Первый круг. Право чудовища. Том I

Сейчас он не мог вспомнить, почему был так уверен, что разговор вообще состоится.

Алина опустилась рядом. Её колени ударились о пол.

— Макс. Макс, посмотри на меня.

Он посмотрел. На её лице не было ни привычного раздражения, ни той усталой вежливости, с которой они разговаривали последние недели. Она выглядела так, словно сама не верила происходящему.

— Не закрывай глаза. Слышишь? Не закрывай.

Максим хотел ответить, что не собирается. Ему нужно было только немного полежать, чтобы прошла тошнота. Он не мог умереть здесь, среди разбросанной одежды и чужих ботинок. В холодильнике лежал ужин. В кармане куртки — пакет с деталями для корабля Егора.

«Я вернусь и посмотрю», — написал он сыну.

Он ведь вернулся.

Это почему-то было самым невыносимым.

В прихожей хлопнула дверь. Денис вышел встречать врачей или просто сбежал — Максим не различил. В квартире стало тише. Алина держала его ладонь обеими руками, но прикосновение почти не ощущалось.

— Прости, — сказала она. — Я не думала, что так получится.

Он попытался разжать пальцы. Не для того, чтобы оттолкнуть её. Ему хотелось проверить, способен ли он ещё хоть что-то решить сам.

Пальцы не разжались.

В памяти всплыла совсем другая рука: маленькая, тёплая, перепачканная клеем. Егор протягивал ему картонную деталь и спрашивал, где у корабля должен быть люк. Максим тогда торопился. Он сказал: «Потом». Сын кивнул так серьёзно, словно получил взрослое объяснение.

Максим увидел корабль почти целиком. Неровные иллюминаторы, серебристая бумага, синий фломастер на борту. Егор оставил свободное место для люка — чтобы папе тоже было что сделать.

Если он умрёт, мальчик будет ждать? Сколько дней? Кто скажет ему, что папа уже не придёт? И как объяснят Софии, почему нельзя больше звонить человеку, который всегда отвечал, пусть и не сразу?

Эти вопросы оказались сильнее боли.

Егор в последнее время задавал вопросы осторожно, как будто проверял прочность тонкого льда. Можно ли оставить свет в коридоре? Можно ли взять второй кусок пирога? Можно ли попросить папу посидеть рядом, если папа не слишком устал? Раньше Максим принимал эту вежливость за взросление. Теперь увидел в ней другое: мальчик научился заранее уменьшать свои желания.

София не умела так. Она забиралась к нему на колени без предупреждения, могла прервать разговор и потребовать посмотреть на рисунок. Иногда Максим раздражался и просил подождать пять минут. Она уходила, а через минуту возвращалась, уверенная, что пять минут уже прошли. Он вспоминал это и чувствовал такую острую нежность, что хотелось немедленно попросить прощения у обоих.

Но сказать «прости» детям означало бы сначала дожить до утра.

Он попробовал сосредоточиться на дыхании. Вдох. Пауза. Ещё вдох. Так он когда-то считал секунды, когда учил Егора не бояться прививок. «Смотри на меня, а не на иглу». Сейчас он сам смотрел на пятно краски и ждал, чтобы кто-нибудь сказал ему те же слова.

Он попытался вдохнуть глубже. Воздух словно застревал на полпути. Алина заметила это и громко назвала его имя. Максим видел, как движутся её губы, но звук внезапно отступил.

Вместо него пришла память о субботнем утре. Он стоял у двери с сумкой инструментов. Егор не плакал, не спорил. Только спросил, не мешает ли он папе работать, когда просит поиграть.

Максим тогда ответил правильно. Он сказал, что сын никогда ему не мешает.

А потом ушёл.

Ему хотелось вернуться в то утро не для того, чтобы отказать Серёге, не для того, чтобы заработать меньше. Он хотел хотя бы присесть перед мальчиком и сказать то же самое так, чтобы Егор поверил.

Из коридора донёсся голос незнакомой женщины. Спокойный, быстрый. Врач. Максим услышал обрывки вопросов: «Когда упал?», «Сознание терял?», «Не поднимайте». Кто-то осторожно коснулся его шеи.

— Максим, вы меня слышите? Моргните, если слышите.

Он моргнул.

— Хорошо. Не пытайтесь вставать.

Он хотел спросить, опасно ли это, но язык не слушался. Врач направила свет ему в глаза. Один глаз отозвался резкой болью. Другой — будто вовсе не принадлежал ему.

— Давление падает, — сказал кто-то за спиной.

Медики не обсуждали, кто виноват. Женщина у его головы коротко называла цифры, другой человек проверял пульс и закреплял что-то на руке. Эта деловитость успокаивала: здесь не было места ни оправданиям Дениса, ни объяснениям Алины, ни его собственным подозрениям. Было тело, которому требовалась помощь.

— Максим, если понимаете меня, попробуйте сжать пальцы, — сказала врач.

Он попытался. На секунду ему показалось, что большой палец шевельнулся. Врач заметила или сделала вид, что заметила.

— Хорошо. Мы рядом.

— Есть кому позвонить? — спросила врач. — Родным, кроме супруги?

Максим пытался произнести номер матери. Цифры всплывали не по порядку, и он впервые подумал, что за пределами квартиры тоже существуют люди, которые будут ждать его ответа. Мать звонила по воскресеньям. Он часто обещал перезвонить после смены и забывал.

— Не мучайтесь, — сказала врач, заметив движение губ. — Мы узнаем контакты. Сейчас смотрите на меня.

Он послушался. Женщина не знала ни о цветах, ни о Денисе, ни о субботнем корабле. Её интересовало только, удерживает ли он взгляд и понимает ли обращённую к нему речь. На несколько секунд Максим оказался не мужем, не отцом, не должником и не работником, которого все ждут. Просто человеком, которого пытаются спасти.

«Рядом» — удивительное слово. В нём не обещали, что всё закончится благополучно. Не требовали быть сильным. Просто сообщали, что в этой минуте он не один. Максим вдруг понял, как давно никто не говорил с ним так, ничего не ожидая взамен.

За спиной врача Алина отвечала на вопросы. Возраст. Аллергии. Принимает ли лекарства. На последнем она запнулась. Максим хотел напомнить про таблетки от давления, которые купил весной и почти перестал принимать. Он не помнил названия, зато помнил, где лежала коробка: за банкой кофе, на верхней полке. Алина не знала. И это почему-то было страшнее, чем её слёзы.

— Посмотрите в кухонном шкафу, — выдавил он, или ему только показалось, что выдавил.

Врач наклонилась ближе.

— Не напрягайтесь. Мы разберёмся.

Максим не понял, относились ли эти слова к нему. Внутри нарастало странное спокойствие, не похожее на облегчение. Скорее на усталость человека, который наконец перестал держать тяжёлую дверь.

Его всю жизнь учили быть надёжным. Отец говорил: мужчина отвечает за сказанное. Мать добавляла: не жалуйся, другим хуже. На первой работе начальник повторял: незаменимых нет, но на тебя можно положиться. И Максим старался. Он действительно любил быть тем, кто не подводит.

Пока однажды не обнаружил, что это качество стало для окружающих удобнее, чем он сам.

Он вспомнил, как в двадцать шесть продал мотоцикл. Хотел поехать к морю один, без маршрута, с ночёвками где придётся, но отдал деньги за ремонт детской. Тогда он подписал договор с покупателем без сожаления. Теперь пытался вспомнить, в какой момент начал вести счёт таким решениям.

Он вспомнил больное колено, обследование, которое отложил после очередного платежа по кредиту. Вспомнил пропущенный день рождения друга, недописанное заявление на отпуск, разговор с начальником, когда в очередной раз согласился заменить заболевшего сотрудника.

Ни один из этих поступков не был преступлением против самого себя. Страшнее было другое: он перестал спрашивать, чего хочет, ещё до того, как ему могли отказать.

Алина наклонилась к нему. Слёзы капнули на воротник его рубашки.

— Дети у мамы, — сказала она, словно отвечая на невысказанный вопрос. — С ними всё хорошо. Слышишь? Они у мамы.

Максим с усилием удержал её лицо в поле зрения.

Дети у бабушки. Хорошо. Значит, они не видели Дениса, не слышали крика и не увидят сейчас отца на полу.

Это было единственное настоящее облегчение за весь вечер.

За этой мыслью пришла другая, страшнее боли и крови: он так и не узнал правду.

Медицинские документы, осторожные ответы Алины, консультация врача, её телефон, который она отворачивала экраном вниз. Все эти дни Максим пытался решить задачу, у которой, возможно, не было решения без анализа ДНК. Он мог ошибаться. Мог быть отцом обоих детей. Мог не быть отцом ни одного. Он не знал.

А ведь любовь к ним не зависела от результата.

Егор оставался мальчиком, который засыпал с книгой на груди. София — девочкой, способной час спорить о том, почему луна следует за машиной. Максим помнил их первый шаг, первый испуг, бессонные ночи и запах мокрых волос после купания. Эти воспоминания не мог отменить никакой лабораторный бланк.

И всё же обман, если он был, менял что-то в нём самом. Он больше не понимал, где заканчивалась его собственная жизнь и начиналась история, которую за него сочинили другие.

— Я не хотела, чтобы так вышло, — прошептала Алина.

Он услышал в этих словах не оправдание и не признание. Только страх.

Раньше Максим немедленно принялся бы успокаивать её. Даже сейчас, лежа на полу, он на миг ощутил старый порыв: сказать, что всё будет нормально, что она не должна плакать, что он справится.

И впервые не захотел.

Врач что-то распорядилась. Его стали перекладывать. Мир накренился, синяя полоска между досками исчезла, и Максим понял, что теряет квартиру — не юридически, не в споре о собственности. Он теряет возможность ещё раз увидеть её обычной.

В гостиной остались детские рисунки. На кухне — чашка с отбитой ручкой, из которой он пил по утрам. Под батареей — носок Софии, который они искали неделю. В кармане куртки — детали для корабля.

Он хотел закричать, чтобы кто-нибудь забрал пакет и передал Егору. Чтобы не выбрасывали его вместе с чеками и пустыми упаковками. Чтобы мальчик понял: папа всё-таки помнил.

Из груди вышел слабый звук.

— Не разговаривайте, Максим, — сказала врач. — Берегите силы.

Силы. Ему всю жизнь говорили беречь силы, а затем просили отдать ещё немного.

Он почувствовал, как под ним заскрипели носилки. У самого уха щёлкнул ремень. Потолок поплыл назад. В дверном проёме стояла Алина, прижимая ладонь ко рту. Дениса нигде не было видно.

Максим попытался удержать в памяти её лицо, но вместо него возникло лицо Егора в субботнее утро. Мальчик смотрел не сердито. Он смотрел так, будто уже учился не ждать.

«Не надо было учить его этому», — подумал Максим.

Лифт ехал медленно. Кто-то придерживал дверь. С лестничной площадки пахло краской и чужим ужином. Врач задавала вопросы, на которые он уже не мог ответить. В какой-то момент он понял, что не чувствует ног.

Страх вернулся сразу, целиком.

Он не хотел умирать.

Когда двери лифта разошлись, в подъезде стояла соседка с пятого этажа. Максим узнал её по рыжему шарфу. Они много лет здоровались у почтовых ящиков, однажды вместе вытаскивали застрявшую коляску из сломанного лифта. Женщина отступила к стене, увидев носилки, и прикрыла рот ладонью.

Он хотел сказать ей, чтобы она не смотрела так. Через час она расскажет кому-нибудь, что соседа увезли, а утром во дворе появятся версии: драка, инфаркт, несчастный случай. Люди будут произносить его имя так, словно оно принадлежит человеку, которого уже можно обсудить в прошедшем времени.

На улице пахло мокрым асфальтом. Свет фонаря резал глаза. Максим различил очертания припаркованных машин и внезапно вспомнил, что оставил свою у соседнего дома. На пассажирском сиденье лежал чек из магазина. Если завтра кто-нибудь станет искать ключи, их найдут в кармане куртки. Если станут искать его самого — уже будут знать, где он.

Ему хотелось удержать мир на месте, заставить фонарь светить так же, машины стоять так же, соседку вернуться к своим покупкам. Будто, если ничего вокруг не изменится, не изменится и то, что произошло с ним.

Не хотел оставлять детей с вопросами, на которые никто не сможет ответить. Не хотел, чтобы его последним разговором с Алиной стал крик. Не хотел, чтобы мужчина, которого он почти не знал, оказался последним человеком, прикоснувшимся к нему до падения.

И всё-таки страх не превращался в раскаяние. Максим не находил в себе желания простить или понять. Ему хотелось ещё одного утра. Одного часа. Возможности выбрать иначе.

Скорая тронулась. Сирена завыла где-то далеко, будто в другом городе. Максим видел свет над собой: белую полоску, которую пересекали тени чужих рук.

— Максим, держитесь. Слышите меня?

Он слышал. Слова уже не складывались в смысл.

Перед ним возникла простая картина: пустая дорога к морю, мотоцикл, ветер под воротником. Та жизнь, которой не было. Затем — детский смех на заднем сиденье машины. Та жизнь, которая была. Ни одну из них он не хотел обменивать на другую. Он хотел невозможного: чтобы обе принадлежали ему.

Внутри вспыхнула злость. Не яркая, не громкая — упрямая, как последний уголёк под золой.

Он больше не желал быть человеком, который сначала выясняет, чего ждут остальные, а потом решает, сколько ему позволено оставить себе. Но и эта мысль ещё не делала его чудовищем. В ней было слишком много боли, слишком много любви, которую он не успел выразить.

Злость отступила так же внезапно, как возникла. Максим не думал о мести. Он всё ещё хотел домой — к детям, к незакреплённому люку на картонном корабле, к самому обыкновенному утру.

Врач сжала его плечо. Чужие голоса ускорились. Кто-то назвал цифры, которые Максим не понял.

Он представил Егора у стола. Мальчик держит маленький картонный люк и ждёт, когда отец покажет, как его закрепить. Максим протянул руку — уже не в машине, а в этой последней, невозможной картине. Ему показалось, что пальцы почти коснулись картона.

«Прости, что заставил тебя ждать».

Он не знал, сказал ли это вслух.

А потом память сделала жестокий поворот. Всплыл не сын, не жена и не дорога к морю, а он сам — мальчишка, который когда-то хотел быть счастливым без всякого разрешения. Он не просил многого. Просто верил, что его жизнь принадлежит ему.

Максим попытался ухватиться за это чувство.

Если бы ему дали начать заново, он не стал бы снова мерить свою ценность количеством чужих проблем, которые сумел решить. Он хотел бы выбирать. Отказывать. Ошибаться по собственной воле. Любить, не превращая любовь в счёт, по которому обязан платить до конца дней.

Но в последние секунды страх исказил желание. Там, где ещё недавно было «хочу иметь право», появилось другое, гораздо более жёсткое: «не позволю никому отнять».

Он не успел заметить разницу.

Он не думал об Алине и Денисе. Ему хотелось только одного: чтобы больше никто не мог решить за него, увидит ли он следующее утро.

На работе ломались даже исправные механизмы; дома самые близкие люди могли оказаться чужими. Раньше Максим мирился с тем, что нельзя предусмотреть всё. Теперь он цеплялся за невозможное: если бы ему хватило власти, чужая ошибка никогда больше не решала бы его судьбу.

Это была ещё не убеждённость, только соблазн. Он возник из страха и оказался удивительно похож на надежду.

Максим попробовал вспомнить голос Егора, не слова, а именно голос: как тот растягивал гласные, когда увлекался рассказом, как шептал после отбоя, чтобы не разбудить сестру. Память не подчинилась. Вместо голоса пришёл образ пустого стула за кухонным столом. Он испугался, что уже начинает забывать самое важное, хотя ещё жив.

Он мысленно перечислил то, что знал наверняка. У Егора на правом локте маленький шрам после велосипеда. София не ест помидоры, но любит томатный суп, если не говорить, из чего он приготовлен. У Алины, когда она волнуется, холодеют ладони. Все эти знания принадлежали ему, и никто не мог отнять прожитых с ними лет. Даже если он больше никогда их не увидит.

Он захотел произнести имена детей вслух. Один раз, чтобы они остались в мире не только в его голове. Но губы не двигались. И тогда он впервые по-настоящему испугался не смерти, а того, что его последняя мысль окажется не о них.

«Больше никогда, — подумал Максим. — Никогда не отдам свою жизнь в чужие руки».

Свет над носилками вытянулся в тонкую белую нить.

Потом погас.

Но темнота не пришла.

Глава 6. Кот между мирами

Он открыл глаза и не увидел потолка.

Это было первым, что показалось неправильным. Последним, что Максим помнил, был свет над носилками: вытянутая белая полоса, расплывавшаяся над лицами людей. Он пытался удержать её взглядом, как будто от этого зависело, останется ли он там, где был. Теперь над ним висели звёзды. Ни одна не мерцала.

Максим лежал на спине. Под ладонями была холодная гладкая поверхность. Он перевернулся на бок, ожидая боли в затылке, тошноты, тяжести в груди. Ничего. Пальцы послушно сжались. Ноги слушались тоже. Даже дыхание было ровным — только он не мог вспомнить, когда вдохнул в последний раз.

Он сел.

Под ним простиралась чёрная равнина, похожая на стекло после дождя. Она отражала звёзды, но не его самого. В нескольких шагах начиналась темнота, в которой невозможно было различить ни горизонта, ни расстояния.

— Нет, — сказал Максим.

Голос прозвучал так отчётливо, что он вздрогнул. В больнице слова застревали у него в горле. Здесь каждое было на месте.

Он поднялся, сделал шаг и остановился. На чёрной поверхности не осталось следа.

— Я умер.

— Приятно иметь дело с человеком, который умеет делать выводы.

Голос раздался сзади. Максим резко обернулся.

На невысокой каменной колонне сидел чёрный кот. Не домашний толстяк и не уличный зверь с порванным ухом — длинный, узкий, с шерстью, в которой не отражался свет. Его глаза были жёлтыми, но зрачки оставались тонкими даже под неподвижными звёздами. Хвост медленно двигался из стороны в сторону.

Максим оглянулся, надеясь увидеть человека, которому принадлежал голос.

— Я здесь один? — спросил он.

— Уже двое. Если считать тебя.

Кот разомкнул пасть. Слова прозвучали без усилия, без комического подражания человеческой речи. Максиму стало холоднее, чем от камня под ногами.

— Ты говоришь.

— И ты тоже. Пока это не произвело на меня особенного впечатления.

— Кто ты?

Кот опустил хвост.

— Вот это хороший вопрос. Обычно сначала спрашивают, где находятся. Потом — можно ли вернуться. И только после долгой, утомительной истерики интересуются собеседником.

— Я спросил, кто ты.

— Проводник. Не имя. Работа.

Максим медленно выдохнул. Он ожидал увидеть что угодно: свет в конце коридора, лица родителей, врачей, которые снова велят не закрывать глаза. Разговаривающий кот не входил даже в список невероятного.

— Значит, это сон.

— Ты уже назвал происходящее смертью. Держись одной версии, иначе нам обоим придётся начинать заново.

Максим присел и коснулся поверхности. Холод был настоящим. Ноготь скользнул по стеклу, не оставив царапины.

— Что это за место?

— Промежуток.

— Между чем и чем?

— Между тем, что с тобой произошло, и тем, что ещё может произойти.

— Ад?

— Ты разочаруешься, если я скажу, что у нас нет огня, вил и очереди к котлам?

— Мне всё равно, чем ты меня разочаруешь.

— Враньё. Тебе очень многое не всё равно.

Кот произнёс это негромко. Максим вспомнил белый рукав врача, запах пластика в машине скорой помощи, телефон, который никто не дал ему подержать. Вспомнил Егора. Ножницы с тупыми концами, лист картона, неправильно нарисованный иллюминатор.

Он попытался вызвать в памяти лицо сына — и испугался: сначала пришёл только голос.

— Мне нужно к детям.

Кот не ответил сразу. Его хвост застыл, как стрелка часов.

— Только что ты был уверен, что возвращаться некуда.

— Я такого не говорил.

— Ещё нет. Но собирался. Это у людей заметно заранее.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Максим шагнул к колонне.

— Если ты можешь вернуть меня, говори сразу. Если нет — перестань изображать загадку.

— Какое удивительное доверие к существу, которого ты встретил меньше минуты назад.

— Ты первый, кто здесь разговаривает.

— И поэтому обязан исполнить просьбу?

Максим хотел ответить грубо. Вместо этого почувствовал, как сжимаются пальцы. Он слишком хорошо знал эту привычку: сначала требовать, потом спорить, затем извиняться, когда выяснится, что собеседник ничем не обязан.

— Я не знаю, что ты можешь, — сказал он. — Скажи хотя бы, жив ли я.

— В прежнем смысле — нет.

Слова не ударили. Они легли куда-то глубже, туда, где уже не было боли.

— А Егор и София?

— Живы. На момент, когда твоя жизнь оборвалась.

— Почему «на момент»?

— Потому что я не собираюсь обещать тебе то, чего не знаю. Ты должен оценить такую редкость.

Максим отвернулся. Чёрная равнина оставалась одинаковой со всех сторон. Он представил утро в квартире матери Алины: Егор проснётся раньше всех, попросит телефон, потом спросит, когда приедет папа. София потянется за чашкой двумя руками. Кто-то из взрослых будет подбирать слова.

Ему стало трудно стоять.

— Они не должны узнать вот так.

— Как именно?

— Что я просто не вернулся.

— Умершие редко выбирают способ сообщить о себе.

Максим резко повернулся.

— Если тебе интересно смотреть, как люди мучаются, найди другого.

Кот не оскорбился. Он даже не моргнул.

— Я не заставлял тебя вспоминать детей. Ты сделал это сам.

На поверхности у ног Максима появилась светлая полоска. Сначала он решил, что это трещина, но она расширилась, и в глубине возникло изображение: кухонный стол, залитый утренним светом. На нём стояла кружка с отколотой ручкой. Рядом лежал незаконченный бумажный корабль.

Максим бросился к изображению и упал на колени.

— Егор?

Картинка не отозвалась. За столом никто не сидел. Свет был неподвижным, как звёзды.

— Это сейчас? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты понял разницу между памятью и дверью. Ты можешь смотреть на то, что у тебя было. Это не значит, что ты можешь войти.

Максим ударил ладонью по стеклу. Изображение исчезло. Ни звука, ни трещины.

— Ты издеваешься.

— Я объясняю. Люди часто путают эти занятия, когда ответ им не нравится.

Кот спрыгнул с колонны. Его лапы не издали ни звука. Он оказался ближе, чем Максим ожидал, и вдруг показался не больше обычного дворового кота. От этого стало ещё страшнее.

— Чего ты хочешь от меня?

— Узнать, что ты попросишь, когда перестанешь просить невозможного.

— Верни меня.

— Невозможно.

— Дай им узнать, что я их любил.

Кот впервые отвёл взгляд.

— Я не посыльный. И не стану выдавать тебе утешительную ложь о том, что все слова обязательно доходят до адресата.

Максим молчал. Это было жестоко — и почему-то убедительнее обещания.

— Значит, всё? — спросил он.

— Твоя прежняя жизнь закончилась. Это не то же самое, что «всё».

Максим вспомнил последние минуты. В них было много страха и мало ясности. Он пытался не думать о том, как Денис положил руки ему на грудь. Пытался не слышать Алину. И всё же мысли возвращались не к толчку, а к собственным обещаниям: на выходных, в следующем месяце, после отчёта, когда станет легче.

Он столько раз переносил жизнь, словно у неё имелся запасной календарь.

— Если я не могу вернуться, — произнёс он, — что ты предлагаешь?

— Другую жизнь.

Максим поднял голову.

— В другом месте?

— Да.

— С тем же телом?

— Нет.

— С памятью?

— Не всей сразу. Память плохо переносит некоторые виды начала.

— И что взамен?