Первый круг. Право чудовища. Том I

— А сыну ты что обещал закончить?

Ответить было нечего. Максим спустился по лестнице, открыл навигатор и увидел два часа дороги в одну сторону. Он всё равно нажал «Поехали».

У ворот склада охранник долго сверял пропуск с номером автомобиля. Максим стоял под моросящим дождём и слушал, как капли стучат по крыше. Впервые за день он подумал не о том, что ему мешают работать, а о том, сколько раз сам выбирал работу, когда можно было остановиться.

Он написал Алине: «Перепутали оборудование. Еду за заменой. Задержусь». Слово «прости» добавил не сразу. Ответ пришёл через несколько минут: «Дети дома. Егор занимается кораблём».

Максим прочитал ответ Алины ещё раз. Ни одного упрёка. От этого стало тяжелее.

К полудню Максим уже ехал по объездной. На светофоре телефон показал фотографию корабля: Егор закрепил опору скотчем. Подпись была короткой: «Я сделал».

Максим хотел позвонить, но движение тронулось. Он положил телефон экраном вниз на соседнее сиденье.

«Молодец. Вечером посмотрю», — написал он, остановившись у склада поставщика.

Ответа не было.

Обратная дорога заняла больше времени: на трассе перевернулся грузовик, и машины ползли по одной полосе. Максим несколько раз смотрел на часы, хотя от этого пробка не двигалась быстрее.

К шести вечера двигатель наконец установили. Серёга запустил систему; вентиляционные решётки зашумели ровно. Управляющий склада подписал акт, но деньги обещал перечислить только в понедельник — после проверки бухгалтерией.

— Заплатят в понедельник, — сказал Серёга. — Если не придумают ещё что-нибудь.

— У нас подписанный акт.

— У меня за комнату завтра срок. Хозяйке акт не покажешь.

Максим снял перчатки. Весь день он уговаривал людей соблюдать договорённости. Теперь перед ним стоял человек, которому от его принципов не стало легче.

— У меня есть восемь тысяч, — сказал он. — Переведу сейчас. Вернёшь после расчёта.

Серёга посмотрел на него так, будто не понял.

— Ты ведь ради денег приехал.

— Знаю.

— И что дома скажешь?

Максим убрал телефон в карман.

— Правду. Только она опять никому не понравится.

Серёга молча помог сложить инструменты. Они не спорили. И всё же Серёга не смотрел ему в глаза.

✦ ✦ ✦

В подъезде пахло мокрой шерстью и чьим-то ужином. Максим поднялся пешком: лифт снова не работал. На третьем этаже он остановился, увидев вторую фотографию от Егора. Теперь у корабля стояли все четыре опоры, а на боку было неровно написано: «ОРБИТА».

Он увеличил снимок. Подпись сына была всего из двух слов: «Сам доделал».

Максим задержал палец над клавиатурой. Любой ответ казался оправданием.

Он набрал: «Прости, что меня не было. Завтра поговорим о корабле». На этот раз отправил, не обещая часа, которого не мог гарантировать.

Дома было тихо. София спала, обняв мягкого зайца. Егор лежал лицом к стене; рядом на тумбочке стоял картонный корабль. Максим осторожно поправил отклеившийся угол фольги. От этого движения одна из опор покосилась. Он убрал руку, испугавшись испортить то, что сын сделал без него.

Алина сидела на кухне с кружкой остывшего чая.

— Поели? — спросил Максим.

— Дети — да.

— Я хотел позвонить.

— Ты звонил. В обед.

Он сел напротив. На столе лежал чек из клиники, сложенный пополам.

— Всё нормально с анализами?

— Результаты через несколько дней. Врач сказал, ничего срочного.

— Егор как?

— Кровь сдал спокойно. Только всё спрашивал, успеешь ли ты посмотреть корабль.

Максим положил на стол телефон.

— Мне задержали оплату. Я ещё Серёге перевёл часть своих денег. Ему за жильё надо.

Алина долго смотрела на него.

— Значит, сегодня ты не заработал ничего?

— Заплатят в понедельник.

— А если не заплатят?

— Заплатят.

— Ты всегда так говоришь.

Он хотел возразить. Вместо этого подвинул к себе чек, расправил сгиб и прочитал сумму. Не такую большую, чтобы из-за неё стоило ссориться. Достаточно большую, чтобы завтра снова согласиться на работу.

— Я знал, что Егор будет ждать, — сказал он наконец. — И всё равно уехал.

Алина опустила глаза к кружке. Это признание было первым за долгое время, которое она могла бы принять. Но между ними уже накопилось слишком много несказанного.

— Может, хотя бы перестанешь решать один, — ответила она.

Максим кивнул. Он хотел спросить, что она сама скрывает от него, но вопрос прозвучал бы как обвинение. А он пришёл домой поздно, с пустыми руками и новым обещанием, которого ещё не дал вслух.

На столе загорелся экран её телефона. Алина накрыла его ладонью. Максим заметил движение. Он не увидел имени и не попросил показать сообщение.

В спальне Алина легла первой. Максим долго стоял у окна, глядя на освещённые окна соседнего дома. На одном подоконнике горела гирлянда, хотя до Нового года оставалось далеко. Кто-то заранее решил устроить праздник и, наверное, сумел прийти домой вовремя.

Он вошёл в детскую ещё раз. Егор не спал: глаза блестели в полоске света из коридора.

— Ты видел? — спросил мальчик, не поворачиваясь.

— Корабль? Видел. У тебя получилось лучше, чем я предлагал.

— Люк я не сделал. Ты говорил, покажешь.

Максим присел на край кровати. Пружина тихо скрипнула.

— Я говорил. И не приехал.

Егор подтянул одеяло к подбородку. — Мам сказала, ты зарабатываешь нам на квартиру. Если я буду меньше просить, тебе не придётся столько работать?

Максим открыл рот и ничего не сказал. Он ожидал обиды, каприза, даже крика. Но сын предлагал отказаться от желаний, будто в их семье это была обязанность самого младшего.

— Нет, — ответил он. — Ты не должен ничего убирать из своей жизни, чтобы мне было удобнее. Я взрослый. Это я должен разобраться.

— А ты разберёшься?

Вопрос был задан без вызова. Егор просто хотел знать.

— Не знаю, — сказал Максим. — Но завтра утром мы хотя бы поговорим. И ты покажешь, как придумал опоры.

— Только не буди меня рано. Я устал ждать.

Максим кивнул и вышел, прикрыв дверь до щели. На кухне горел экран телефона Алины. Она убрала его, едва он появился. Максим заметил это, но не стал спрашивать: он боялся услышать ответ, после которого пришлось бы что-то менять немедленно.

Они легли рядом, не поссорившись. Утром каждый сможет назвать это спокойным вечером. Ни один не назовёт его хорошим.

Глава 3. Чужая кровь

Одиннадцать дней после той субботы Максим прожил так, будто ничего не случилось.

Это было неправдой. Случилось слишком многое, просто ничего из этого нельзя было назвать событием. Егор перестал просить его помочь с кораблём. Алина перестала спрашивать, во сколько он вернётся. София по-прежнему встречала его у двери, но теперь иногда сначала заглядывала за спину, словно ожидала увидеть кого-то ещё.

На одиннадцатый день Максим обнаружил в кармане рабочей куртки маленькую пластиковую фигурку космонавта. Она осталась там с той пятницы, когда он покупал молоко и макароны. У фигурки была трещина на шлеме: вероятно, он придавил её связкой ключей. Максим поставил космонавта на приборную панель служебного фургона и почти сразу убрал в бардачок. Почему-то стало стыдно, хотя никто этого не видел.

Вечером он вернулся раньше обычного. На лестничной площадке соседка возилась с коляской, пытаясь поднять её на две ступени. Максим подхватил передние колёса.

— Спасибо, — сказала она. — Вечно этот лифт. Ваши-то дома?

— Наверное.

— Егор сегодня такой серьёзный шёл. Спросила, как дела, а он сказал: «Нормально». Как взрослый.

Максим помог поднять коляску и ещё минуту стоял перед дверью квартиры. Соседка не сказала ничего особенного. Но слово «взрослый» прозвучало как обвинение.

Дома пахло разогретой гречкой. На кухонном столе лежали школьные тетради Егора, рядом — листок с рисунком корабля, у которого не хватало одного крыла. София спала. Алина сидела у окна, подсвеченная экраном телефона. Увидев мужа, перевернула аппарат лицом вниз.

— Рано сегодня.

— Отпустили. Где Егор?

— У себя. Завтра контрольная.

— По чему?

— По математике, Максим.

Она сказала это не сердито. Скорее удивлённо, как говорят человеку, который спрашивает дату собственного рождения.

Максим снял куртку, вымыл руки и постучал в детскую. Егор сидел за столом и выводил карандашом столбик чисел.

— Можно?

— Ты уже вошёл.

— Справедливо.

Максим присел на край кровати. На шкафу стоял картонный корабль. Крыло всё ещё держалось на синем скотче, иллюминаторы были вырезаны неровно, зато нос Егор аккуратно покрасил серебристой краской.

— Классно получилось.

— Не доделал.

— Вижу. Может, в воскресенье…

— Пап, не надо.

Карандаш замер над тетрадью.

— Чего не надо?

— Говорить про воскресенье. Если сможешь — тогда скажешь.

Максим хотел возразить, что взрослые не всегда могут выбирать, но мальчик снова склонился над задачей. Спорить пришлось бы не с обидой, а с выводом, который ребёнок уже сделал.

— Ладно, — сказал Максим. — Покажешь, что решаешь?

Егор подвинул тетрадь. Они разобрали две задачи. На третьей Максим ошибся в вычислении и сын молча зачеркнул его ответ. Это неожиданно рассмешило обоих. Смех длился недолго, но после него Максим смог дотронуться до плеча мальчика, не чувствуя, что просит прощения прикосновением.

Когда он вышел, Алина уже убирала со стола.

— Он молодец, — сказал Максим.

— Я знаю.

— Не обязательно так отвечать.

— А как? Ты заметил, что он молодец. Я должна обрадоваться?

Максим открыл рот и закрыл. Спор возникал из ничего, но оба уже знали дорогу к нему.

— Я не за этим пришёл, — сказал он.

— Ты пришёл домой. Этого достаточно.

Он услышал усталость в её голосе. Когда-то он умел отличать усталость от равнодушия. Теперь не был уверен.

В спальне его телефон показал три процента заряда. Кабель остался на работе; второй, с надломленной изоляцией, давно выбросили. Максим заглянул на кухню.

— У тебя зарядка где?

— В сумке, наверное. Посмотри в боковом кармане.

Сумка стояла на стуле у прихожей. Максим расстегнул молнию, нашёл косметичку, связку ключей, упаковку влажных салфеток. Зарядки не было. Зато под прозрачным файлом, застрявшим между подкладкой и кошельком, белели листы с печатями лаборатории.

Он вытащил файл, чтобы проверить, не лежит ли кабель под ним.

Первый лист был обычным анализом крови Егора. Максим увидел фамилию, дату рождения, несколько столбцов с цифрами. Второй принадлежал Софии. Дети недавно проходили обследование в клинике — Алина упоминала об этом вскользь. Максим тогда спросил, дорого ли обошлось, и получил короткий ответ: «По полису».

Он уже собирался убрать бумаги, когда взгляд зацепился за отдельную строку.

«Группа крови: B (III)».

У Егора.

Следующий бланк: «AB (IV)».

У Софии.

Максим перечитал строки. Ему не нравилось, когда медицинские документы становились загадкой. Сначала он решил, что перепутал обозначения. Затем вспомнил свою группу: O (I), резус положительный. У Алины, насколько он помнил по карте беременности, A (II). Она шутила, что они с ним даже в этом «не совпадают».

Он положил оба листа на стол и открыл поиск в телефоне. Страница загрузилась со второй попытки. Батарея мигнула красным.

Обычная схема наследования группы крови по системе ABO была достаточно простой. Если у одного родителя первая группа, а у другого вторая, у ребёнка обычно возможны первая или вторая. Третья и четвёртая в такую схему не укладывались.

Максим прочитал объяснение ещё раз. Потом нашёл статью медицинской лаборатории. Потом — обсуждение, где люди с уверенностью доказывали друг другу противоположное. Среди комментариев встречались слова «редкий фенотип», «ошибка типирования», «трансплантация», «лабораторный сбой». Он не понимал половины терминов, но понял главное: два бланка не давали права вынести приговор. Они давали повод проверять.

Телефон выключился.

В прихожей щёлкнул выключатель.

— Нашёл? — спросила Алина.

Максим поспешно собрал листы. Бумага зашуршала слишком громко. Он боялся спросить — и ещё больше боялся услышать ответ.

— Нет. Наверное, у тебя в машине.

— Ты же на машине, Макс.

— Тогда завтра посмотрю.

Она прошла мимо него к ванной. Максим стоял с файлом в руках и смотрел на закрытую дверь. Потом аккуратно вернул бумаги в сумку, точно в том порядке, в каком они лежали.

Ночью Максим почти не спал. Он снова открывал результаты анализов и искал ошибку: перепутанные пробирки, чужой бланк, неверно запомненная группа крови Алины. Под утро дошёл до редких генетических особенностей. Каждое объяснение казалось возможным, пока он не пытался приложить его к документам.

Под утро он вспомнил, как держал новорождённого Егора. Мальчик тогда был красным, сморщенным, с крошечной царапиной у виска. Максим боялся даже поправить одеяло. Алина смеялась над его осторожностью. Воспоминание оказалось настолько живым, что он разозлился на себя: какие ещё доказательства ему нужны, если он помнит первый крик сына?

Но память о рождении не отвечала на вопрос о крови. И кровь, если подумать, не отвечала на вопрос о том, кто растил ребёнка.

Утром он записал свои и Алиныны группы на обороте старого чека, затем разорвал бумагу и выбросил. На работе дважды перепроверил ведомость материалов, ошибся в простом расчёте и выслушал от Сергея замечание, на которое обычно ответил бы спором.

— Орлов, ты со мной?

— Со мной.

— Тогда объясни, почему в накладной семьдесят метров кабеля, а на объект ушло девяносто.

Максим посмотрел на лист. Разница была очевидна.

— Я перепутал графы. Исправлю.

Сергей снял очки.

— Ты болеешь?

— Нет.

— Тогда выспись. Мне нужен ты, а не человек, который смотрит сквозь цифры.

Максим впервые за долгое время не стал напоминать, сколько часов работал. Он просто забрал накладную и исправил ошибку.

После обеда он позвонил в лабораторию. Девушка на линии объяснила, что результаты выдаются по данным пациента, а вопросы биологического родства по группе крови не решаются. При сомнениях в правильности анализа можно обратиться за повторным исследованием. Для установления родства существует генетическая экспертиза с определёнными правилами забора образцов и согласия.

— А если группа крови вообще невозможна? — спросил Максим.

— Я не могу оценивать конкретные результаты по телефону. Обратитесь к врачу, пожалуйста.

Он поблагодарил её. На секунду ему захотелось потребовать, чтобы девушка сказала что-нибудь окончательное. Вместо этого он записал адрес клиники.

Вечером он дождался, пока дети уснут, и поставил перед Алиной пустую кружку. Так они обычно начинали разговор о деньгах: чайник, счета, две чашки и попытка не повышать голос.

— Ты помнишь, какая у тебя группа крови? — спросил он.

— Вторая. Кажется. А что?

— В детских анализах указаны третья и четвёртая.

Она посмотрела на него, не сразу поняв, почему он говорит об этом таким тоном.

— И что теперь? У них что-то нашли?

— Нет. Я пытался разобраться в наследовании. Но мог перепутать твою группу, а лаборатория — ошибиться. Нужна карта беременности или старый анализ.

— Ты полез в мою сумку?

— Искал зарядку. Бумаги лежали в файле.

Алина отодвинула кружку. Её пальцы оставили на стекле стола влажный след.

— Ты проверяешь, твои ли это дети?

Максим долго смотрел на неё. В соседней комнате София что-то сказала во сне, и он невольно прислушался.

— Я пытаюсь понять, что написано в анализах. И почему я узнаю об этом случайно.

— Не делай из меня дуру, Макс.

— Тогда помоги разобраться. У тебя сохранился документ с группой крови?

— У мамы могла остаться папка. Я посмотрю.

Он услышал не отказ, но и не обещание. Прежде он счёл бы такую неопределённость мелочью. Теперь хотел записать её слово в слово, будто позднее оно могло стать уликой.

— Давай завтра, — сказала Алина. — Я устала.

— Хорошо.

Максим произнёс это слишком быстро. Ему хотелось закончить разговор, пока он ещё способен произнести «хорошо» без ненависти.

За ужином на следующий день Егор рассказывал о контрольной. Максим поймал себя на том, что рассматривает форму его ушей, будто искал знакомый чертёж. Ему стало стыдно. Он заставил себя слушать задачу, которую сын решил неправильно, и помог найти ошибку.

Ночью Максим перебрал семейную папку. Его донорская карточка подтверждала первую положительную группу. Документа Алины там не было. Среди справок нашёлся снимок из роддома: Егор в одеяле, сам Максим в одноразовом халате, улыбающийся так широко, что лицо казалось чужим. Он не стал искать сходства. На фотографии было другое доказательство — того, что он был рядом.

Утром Алина сообщила, что не нашла свою старую карту. Максим предложил вместе запросить сведения в клинике. Она ответила: «Потом». Он записался к врачу один — не для установления отцовства, а чтобы узнать, какие выводы вообще допустимы из увиденных цифр.

На консультацию Максим пришёл один. Он заранее записал вопросы в заметках, но, оказавшись перед врачом, неожиданно спросил совсем другое:

— Скажите, если человек ошибся, когда запоминал группу крови жены, он может потом всю жизнь считать, что знает её?

Врач, женщина лет пятидесяти с усталым внимательным лицом, не стала улыбаться.

— Группу крови — вполне. Люди путают резус, старые записи, даже собственные анализы. Покажите, что у вас есть.

Максим разложил на столе копии двух детских бланков и свою донорскую карточку. Оригиналы он не взял: мысль ещё раз тайком рыться в Алиной сумке казалась невыносимой, хотя однажды он уже это сделал.

Врач посмотрела на документы и попросила уточнить группу матери. Он признался, что помнит её только по разговору во время первой беременности.

— Значит, сейчас у нас нет исходных данных, — сказала она. — И даже когда они будут, выводы о родстве не следует делать по такой таблице из интернета. Есть редкие варианты, есть ошибки определения, есть обстоятельства, которые мы с вами не знаем. Для медицинского вопроса — повторное типирование по показаниям. Для вопроса об отцовстве — отдельное генетическое исследование, с корректным забором и оформлением. Это разные задачи.

— А если я не хочу, чтобы дети узнали?

— Тогда начните с разговора со взрослым человеком. Я не могу дать вам способ обойти этот разговор.

Его задело не содержание ответа, а то, как спокойно она его произнесла. Максим привык к задачам, которые можно решить руками: снять кожух, найти обрыв, заменить узел. Здесь он просил инструкцию, как не причинить боль, и такой инструкции не существовало.

В регистратуре он взял памятку о генетическом исследовании родства, сложил вчетверо и убрал в карман. Сдать такой анализ тайком значило бы переступить черту, которую он ещё вчера считал немыслимой. Он не записался. От этого решения не стало легче: оно лишь оставило его наедине с вопросом.

На выходе он увидел в коридоре мальчика с пластырем на локте. Тот держал мать за рукав и спрашивал, дадут ли ему мороженое за храбрость. Максим подумал о Егоре: сын уже не просил наград за уколы. Он просто терпел, как взрослый. И снова возникло неприятное чувство, будто в доме что-то менялось, пока Максим ездил по объектам, а он замечал перемены только по следам.

В тот вечер он забрал Егора с дополнительных занятий. Обычно это делала Алина. Сын вышел последним, с рюкзаком, висевшим на одном плече, и сначала не поверил, что отец приехал именно за ним.

— Мама заболела?

— Нет. Я смог пораньше.

— А, — сказал Егор. — Круто.

Они пошли пешком через сквер. На мокрых дорожках лежали листья, фонари ещё не включили. Егор рассказывал, как одноклассник пытался запустить бумажную ракету с помощью двух резинок, но та попала в учительский стол. Максим смеялся, задавал вопросы и почти успел забыть, зачем пришёл. Потом сын спросил:

— Пап, вы с мамой разводитесь?

Максим остановился так резко, что Егор прошёл ещё два шага.

— С чего ты взял?

— Вы думаете, я маленький? Вы теперь, когда разговариваете, перестаёте, если я захожу.

Максим хотел сказать, что всё хорошо. Эта фраза уже поднималась к горлу — привычная, удобная, безответственная.

— Мы с мамой кое о чём спорим, — произнёс он вместо этого. — Это взрослый спор. Тебе не нужно его решать.

— Но вы разведётесь?

— Я не знаю, что будет, Егор. Я знаю, что мы оба тебя любим.

Мальчик посмотрел в сторону детской площадки. Там кто-то раскачивал пустые качели, и цепи тихо звенели.

— Когда взрослые говорят «оба любим», это обычно перед чем-то плохим, — сказал он.

Максим не нашёл ответа. Он взял сына за руку, но Егор вытащил ладонь — не зло, а просто потому, что был уже слишком большим для этого на людях. Максим принял отказ и пошёл рядом.

Дома София встретила их в коридоре в одном носке. Она потребовала немедленно показать рисунок, который сделала в детском саду: четыре человечка стояли под огромным жёлтым солнцем. У одного, самого высокого, руки были похожи на две длинные лестницы.

— Это ты, — объяснила она Максиму. — Ты достаёшь до всего.

— Не до всего, — сказал он и тут же пожалел, что ответил так взрослому человеку, а не дочери.

София нахмурилась, забрала рисунок и понесла его Алине. Максим остался в прихожей с чужим рюкзаком в руках, слушая, как дети наперебой рассказывают матери о дне. Он не понимал, почему одна строчка на лабораторном бланке получила право угрожать всему, что сейчас звучало из кухни.

Позже, когда дети легли, он поставил перед Алиной чашку чая. Она посмотрела на неё настороженно, как на начало неприятной процедуры.

— Я был у врача, — сказал Максим.

— Я догадалась. Ты сегодня не отвечал на сообщения.

— Врач ничего не подтвердил. Сказал, что нужны точные документы, а не моя память. Я хочу узнать твою группу крови. Можно посмотреть карту? Вместе.

Алина долго мешала чай, хотя сахар не положила.

— Ты действительно думаешь, что я могла тебе соврать про детей?

— Я не знаю, о чём ты мне врала, — сказал он. — И это сейчас страшнее любых анализов.

Она поставила ложку. Рука дрожала; Максим заметил это и почувствовал укол надежды: значит, разговор ей не безразличен. Но дрожь ничего не доказывала. Человек может дрожать от страха, ярости, усталости, от того, что его подозревают несправедливо.

— Ты уже вынес приговор, — сказала Алина.

— Я спрашиваю. Это не одно и то же.

— Нет. Сейчас ты ждёшь, когда я скажу что-нибудь, что можно будет использовать против меня.

— Мне не нужен ответ, который удобно записать. Мне нужно понять, что происходит между нами.

Она подняла глаза. На мгновение Максим увидел прежнюю Алину — ту, что когда-то смеялась над его попытками собрать детскую кроватку без инструкции. Но выражение исчезло.

— Не сегодня, — ответила она и отвела взгляд.

— А когда?

— Если начну, мы уже не сможем вернуться к прежнему.

Он хотел потребовать объяснения. Впервые за много дней у него было право повысить голос, и он это чувствовал почти физически. Но за стеной кашлянула София, и оба замолчали. Максим понял, что ребёнок стал для них не только причиной держаться вместе, но и удобным предлогом никогда не заканчивать разговор.

Он ушёл на балкон. Внизу разгружали продуктовую машину; водитель ругался с охранником из-за неправильно припаркованной легковушки. Обычная жизнь продолжалась с такой уверенностью, будто никто никогда не узнавал о себе ничего страшного.