Мой родовой перстень заложен в ломбард

Девицы дрались в очереди из-за одинаковых платьев с «Вайлдберриз», воровали друг у друга отражатели и требовали вызвать секундантов, потому что соседка «украла мой авторский текст презрительного плевка». На тридцать втором билете припёрлась барышня сразу с двумя кольцами: одно, как выяснилось, она хотела кинуть в своего реального бывшего парня из Сыктывкара, но ехать туда было далеко и холодно, поэтому она решила оптом кинуть оба кольца в меня — «чисто для визуализации закрытия гештальта». Я великодушно разрешил ей двойной бросок по цене одного. Первое кольцо улетело в кусты, а второе со звоном провалилось сквозь чугунную решётку ливневой канализации.

— Лезь доставай! — немедленно потребовала клиентка. — Это белое золото с брюликом!

— Ага, щас, только смокинг сниму и акваланг надену. Вы сами кинули, я вас за руку не дёргал.

— Но ты же должен страдать от моей холодности!

— Девушка, от вашей косорукости пока страдает только Омскводоканал. Следующий!

Раиса Никаноровна, бдительно караулившая процесс с крыльца, тут же прилепила на лоб турникета третью картонку: «ВСЕ УПАВШИЕ В ГРЯЗЬ И КАНАЛИЗАЦИЮ БРИЛЛИАНТЫ СЧИТАЮТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ЖЭКА 4».

На тридцать девятом чеке Савелий Петрович вытер пот со лба рукавом и показал мне экран калькулятора:

— Девятнадцать тысяч пятьсот рублей валовой выручки, ваша светлость. Идёт последняя, сороковая позиция по списку. Приготовьтесь, там тяжёлый случай. Княжна Прасковья Инеевна Вечномерзлотская.

— В смысле тяжёлый? Опять кастетом кидаться будет?

— Хуже. Это древний род ледяных магов из Саха-Якутии. У них в семье практикуется экстремальный аскетизм и сохранение холодной головы. Она вообще не разговаривает — общается исключительно температурными перепадами и изморозью на стекле.

Я не успел спросить, как можно бросить парня с помощью изморози, потому что во двор со скрежетом и воем гидравлики вкатился тяжёлый грузовой эвакуатор с мигалками.

Откинулся железный трап. Четыре дюжих якутских гвардейца в тулупах из шкуры мамонта выкатили на бетон усиленную складскую рохлю на литых колёсах.

На рохле вертикально стояла двухметровая, абсолютно монолитная глыба голубоватого арктического льда весом тонны в полторы.

Поверх ледяного тороса на специальном проволочном каркасе было бережно натянуто пышное белое свадебное платье с фатой, а в верхней части глыбы угадывались смутные, вырубленные стамеской очертания женского лица. Самое жуткое заключалось в том, что рохлю никто не толкал — она ползла вперёд сама, со скрипом проворачивая колёса за счёт тонких ледяных щупалец, тянущихся от основания монолита к подшипникам.

Следом из тёплой кабины эвакуатора выпрыгнул румяный, упитанный мужичок в бобровой шапке и распахнутом кашемировом пальто, с крокодиловым портфелем под мышкой.

— Доброго дня! — бодро провозгласил он, обдавая нас паром и запахом дорогого коньяка. — Старший семейный поверенный Зябликов! Имею честь представлять интересы её сиятельства княжны Прасковьи Инеевны! Госпожа лично преодолела три тысячи вёрст в рефрижераторе, дабы выразить вашему нищему роду своё абсолютное, кристальное фи!

Я обошёл вокруг потрескивающей от мороза глыбы. От невесты фонило так, что у меня в носу мгновенно замёрзли сопли, а на лацкане пиджака выступил иней.

— Слышь, начальник, — я покосился на поверенного. — А мой папаша что, умудрился и с айсбергом брачный контракт подписать?

— Боже упаси! — оскорбился Зябликов. — Наш род с вашей босотой на одном гектаре тундры не садился! Госпожа прибыла отвергнуть саму гипотетическую, теоретическую вероятность союза с вами в этой и последующих реинкарнациях! Для отчёта перед попечительским советом семьи!

— А-а. То есть просто за компанию понтануться. Без проблем. Пятьсот рублей в кассу Савелию — и пусть стоит мёрзнет сколько влезет.

Поверенный не глядя приложил золотой перстень к смартфону дворецкого. Есть двадцатка! Сороковой чек с тихим писком закрыл наш утренний бизнес-план.

Внутри ледяной глыбы вдруг раздался глухой, протяжный треск — будто на реке Иртыш в апреле тронулся лёд.

— О! Слышали?! — радостно вскинул палец Зябликов. — Её сиятельство повелевает немедленно начинать процедуру вашего публичного позора! Эй, холопы, закатывайте госпожу на подиум!

— Погодите, — усомнился я, глядя на абсолютно неподвижный кусок вечной мерзлоты в фате. — А вы точно уверены, что этот хруст переводится как «начинайте позор», а не, допустим, «мне жмёт в подмышках»?

— Молодой человек, я двадцать лет состою официальным сурдопереводчиком с древнеякутского ледяного молчания! — надменно отрезал поверенный. — Я каждую её трещинку знаю как свои пять пальцев! Госпожа жаждет контента! По правилам вы должны биться головой о её основание и молить о тепле, а мы снимем это для семейного архива и спишем командировочные!

— А у самой Прасковьи Инеевны вы спросить не пробовали, хочется ли ей в шесть утра торчать у помойки в Омске?

— Княжна находится в состоянии вековой крио-медитации и ограничена в гражданской дееспособностью решением родового совета! — отрезал Зябликов. — Все её желания формулирую я по доверенности! Так, гвардия, толкайте тележку вон на ту плиту, там ракурс без мусорки!

Четыре охранника в мамонтовых тулупах дружно навалились плечами на полуторатонную глыбу, пытаясь закатить складскую рохлю на старый пандус у бетонной площадки, сваренный пьяным сварщиком из двух кривых швеллеров.

Естественно, маленькие полиуретановые колёсики тут же попали на наледь, бешено забуксовали, край ржавого швеллера с визгом прогнулся, и вся полуторатонная Ледяная Княжна вместе с фатой опасно накренилась под углом в сорок пять градусов прямо над моим лицом.

— СТОЯТЬ, ИДИОТЫ! — заорал я, в ужасе отпрыгивая назад. — ВЫ ЩАС НЕВЕСТУ МОРДОЙ ОБ АСФАЛЬТ РАСКОЛЕТЕ!

— Никто никуда не упадёт, не разводите панику! — взвизгнул поверенный, хотя сам трусливо отбежал за мусорный бак.

На крыльце тут же появилась Раиса Никаноровна. В руках она вместо лома держала ржавое оцинкованное ведро, доверху набитое крупной серой солью с песком, и алюминиевый совок для мусора.

— А ну расступились, олени северные! — скомандовала председательница. — Щас я вам пандус посыплю, а то устроили мне тут бобслей без страховки!

— СТОЙТЕ! НЕ СМЕЙТЕ! — Зябликов грудью бросился на амбразуру, закрывая собой тележку. — Я категорически запрещаю рассыпать вашу плебейскую муниципальную химию в радиусе десяти метров от священного тела госпожи! Это нарушит стерильность родового льда!

— Тогда запрягайся в оглобли и сам своим горбом тащи эти две тонны сосульки на бугор, пёс шелудивый! — Раиса Никаноровна сунула ведро мне в руки. — Сева, сыпь под колёса, не слушай этого пингвина в бобре!

Я зачерпнул совком добрую горсть ядрёного омского реагента — того самого, который зимой разъедает кирзовые сапоги вместе с асфальтом за пятнадцать минут, — и от души плеснул под буксующие ролики рохли.

Несколько крупных серых гранул отскочили от железа и попали прямо на нижний край ледяного монолита, под кружевную оборку платья.

Раздалось зловещее шипение, словно на раскалённую сковородку плюнули святой водой. Пошёл едкий белый дымок. Мутная, покрытая какими-то витиеватыми рунами наружная корка льда вдруг пошла пузырями и с влажным чавканьем облезла лоскутами, обнажив под собой идеально прозрачный, сияющий внутренний лёд.

— КАРАУЛ! ПОКУШЕНИЕ! — благим матом завопил поверенный Зябликов, хватаясь за бобровую шапку. — ОН КИСЛОТОЙ СБИЛ РОДОВУЮ ПЕЧАТЬ БЕЗМОЛВИЯ! ОХРАНА, РУБИ ЕГО В КАПУСТУ!

— Ты чё орёшь, болезный, это соль техническая с песком по ГОСТу! — я на всякий случай спрятался за широкую спину Раисы Никаноровны. — «Лао, дед, глянь своим оком: я там бабу случайно не растворил?!»

Даосский культиватор в моей голове восхищённо крякнул:

— Удивительная алхимия у ваших коммунальных служб, отрок! Сама дева не пострадала ни на гран — но этот серый порошок напрочь разъел внешнюю паразитическую формацию! На ней стояло заклятие «Немой Куклы», коим нечистые на руку родственники обычно запечатывают богатых наследниц!

В этот момент ледяная глыба на рохле мелко-мелко задрожала. Внутри прозрачной толщи сверкнула голубая молния, и прямо на уровне моей груди, на гладкой ледяной груди княжны, с пулемётным треском начали проступать глубокие печатные буквы, вырезанные изнутри морозным узором:

«ОН МЕНЯ ЗАЕБАЛ».

Во дворе повисла такая тишина, что было слышно, как на третьем этаже кашляет кот бабы Зины.

Я посмотрел на надпись. Потом перевёл взгляд на багрового, как варёный рак, поверенного Зябликова.

— Слушайте, а вы точно двадцать лет её молчание переводили? По-моему, у вашей княжны очень богатый и доходчивый словарный запас.

— Это... это оптическая иллюзия! Игра света и температурная деформация кристалла! — затряс брылями Зябликов, пытаясь закрыть надпись своим портфелем. — Её сиятельство юридически недееспособна и не умеет писать матом!

Рядом с первой надписью на льду со скрежетом вырезалась жирная стрелка, указывающая чётко на пузо поверенного, и снизу приписалось:

«ВОТ ЭТОТ В ШАПКЕ. ВОРЮГА».

— Оптическая иллюзия ещё и в вашу шапку пальцем тычет, — заметил я, подходя к рохле и присаживаясь на корточки перед основанием глыбы. — Прасковья Инеевна, я дико извиняюсь за наш сервис... Скажите честно: вы сами-то вообще хотите в этом цирке с конями участвовать и меня бросать?

Буквы про ворюгу мгновенно затянулись гладким льдом, и вместо них во всю ширину свадебного корсета выскочило короткое, как выстрел:

«НЕТ».

Я выпрямился и развёл руками:

— Ну всё, граждане. Кина не будет, невеста отказалась. Сворачиваем шарманку.

— Как это не будет?! — взвизгнул Зябликов, подпрыгивая на месте. — У меня командировочное удостоверение не закрыто! Мне отчёт в Якутск отправлять! Верните тогда пятьсот рублей немедленно, мошенники!

— Щас, шнурки только поглажу, — я показал ему кукиш. — Чек пробит за подготовку площадки и подачу реквизита, проход подготовлен, слот выделен, свет выставлен — за это и платили. Съёмка у нас по желанию, это в условиях было написано. Хотите оспорить — присылайте претензию, а не орите на весь двор.

— Да она не знает, чего она хочет! У неё мозги при минус восьмидесяти градусах заморожены! Семейный совет постановил...

На льду с таким грохотом, что у Зябликова слетела шапка, выбило новое слово буквами в локоть величиной:

«Я ВСЁ ЗНАЮ, ГНИДА».

— По-моему, с мозгами у девушки порядок, это у вас в совете сквозняк, — резюмировал я. — Короче, пусть ваш семейный совет сам приезжает, надевает фату и за отдельные деньги передо мной выёбывается. А к барышне не лезьте.

— Её каракули на льду не имеют никакой нотариальной силы! — брызгая слюной, заорал поверенный и выхватил смартфон. — Я сейчас сниму акт о том, что вы напали на кортеж и повредили имущество опекаемой!

Я молча достал свой обмотанный изолентой телефон и показал экран ледяной глыбе:

— Прасковья Инеевна, разрешите я вашу надпись сфоткаю? Чисто для протокола, без слива в интернет. Чтобы этот деятель потом не говорил, что вы сами в сугроб упали.

Ниже слова «ГНИДА» на льду тут же появилась аккуратная галочка и смайлик со скобочкой. Я щёлкнул затвором так, чтобы в зеркальной грани айсберга рядом с матерным текстом идеально отразилась перекошенная от злобы рожа поверенного Зябликова.

Княжна тем временем выпустила из-под подола платья два толстых ледяных лома, со скрежетом развернула рохлю на сто восемьдесят градусов и вывела на спине последнюю фразу:

«ДОМОЙ. ДО МАШИНЫ САМА».

Охранники в мамонтовых тулупах переглянулись и благоразумно отступили с дороги. Тележка медленно, но с упрямством хорошего мотоблока, покатила обратно к аппарели эвакуатора.

— Стой! Замри именем Патриарха Якутии! — семенил следом Зябликов, пытаясь сфотографировать её со спины, но Прасковья Инеевна ловко преломляла свет гранями так, что у него на экране вместо текста высвечивалась только его собственная плешивая макушка и кукиш из сосулек.

Раиса Никаноровна задумчиво посмотрела на свой алюминиевый совок, потом на бодро уезжающий в кузов айсберг и удовлетворённо крякнула:

— Ты гляди-ка, Сева... А мужики в ЖЭКе пиздели, что нам в этом году реагент просроченный завезли. Вон как немых исцеляет, надо будет бабе Зине в чай подсыпать, чтоб не орала по ночам.

— Смотрите, молодой господин, — тихо сказал Савелий, когда эвакуатор с воем унёсся со двора, — не вздумайте продать это фото жёлтой прессе. Якутские кланы за разглашение семейных тайн сначала отмораживают почки, а потом разговаривают.

— Да больно надо, пусть сами со своим опекуном разбираются, — я спрятал телефон в карман. — Слушай, а может, мы на вырученные бабки тут нормальный пандус сварим? А то стыдно перед невестами.

— Сначала на старый долг заработайте, меценат вы наш.

* * *

К десяти двадцати двор наконец опустел. Мусоровоз с победным рёвом вывез баки, гномы княжны Варвары закатали дыру в асфальте свежим гудроном, а турникет вернулся под замок в подсобку. Мне, правда, пришлось полчаса ползать на карачках с веником, собирая с газона стразы, накладные ногти и обрывки чужих родословных, пока Раиса Никаноровна диктовала по телефону гаишникам номера всех припаркованных на клумбе карет.

Савелий Петрович присел на перевёрнутое ведро у подъезда и подбил кассу:

— Итак, ваша светлость. Сорок оплаченных слотов по пятьсот рублей. Грязная выручка — двадцать тысяч ровно. Три реальных договора закрыты бесплатно, тридцать восемь постановочных роликов отснято, одна графиня получила фотографию без позора, одна княжна отказалась сниматься. По её слоту готовьте ответ на претензию, если поверенный пришлёт.

— Петрович! — я гордо расправил плечи в провонявшем дым-машиной смокинге. — Мы поднялись! Двадцать косарей за четыре часа! Да мы с тобой финансовые акулы Империи!

— У акул Империи, молодой господин, долг по ЖКХ по-прежнему сто восемьдесят шесть тысяч четыреста рублей, — безжалостно приземлил меня дворецкий. — Вы в счёт него ещё копейки не внесли. С выручки надо будет уплатить восемьсот рублей налога. Четыре восемьсот за аренду вашего пиджака я оплатил из своих восьми тысяч, и вы мне их должны. Ещё три тысячи двести я записал за четыре часа утреннего позора у турникета по двойному тарифу. Если всё это вычесть, от выручки на родовое спасение останется одиннадцать тысяч двести. Но пока расчёты не проведены, на вашем счёте все двадцать тысяч, плюс прежние шестьсот двадцать.

— Савелий, ты душнее, чем мой китайский дед в голове. Дай человеку хоть пять минут почувствовать себя олигархом.

Я открыл «Россграм». Топ городских трендов Омска уже рвало на части: на первом месте висел десятисекундный ролик баронессы Аделаиды с кликбейтным заголовком: «ШОК! НИЩЕГО БАСТАРДА УЧИХИ БРОСИЛИ 40 РАЗ ЗА УТРО! ЕГО ЛИЦО НАДО ВИДЕТЬ! ».

Под видео за два часа набежало полтора миллиона просмотров и двенадцать тысяч комментариев. Половина пользователей требовала скинуть геолокацию нашего двора, чтобы приехать и плюнуть в меня лично, треть советовала мне сдать почку и устроиться курьером, а какой-то верифицированный аккаунт с галочкой всерьёз интересовался, сколько стоит выкупить у меня бренд пиджака с половником. Ещё человек двадцать в директе спрашивали, есть ли свободные окошки на завтра — один мужик даже предлагал две тысячи рублей, если я разрешу его тёще приехать и разбить мне об голову сервиз.

— Слушай, Петрович... — у меня в глазах заплясали значки рубля. — А ведь это масштабируемая бизнес-модель! Франшиза! «Доставка унижения на дом»! Мы можем сдавать меня в почасовую аренду на корпоративы и девичники!

— Безусловно, — Савелий поднялся с ведра, закинул на плечи свой зелёный курьерский короб и поправил ремни. — Только масштабироваться будете без меня, у меня смена горит, заказ из чебуречной стынет. Снимите смокинг, чтобы не пропотеть, вынесите этот мешок с мусором на помойку и не забудьте: завтра в восемь утра мы идём в МФЦ регистрировать вашего нелегального Патриарха. Паспорт не потеряйте.

Дворецкий укатил на своём скрипучем электровелосипеде в сибирскую даль, а я остался стоять посреди двора с огромным чёрным мешком, в котором гремели разбитая кольцевая лампа, три пустых футляра от колец и отломанный рог от шлема чьего-то охранника.

— Слышь, Серёга, — задумчиво сказал я, взвешивая мешок в руке. — А ведь в этой лампе медь есть. Если изоляцию обжечь и в приёмку цветмета за гаражами сдать...

— Даже не начинай, шеф, — вздохнул таксист. — Там меди на сто грамм, больше провоняешь.

В этот момент смартфон в кармане противно, длинно зажужжал. Новое заказное письмо с криптографической печатью на «ГосМагУслугах».

Я вытер палец о штанину и ткнул в экран.Отправитель:Юридический департамент Императорского Холдинга «Перстневъ и Сыновья» (г. Москва).Тема:Досудебная претензия о нарушении исключительных патентных прав (особо крупный размер).

Я открыл прикреплённый файл. Под золотым гербом одного из богатейших олигархических кланов Империи сухим канцелярским шрифтом значилось:

«Гражданин Задунайский В. С.! Уведомляем вас, что коммерческая деятельность по платному публичному расторжению помолвок с использованием строительных турникетов и лица низкой социальной престижности является запатентованной интеллектуальной собственностью Холдинга Перстневъ (патент 77-БЯ от 2019 г.). За незаконное использование нашей бизнес-модели без покупки лицензии мы требуем компенсацию в размере 5 000 000 (пяти миллионов) рублей. До решения суда сумма является досудебной претензией, но если вы не ответите до 18:00 сегодняшнего дня, к вам для переговоров выедет бригада корпоративных ликвидаторов. Вы использовали территорию княжеского унижения без согласования с правообладателем».

Глава 3

Глава 3. Четыре души в одни руки

— ДА СНИМИТЕ ВЫ С МЕНЯ СЕДЬМОГО ИМПЕРАТОРА ДЕМОНОВ! МНЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО УПЫРЯ ДЕТСКИЕ НЕ ПЛАТЯТ!

Тётка перед четвёртым окошком трясла картонной папкой с такой ненавистью, будто пыталась вытряхнуть из неё саму преисподнюю. На казённый линолеум посыпались свидетельство о рождении, мятая справка о доходах и фотка угрюмого пацана с ветвистыми рогами. Судя по размаху, рога достались мальцу явно не от папы-слесаря.

За бронированным стеклом сидела сотрудница МФЦ с лицом человека, пережившего три конца света без отрыва от пасьянса, и лениво листала бумаги.

— Женщина, не кричите. Первых шестерых чертей вы провели как иждивенцев. А седьмой пробит по базе как самозанятый. У него оборот.

— КАКОЙ ОБОРОТ?! ОН ПО НОЧАМ КРОВАВЫЕ ЛЕГИОНЫ ПРИЗЫВАЕТ!

— В налоговой это проходит по коду «организация массовых мероприятий и анимация». Восемьдесят тысяч за квартал. Кстати, с жертвоприношений чеки не пробиты. Хотите выписать — несите нотариальное согласие всех пайщиков меридиана.

— Да малому девять лет!

— Значит, расписываетесь за малолетнего сатаниста сами. Следующий.

Я стоял в очереди в обнимку с рассадным ящиком и впервые за двое суток понял: мои дела ещё ничего. Бывает и глубже.

— Слышь, шеф, — уважительно крякнул в черепе Серёга. — Шкеду девять лет, а он уже восемьдесят косарей в квартал на чертях рубит. Учись, студент, пока мы с тобой мелочь по карманам тырим.

— ДИТЯ, ВМЕСТИВШЕЕ СЕМЕРЫХ ВЛАДЫК АДА, ДОСТОЙНО УНАСЛЕДОВАТЬ МОЙ ТРОН! — громыхнул под темечком Патриарх.

— Угомонись, работодатель, — буркнул я себе под нос. — Ты мне вчера, когда я тебе руку на секунду доверил, пытался сонную артерию хлебным ножом вскрыть. Тебе только утренники в детдоме вести.

Савелий деликатно пихнул меня локтем в бок.

— Молодой господин, вы бы потише с воздухом ругались. Народ косится. Вызовут санитаров — госпошлину не вернут.

— Да я же про себя.

— Вы губами шевелите. И глаз дёргается.

— Это к дождю. Или к инсульту.

Сегодня Савелий заявился в курьерской ветровке, с огромным зелёным коробом за спиной и выражением лица человека, который умер от переработок ещё во вторник, но продолжает ходить на смену, чтобы не оштрафовали за прогул. Он выкроил свободное утро до следующей доставки ради благой цели: сдать меня в пасть государственной бюрократии и проследить, чтобы мою тушку случайно не пустили на органы в счёт погашения коммуналки.

В холле Императорского МФЦ «Мои Миры» со стены скалился маслом основатель конторы. Под портретом сияла позолоченная эпитафия здравому смыслу: «ОДНО ОКНО ДЛЯ ЛЮБОЙ БЕЗДНЫ».

Окон в зале насчитывалось тридцать семь.

Признаки жизни подавали четыре.

Я ткнул пальцем в заляпанный экран терминала. Вывалилось меню: «Рождение», «Первичная смерть», «Хроническая смерть», «Восстание из гроба без претензий на жилплощадь», «Духовное сожительство».

— О, наше, — обрадовался я.

Машина равнодушно выплюнула подкатегории: «По любви», «По залету (проклятие)», «С последующим экзорцизмом за счёт жильца», «Многодушная коммуналка».

Я нажал последнее.

ТАЛОН М-666. ОКНО 4. ОЖИДАНИЕ: 11 МИНУТ.

И внизу приписка шрифтом для зрячих микробов: «Расчётное время указано на одну физическую оболочку. За каждого подселенца в кукухе накидывайте по пятнадцать минут».

— Четыре рыла по пятнадцать, — мрачно прикинул Савелий. — Плюс одиннадцать базовых. Час одиннадцать простоим.

— И за это удовольствие я ещё платить должен?

— Госпошлина, молодой господин. Без бумажки вы даже для демонов букашка.

— За меня вчера госпошлину сорок раз наперед заплатили! У меня карманы от чеков трещат, могу предъявить!

Савелий только страдальчески прикрыл глаза.

На рамке металлоискателя нас тормознул вахтёр из Имперской миграционной службы. К мятому камуфляжу полагалась боевая алебарда, а к алебарде — примотанная синей изолентой картонка «С оружием вход строго воспрещён». Своё копьё охранник холодным оружием не считал: по бухгалтерии оно проходило как швабра повышенной прочности.

— Грунт из учреждения выносить нельзя, — отрезал он, уставившись на мой ящик.

— Так я его вношу.

— А обратно на крыльях полетите?

— Если пропишут — вынесу. Если пошлют — оставлю вам на развод. Будете всей сменой лучок в чай крошить.

Вахтёр насупился и потребовал карантинный сертификат на флору. Савелий молча выудил из кармана кассовый чек из хозмага. В графе товара гордо значилось: «Лук-севок на выгонку, сорт Бессоновский». Страж ворот изучал мятую бумажку с таким лицом, будто мы пытались протащить в горшке обогащённый уран.

— А это ещё что за цветмет? — он ткнул пальцем в латунный кругляш, торчащий из чернозёма.

— Печать совхозная. Мне по наследству мёртвый председатель достался. Вместе с долгами за посевную.

— Ладно, топайте. Только председателя в зале не будить. Тут в прошлом месяце одна бабка подняла покойного деда ради перерасчёта пенсии, так этот жмур потом неделю по этажам шатался и кляузы в книгу жалоб строчил. Еле дихлофосом вытравили.

Савелий забрал талончик и поплёлся караулить свободное место. Я остался подпирать колонну. У стеночки красовался ряд кресел под табличкой: «Места для граждан с временно утраченным телом». На дерматине сиротливо лежали прозрачные зип-пакеты с каким-то серым пеплом и фамилиями, написанными маркером. Садиться на чужих дедушек я не рискнул.

К заветному окошку мы прорвались ровно через час и двенадцать минут. Лишняя минута ушла на то, что электронная очередь зависла, пытаясь осознать, как в одного доходягу влезло четыре нелегала.

— Фамилия, имя, отчество носителя, — безразлично уронила женщина за стеклом.

На груди у неё висел бейдж: «Надежда Андреевна. Ведущий специалист по вселениям и заводскому браку душ».

Я набрал в грудь побольше спёртого воздуха и отчеканил свою полную фамилию.

Надежда Андреевна стучала по клавишам секунд сорок. На приставке «Учиха» её казённый монитор радостно пискнул и предложил докупить пакет «Азиатское родовое величие» со скидкой за девятьсот рублей.

— Отказ, — буркнул я. — Этот лохотрон ещё батя оплатил. Спойлер: красные глаза в базовую комплектацию зажали, отсыпали только долгов и склонность к суицидальному пафосу.

— Я вам ничего не впариваю, я галочку с автоплатежа снимаю, — отрезала она. — Паспорт сюда. Временное свидетельство на наследство. По какому поводу перепланировка в черепной коробке?

— Вчера под утро заехал древний демон. Без стука и договора аренды.

Сотрудница со вздохом открыла новую вкладку.

— Полное ФИО подселенца?

— Патриарх Кровавой Бездны, Разрушитель Девяти Тысяч Небес, Пожиратель...

— Молодой человек, мне для межмирового реестра нужна транслитерация по паспорту, а не тост на поминках.

— Нет у него паспорта. Он из диких.

— Значит, пишем самоназвание по эфирному протоколу. Все понты и титулы — в графу «особые приметы», лимит сорок знаков с пробелами.