность миновала: младенец слишком устал.

— Не смей сейчас замолкать навсегда, — проворчал старик. — Я ещё не решил, что с тобой делать.

Он прижал мальчика к груди, спрятал лицо под полой плаща и пошёл быстрее. Корзину оставил под святилищем. Возвращаться за ней было некогда.

На третьем повороте мальчик закашлялся. Элдран остановился под деревом, откинул край ткани и увидел, что маленькое лицо побледнело. Он не умел определять, сколько времени осталось человеку по цвету губ. Когда-то умел — слишком давно, на войне, где приходилось решать, кого выносить первым. В памяти всплыли носилки из связанных копий, чужая кровь на рукавах, командир, требовавший не останавливаться ради раненых. Тогда Элдран подчинился. И всю оставшуюся жизнь находил для этого разумные объяснения.

Он прислонил посох к плечу и почти машинально потянулся к магии. Остановился. Он мог отвести воду Покровом, укрепить мостовую балку, сдвинуть тяжёлый камень, но не умел лечить переохлаждение прикосновением. Вместо заклинания он распахнул верх плаща и прижал свёрток ближе к своему телу, оставив лицо ребёнка открытым. Мальчик вздрогнул. Элдран ждал, пока не услышал ещё один вдох, потом второй.

— Прости, — сказал он тихо, хотя не знал, за что именно извиняется. За медлительность, за неумелость или за то, что только сейчас научился бояться за кого-то сильнее, чем за себя.

Он пошёл дальше, уже не считая шагов. Каждую минуту приходилось выбирать: бежать и трясти ребёнка на неровной дороге или идти осторожно, теряя драгоценное время. У него не было правильного решения. Только тяжесть на руках, которую нельзя было положить обратно.

Первые полмили ребёнок не двигался. Элдран ловил его дыхание сквозь собственную мокрую рубаху, прислушивался к каждому хрипу и думал о том, как легко человек привыкает к чужой беде, если она не смотрит ему в лицо. За последние месяцы на тракте стало больше брошенных телег, голодных собак и семей, которые просили не денег, а места у очага. Кто-то говорил о плохом урожае, кто-то — о новых сборах с северных земель. Старик знал лишь то, что беда редко приходит одна.

У перекрёстка он заметил женщину с вязанкой хвороста. Она отступила с дороги, увидев посох мага, а потом разглядела свёрток у него на руках.

— Это чей?

— Сейчас — мой груз. Если встретишь повитуху Марен, скажи, чтобы шла ко мне. Быстро.

Женщина не стала расспрашивать. Она бросила хворост под навес и побежала к деревне, подбирая юбку. Элдран почувствовал благодарность, но не успел её выразить.

Деревня Вейл появилась внизу, между двумя ручьями. Сорок с небольшим домов, мельница, кузница, деревянный мост и крыши, из которых поднимался дым. Место, где новости обычно распространялись быстрее, чем успевали произойти. Сегодня старик был этому рад.

У ворот собственного дома он едва не выронил ключ. Дверь разбухла от сырости и поддалась только с третьего удара плечом. Внутри пахло золой, сушёными травами и старой бумагой. Элдран положил ребёнка на широкую лавку, стянул с себя мокрый плащ и первым делом развёл огонь.

Мальчик зашевелился. Открыл рот, но вместо крика выдохнул короткий сиплый звук.

— Слышу, — сказал Элдран. — Ты прав. Медленно работаю.

Он нашёл чистую простыню, нагрел воду, проверил, не обожжёт ли она кожу, и осторожно вытер ребёнка. На правом плече обнаружилось крохотное тёмное пятно, похожее на родинку. Ни раны, ни метки клейма. Старик всё же запомнил его: если кто-нибудь объявится и потребует мальчика обратно, придётся задавать вопросы.

Марен вошла без стука, как входила всегда, когда подозревала, что хозяин способен умереть от собственного упрямства. За ней в дверях толпилась женщина с перекрёстка.

— Где он?

Элдран молча уступил место. Марен была невысокой, с грубыми красными руками и взглядом человека, который не привык тратить слова там, где нужны действия. Она положила ладонь ребёнку на живот, осмотрела глаза, губы, пальцы, послушала дыхание.

— Сколько пролежал на дороге?

— Не знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь меня, выживет ли он?

— Я ещё не спросил.

— Собирался.

Марен велела принести чистую ткань и попросила соседку разыскать кормящую мать. Элдран подал свёрток с лекарством, ради которого ходил в долину. Повитуха даже не взглянула на него.

— Потом. Сейчас мне нужна не твоя учёность, а тёплая комната.

— Комната тёплая.

— Пол холодный. Закрой ставню.

Он подчинился. Пока возился с заевшим крючком, за спиной послышался первый настоящий крик младенца — громкий, возмущённый, удивительно сильный. Элдран обернулся так резко, что ударился локтем о стену.

Марен коротко улыбнулась.

— Вот теперь у нас есть с кем спорить.

Марен попросила Элдрана выйти из комнаты. Он остался в дверях, пока она не пригрозила выгнать его посохом. На кухне старик обнаружил, что не помнит, куда положил сумку. Лекарство, ради которого он три дня мок под дождём, лежало на столе рядом с куском хлеба. Он смотрел на свёрток и не мог вспомнить, зачем вообще считал этот поход важным.

Из комнаты доносились короткие указания повитухи, шорох ткани, звяканье посуды. Элдран привычно пытался превратить их в признаки: если Марен говорит спокойно, значит, опасность миновала; если торопится, значит, ребёнку хуже. Но голос у неё оставался одинаковым. Наконец дверь приоткрылась, и Марен протянула ему мокрые пелёнки.

— Высуши. И не стой столбом.

— Скажи прямо, он будет жить?

— Прямо? Я не знаю. Ночью может подняться жар. Может не взять грудь. Может проснуться утром и орать так, что ты пожалеешь о своей доброте. Сейчас ему лучше. Это всё, что я могу обещать.

Элдран взял ткань. Ему хотелось потребовать большего, как когда-то требовали от него люди, уверенные, что маг обязан исправлять всякую беду. Но он знал цену таким требованиям. Ни одна сила не превращает вероятность в обещание. Он развесил пелёнки у очага, отодвинул от пламени и впервые за день позволил себе сесть.