КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

— В бога — да, — твёрдо сказал дед Степан. — А в то, что на лимане — не зверь, а нечисть, — я знаю. Потому что видел. И отец видел. И дед.

Бородин хотел возразить, но Гончар его остановил:

— Семён Ильич, не надо. Пусть люди говорят, что хотят. Хуже будет, если мы запретим. Скажите всем: милиция работает, район перекрыт, к лиману не ходить. Завтра — собрание. В клубе. В семь вечера. Объясним всё.

— А что объяснять? — спросил Дёмин.

— То, что можно объяснить, — сказал Гончар. — Остальное — будем молчать. Пока.

3

Собрание в клубе назначили на семь, но народ начал собираться с шести.

Клуб — старый, деревянный, с вывеской «Курчанский сельский дом культуры», с колченогими стульями и портретами членов Политбюро на стене, — был забит под завязку. Люди стояли в проходах, у окон, в дверях. Пришли даже те, кто никогда не ходил на собрания: рыбаки, механизаторы, бабки с платками на головах, учителя, школьники.

На сцену поднялись: Гончар, Бородин, участковый из Темрюка — Северин. И Гущин — в гражданском, с непроницаемым лицом.

Северин подошёл к трибуне. Помолчал, оглядел зал. Сотни глаз смотрели на него — испуганно, требовательно, зло.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут капитан Северин, уголовный розыск Темрюкского района. Я веду дело об убийствах в нашем районе. Четыре человека погибли за последние две недели. Трое — на Курчанском и Ахтанизовском лиманах, один — в рисовых чеках у Протоки.

В зале зашептались.

— Мы знаем, кто это, — продолжал Северин. — Точнее — мы знаем, что это не человек. Это — хищник. Крупный, опасный. Мы не знаем, откуда он взялся. Но мы знаем, как он охотится. И мы работаем над тем, чтобы его остановить.

— А почему нам не сказали сразу? — выкрикнули из зала.

— Чтобы не было паники, — ответил Северин. — Паника — это то, что мешает работать. А нам нужно работать быстро.

— А если он придёт в станицу? — крикнула женщина в платке. — Если он на детей нападёт?

— Он не нападает на детей, — сказал Северин. — Он охотится на взрослых мужчин. Не на женщин, не на стариков, не на детей.

— А откуда вы знаете? — спросил кто-то.

— Знаем. — Северин посмотрел на зал. — По всем его жертвам. Он выбирает сильных — мужчин, солдат, рыбаков. Он не трогает слабых.

— А что, если он просто так решил? — выкрикнул мужчина из задних рядов, грузный, с красным от солнца лицом. — Что, если ему надоест ходить по мужикам? Что, если он на женщин переключится? Или на детей? Вы нам гарантируете, что этого не случится?

Северин помолчал. Он мог бы сказать правду — что яутжа не трогают безоружных и слабых, что это часть их кодекса, что за тысячелетия охоты они ни разу не нарушили этого правила. Но как объяснить это людям, которые не знают, что такое яутжа, что такое кодекс, что такое охота на разумную дичь? Они не поймут. Они испугаются ещё больше.

— Мы гарантируем, — сказал он. — Мы делаем всё, чтобы нейтрализовать угрозу. Вы должны нам доверять.

— А чё нам остаётся? — усмехнулся тот же мужчина. — Не доверять — самим с вилами на лиман идти?

— Именно, — сказал Северин. — Не доверять — не ходить. Потому что если вы пойдёте — вы погибнете. А нам ваши смерти не нужны. Нам нужно, чтобы вы сидели дома и ждали, пока мы сделаем своё дело.

В зале стало тихо.

— И что нам делать? — спросил дед Степан с первого ряда. — Сидеть и ждать, когда он придёт за кем-то из нас?

— Нет, — сказал Северин. — Вы будете делать то, что мы скажем. Не ходить к лиману. Не выходить ночью из дома. Сообщать о любых подозрительных звуках или следах. Держать собак на привязи. Двери — на засовы.

— А сами вы что будете делать? — спросил Бородин.

— Мы будем охотиться на него, — сказал Северин. И в его голосе прозвучало то, от чего в зале стало тихо. — Мы найдём его и уничтожим. Даю вам слово.

Он отошёл от трибуны. Гущин подошёл к нему, тихо сказал:

— Слово давать не стоило. Но уже дал. Теперь держи.

Северин кивнул.

В зале гул нарастал: люди обсуждали, спорили, крестились. Кто-то крикнул «Даёшь охоту!». Кто-то — «Даёшь армию!». Гончар пытался успокоить, но голос его тонул в шуме.

— Тихо! — рявкнул Бородин. — Товарищи! Ведите себя прилично! Власть работает, милиция работает, не нужно паниковать!

Шум стих, но не до конца. Люди расходились, перешёптываясь, оглядываясь, с тревогой в глазах.

Северин стоял на крыльце клуба и смотрел, как они уходят — кто пешком, кто на велосипедах, кто в кузовах грузовиков.

— Андрей, — тихо сказал Гончар, подходя сзади. — Ты правда думаешь, что мы сможем его найти?

— Должны, — сказал Северин. — Иначе — все эти люди... они будут бояться до конца лета. А может, и дольше.

Он помолчал.

— И ещё. Он — там, — кивнул в сторону лимана. — Он знает, что мы собираемся. Он ждёт.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гончар.

— Знаю, — сказал Северин. — Потому что если бы он боялся — он бы ушёл. А он не уходит. Он здесь. Он охотится. И он ждёт, когда мы придём снова.

Он повернулся и пошёл к машине.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы идём в плавни.

4

Ночью двадцать третьего июня, когда станица затихла, а на лиман опустилась густая, как парное молоко, тьма, яутжа — Ловчий — сидел на корточках у воды, на том же острове, где четыре дня назад его застала ракета.

Он был один. Живущий-в-Тени и Старший-у-Порога остались в челноке — восстанавливали системы после аварии. Ловчий вызвался дежурить. На деле ему хотелось побыть одному — впервые за всё время на этой планете, в этом влажном, душном, чужом мире, где воздух был слишком густым, а ночь — слишком тёплой.

Он снял шлем и вдохнул полной грудью. Запахи лимана — тина, вода, рыба, гниющие водоросли — ударили в нос сложным, пряным букетом. Поначалу они казались ему отвратительными. Теперь, привыкнув, он начал находить в них что-то успокаивающее. Запах жизни. Запах планеты, на которой охота была не просто промыслом — она была смыслом.

На деле — ему хотелось побыть одному.

Он снял шлем. Холодный воздух лимана — тёплый, влажный, пахнущий тиной — омыл лицо, проник в ноздри, в дыхательные камеры. Он вдохнул полной грудью атмосферу этой планеты — и впервые за всё время почувствовал что-то, что не мог назвать.

Не страх. Не радость. Не злость.

Интерес.

Эти двуногие, которые прячутся в воде, которые стреляют в него из своего примитивного оружия, которые не боятся идти за ним в темноту, — они были... необычными. Он убил четырёх — легко, почти играючи. Но пятый, тот, с ножом, который стрелял из длинной трубки и не отступал, — он был другим.

Ловчий коснулся пояса. На поясе — четыре трофея. Четыре позвоночника, обработанных, с насечками, готовых к возвращению домой. Четыре знака — на языке его народа, на языке клана: «добыча», «возраст», «сила», «трофей».

Но он хотел пятого.

Не потому, что нужно было взять ещё. А потому, что этот пятый — достоин.

Он смотрел на тёмную воду. Там, за километр, за краем лимана, за станицей, спал человек, который собирался на него охотиться. Ловчий знал это: он чувствовал его присутствие, его решимость, его гнев.

«Ты хочешь убить меня, — подумал Ловчий. — Ты хочешь защитить своих. Ты готов умереть за них.»

Он пошевелил пальцами — пятью длинными, с когтями, которыми он снимал кожу с первой жертвы.

«Я тоже готов умереть. Но не сегодня.»

Он поднялся, надел шлем. Зажимы щёлкнули. В визоре загорелась карта — местность, тепловые пятна, радиомаяк на орбите.

Одна точка на карте мигала — там, где, по расчётам, находился его главный враг. Человек с ножом. Человек, который не боялся.

Ловчий щёлкнул — сигнал сородичам: «Я на охоте».

Он бесшумно соскользнул в воду и поплыл к берегу. Тёплая вода лимана принимала его, как своего. Он знал её запах, её вкус, её течение — за несколько дней он выучил этот лиман лучше, чем любой местный рыбак.

Он был здесь хозяином.

Но что-то — шестое чувство охотника — подсказывало ему: хозяин здесь не он. Эти двуногие — слабые поодиночке, но вместе они становятся сильнее. Они учатся. Они приспосабливаются. Они не бегут.

«Интересно», — подумал Ловчий, раздвигая камыш.

И поплыл дальше — в темноту, к цели. Он не знал, что его ждёт в станице, не знал, сколько людей будут ждать его в засаде, не знал, какое оружие они приготовили. Но он знал одно: человек с ножом — его. Он найдёт его, выследит, проверит — достоин ли тот охоты, или эта встреча была случайностью.

Где-то на берегу, в тёмном кабинете РОВД, Северин сидел за столом, не зажигая света, и смотрел на карту лимана. Он не знал, что яутжа уже плывёт к берегу, что она выбрала его своей целью, что его жизнь — и жизнь его близких — висит на волоске. Он просто сидел и думал о том, что завтра будет тяжёлый день.

ГЛАВА 13. ПЛАВНИ

Достойный враг — честь. Трус — добыча.

1

Двадцать четвёртое июня.

Плавни Темрюкского района — это сотни квадратных километров тростника, куги, осоки и камыша, перемежаемых протоками, ериками, слепыми озёрами и топями. Здесь нельзя ходить быстро — нога тонет в илистом дне, цепляется за корневища, вязнет в гнилой воде. Здесь нет дорог. Есть тропы — звериные и человеческие, петляющие, уходящие в никуда.

Громов выбрал это место для засады.

— Он любит воду, — сказал он, разворачивая карту в кабинете РОВД. — Он прячется в камышах. Он охотится у островов. Плавни — идеальное место для него. Но плавни — идеальное место и для нас. Потому что здесь он не сможет использовать своё главное преимущество — скорость. Здесь мы будем двигаться так же медленно, как и он.

Северин смотрел на карту. Громов обвёл участок — квадрат километр на километр между Курчанским и Ахтанизовским лиманами.

— Здесь, — сказал он, — я поставлю три точки. Мы прочешем участок. Если он там — мы его найдём. Если нет — у нас будет хоть какой-то след.

— А если он устроит нам засаду? — спросил Гончар.

— Значит, мы умрём, — просто сказал Громов. — Но умирать лучше с оружием, чем без.

2

Группа вышла на рассвете.

В этот раз — не курсанты, не милиция. Только свои: Громов, Северин, Гончар, двое десантников из учебного центра — сержант Еремеев и рядовой Царёв, которых Громов отобрал лично. Оба — срочники, но ходили в Афганистан... нет, они только готовились — учебка. Но Громов сказал: «Мне нужны те, кто не боится грязи и темноты».

Тамара Львовна — не с ними. Она осталась на берегу, с рацией и аптечкой, вместе с лейтенантом Морозовым, который, несмотря на шишку, настоял на участии.

— Если вы не вернётесь — я хотя бы запишу время, — сказала она, проверяя рацию.

— Женская логика, — усмехнулся Громов.

— Профессиональная, — поправила она.

Вооружение: - Громов — АКМ, шесть магазинов, нож НР-40, гранаты Ф-1, две дымовые шашки. - Северин — ПМ, карабин охотничий (трофейный, от деда Степана), патроны. - Гончар — ружьё «ИЖ-27», патроны с картечью. - Еремеев и Царёв — АКМ, по четыре магазина, сигнальные ракеты.

— Задача, — сказал Громов, когда они стояли на краю плавней, глядя на зелёную стену тростника, — прочесать квадрат «А». Идём цепью, в двадцати метрах друг от друга. Видите что-то — сигнал. Стреляйте только по команде. Вопросы?

— Вопросов нет, — сказал Еремеев.

— А если он нападет сзади? — спросил Царёв, молодой, с испуганными глазами.

— Тогда, — сказал Громов, — молись. Только быстро. Пошли.

Они вошли в камыш.

3

Первый час ничего не происходило. Только камыш, вода по пояс, гнилой запах, тучи комаров, которые лезли в глаза, в уши, в рот. Гончар ругался сквозь зубы. Северин молчал. Громов двигался бесшумно, как змея.

К десяти утра солнце поднялось высоко, и плавни превратились в парилку. Воздух стал таким плотным, что его можно было резать ножом. Пот заливал глаза.

— Стой, — сказал Громов, поднимая руку.

Они замерли.

— Что? — шёпотом спросил Северин.

— Тишина, — ответил Громов. — Слушайте.

Они слушали. Где-то далеко, за стеной камыша, крякнула утка. И — больше ничего. Ни птиц, ни лягушек.

— Здесь он, — сказал Громов. — Где-то рядом.

Он медленно повернулся, оглядывая заросли. Потом указал на запад:

— Туда.

Они двинулись — осторожно, шаг за шагом, держа оружие наготове.

4

Они нашли её не по следам — по запаху.

Металлический, сладковатый запах — тот самый, что Северин запомнил с первой ночи, — висел над водой, тяжёлый, почти осязаемый.

Громов остановился. Присел. На воде, у корней камыша, виднелись пятна зелёной жидкости — кровь. Она вела в глубь плавней.

— Раненая, — сказал Громов тихо. — Или недавно была здесь.

Он пошёл по следу, и остальные — за ним.

Через сто метров камыш расступился — и они вышли на поляну.

В центре поляны, на корточках, у воды, сидела она.

Она была без маски.

Северин впервые видел её лицо — и оно было нечеловеческим, но — странным образом — почти красивым. Костные гребни на лбу и скулах, тёмная, с зеленоватым отливом, чешуйчатая кожа, глубокие глазницы, из которых смотрели жёлтые глаза. На плечи свисали длинные жгуты — дреды, заплетённые в сложные узлы.

Она смотрела на них. Не испуганно. Не злобно. Спокойно — как смотрят на тех, кто пришёл в гости, хотя знают, что гости эти явились с оружием.

Северин смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается странное, неожиданное чувство — не страх, не ненависть, а что-то вроде неловкости. Он впервые видел её не в бою, не в темноте, не в моменте охоты, а спокойно сидящей у воды, без маски, без оружия наизготовку. Она казалась почти человеческой — уставшей, раненой, загнанной в угол. Почти. Но только почти. Широкие плечи, мощные руки, когти, которые даже в спокойном состоянии не убирались до конца, — всё напоминало, что это не человек, не зверь, а нечто среднее. Охотник, для которого люди — дичь. Но сейчас, глядя на неё, Северин впервые задумался: а что, если и она чувствует то же самое? Что, если она тоже устала, тоже хочет домой, тоже не понимает, зачем всё это? Он отогнал мысль. Сейчас было not время для философии.

Громов поднял автомат.

— Не стреляй, — сказал Северин одними губами.

— Почему?

— Она не нападает. Она ждёт.

— Ждёт, когда мы подойдём ближе.

— Нет. — Северин смотрел на неё. — Если бы она хотела напасть, она бы уже напала. Она... изучает нас.

Громов опустил автомат. Медленно, шаг за шагом, подошёл ближе.

— Эй! — крикнул он. — Ты понимаешь меня?

Она не ответила. Но чуть наклонила голову — как будто прислушивалась.

— Она не понимает, — сказал Гончар.

— Понимает, — сказал Громов. — Не слова — интонацию.

Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли в десяти метрах друг от друга — человек и яутжа, лицом к лицу.

— Ты убила четырёх людей, — сказал Громов. — Зачем?

Она молчала. Потом медленно, очень медленно, подняла руку.

Пальцы — с когтями — показали на Громова. Потом — на небо. Потом — на грудь, туда, где висел амулет-диск.

— Она говорит: «Ты — мой трофей», — прошептал Северин.

Громов не оборачиваясь, сказал:

— Знаю.

Он шагнул вперёд, выхватил нож, и крикнул:

— Ну, давай!

5

Бой длился минуту — но Северину показалось, что вечность.

Яутжа встала — рывком, в полный рост, широкая, мощная. Из запястья выдвинулся клинок — длинный, блестящий, синеватый. Она не кричала, не рычала — она просто двинулась вперёд, и это было страшнее любого крика.

Громов встретил её автоматной очередью — короткой, злой. Пули ударили в грудь, в плечо. Она пошатнулась, но не остановилась.

Она взмахнула клинком — Громов нырнул в сторону, в воду, подняв фонтан брызг. Перекатился, вскочил, выстрелил снова.

Северин выстрелил из карабина — в голову, в шею. Она дёрнулась, но не упала.

— Все! — крикнул Громов. — Огонь! Все!

Пятеро — пять стволов — ударили одновременно: автоматы, ружьё, карабин.

Яутжа зашаталась. Из груди её хлынула зелёная кровь — густая, яркая, светящаяся на солнце, как расплавленный изумруд. Она издала звук — низкий, горловой, похожий на стон, который перешёл в шипение, полное боли и ярости. Она не кричала — яутжа не кричат, даже умирая. Она шипела, как выброшенная на берег рыба, как сварка, как раскалённый металл, опущенный в воду.

И — вместо того чтобы напасть — отступила.

Она отступала медленно, шаг за шагом, прикрываясь клинками — из запястья выдвинулся второй, левый. Она пятилась к воде, к камышу, к спасительной темноте зарослей. Глаза её — жёлтые, немигающие — не отрывались от Громова. Она смотрела только на него. Она запоминала его лицо, его движения, его запах.

Она отступала медленно, шаг за шагом, прикрываясь клинками — из запястья выдвинулся второй, левый. Она пятилась к воде, к камышу, к спасительной темноте зарослей.

— Не упусти! — крикнул Громов, перезаряжаясь.

Но яутжа уже вошла в камыш. Зелёная кровь на листьях. Потом — тишина. Только камыш колыхался.

— Ушла, — выдохнул Гончар.

— Ранена, — сказал Громов, глядя на кровавый след. — Тяжело. Но ушла.

Он опустился на колено, коснулся зелёной крови пальцем. Поднёс к носу. Поморщился.

— Она ранена. Значит, уязвима. Значит, мы можем её убить.

Он поднялся, посмотрел на камыш, туда, где исчезла яутжа.

— Идём за ней. Пока она не оправилась.

— А если она заведёт нас в ловушку? — спросил Северин.

— Всё может быть, — сказал Громов. — Но мы — солдаты. Солдаты не боятся ловушек. Солдаты их обходят.

Он шагнул в камыш, туда же, куда ушла яутжа.

Северин посмотрел на Гончара. Гончар пожал плечами.

— Он прав, — сказал он. — Нельзя давать ей оправиться. Иначе — новая жертва.

Они пошли следом.

6

Они преследовали её до вечера.

След зелёной крови вёл через плавни, через протоки, через топи. Она петляла, уходила в воду, выходила на берег, снова ныряла в камыш. Раненая, но всё ещё быстрая, всё ещё опасная.

Громов вёл группу молча, не останавливаясь, не давая отдыха. Лицо у него было каменное. Только руки — он иногда сжимал и разжимал их, как будто сдерживая желание бежать.

— Мы догоним её? — спросил Еремеев на привале.

— Догоним, — сказал Громов. — Она слабеет. Кровь течёт.

— А если она залечит рану? — осторожно спросил Северин. — Если у неё — регенерация?

— Тогда, — сказал Громов, — мы убьём её раньше, чем она залечит. Сегодня.

Они двинулись дальше.

Солнце садилось, плавни темнели, в воздухе запахло вечерней сыростью, и с камыша потянуло прохладой.

Громов шёл первым, и вдруг — остановился. Поднял руку. Замер.

— Она здесь, — сказал он шёпотом. — Стоит. Ждёт нас.

— Где? — спросил Гончар, поднимая ружьё.

Громов кивнул вперёд, туда, где камыш расступался, открывая небольшую поляну.

В центре поляны, у старого, полусгнившего дерева, стояла яутжа. Не двигалась. Смотрела на них. Ждала.

— Это ловушка, — сказал Северин.

— Я знаю, — сказал Громов.

Он шагнул вперёд — один, без прикрытия.

— Эй! — крикнул он. — Я иду к тебе. Один. Без оружия.

— Ты с ума сошёл! — крикнул Гончар.

— Заткнись. — Громов положил автомат на землю. Вытащил нож, воткнул его в дерево. Оставил оружие. Пошёл вперёд с пустыми руками.

— Капитан! — крикнул Северин.

— Не мешайте! — ответил Громов, не оборачиваясь.

Он подошёл к яутже на расстояние трёх шагов. Остановился.

— Ты хотела трофей? — сказал он. — Я здесь. Возьми, если сможешь.

Яутжа смотрела на него. Жёлтые глаза — спокойные, изучающие.

Потом она медленно, очень медленно, вытянула руку — без клинка. Пять пальцев с когтями коснулись его груди. Ощупали ткань гимнастёрки, кость ключицы, мышцы плеча.

Она изучала его. Не как врага — как образец.

Потом она убрала руку. Издала короткий щелчок — и отступила на шаг.

Громов смотрел на неё, не двигаясь.

— Ты не хочешь меня убивать, — сказал он. — Ты хочешь... состязаться?

Она не ответила. Но наклонила голову — почти утвердительно.

И — развернувшись — прыгнула в камыш. Исчезла. В одну секунду — как будто её и не было.

Громов стоял на поляне один. Потом медленно подошёл к дереву, вытащил нож, поднял автомат.

— Она ушла, — сказал он, когда подошли остальные. — Она не хотела боя. Она хотела... увидеть меня.

— И что это значит? — спросил Северин.

Громов посмотрел на него. В глазах у него было что-то новое — не страх, не злость, а странное, почти уважительное, изумление.

— Это значит, что она — воин. Не зверь. Воин. И она ищет не жертву — она ищет равного противника.

Он помолчал.

— И, кажется, она нашла его.

ГЛАВА 14. ГОСПИТАЛЬ

Рана заживает. Память — нет.

1

Двадцать пятое июня. Утро.

Громов не показывал виду, но рана, которую он получил в плавнях, — не от яутжи, от коряги, о которую он рассёк руку, падая в воду, уходя от её клинка, — воспалилась. К вечеру температура поднялась до тридцати девяти и семи, рука опухла от пальцев до локтя, кожа натянулась, блестела, как лакированная. Северин заставил его поехать в госпиталь, и Громов, скрипя зубами, согласился — не потому, что хотел, а потому, что вести группу в таком состоянии было нельзя, а он ненавидел быть обузой больше, чем боли.

— Я в порядке, — огрызался Громов, но лицо у него было серое, с землистым оттенком, а на лбу выступила испарина, которую он не мог скрыть.

— Ты не в порядке, — сказал Северин. — Ты горишь. Заражение крови — это не шутка.

Громов хотел возразить, но в глазах у него на миг помутилось, и он схватился за дверцу «Волги», чтобы не упасть. Северин молча взял его под локоть — сухой, горячий, трясущийся от озноба — и повёл в приёмный покой.

В госпитале Темрюка дежурный врач, капитан медслужбы Зубков, сухой, пожилой, с руками хирурга, которые помнили ещё корейскую войну, взглянул на руку, на лицо Громова, на температуру и сказал без лишних слов:

— Разрезаем.

Громова уложили на стол. Зубков вскрыл рану — из неё хлынул гной, желтоватый, с зеленоватыми прожилками, пахнущий сладковатой гнилью. Громов не вскрикнул, только стиснул зубы так, что на скулах выступили желваки. Зубков промыл полость перекисью, ввёл дренаж, наложил швы.

— Сутки здесь, — сказал Зубков, заклеивая повязку. — Под капельницей, с антибиотиками. Если температура не спадет — двое. Если не спадет и за двое — я вас отправлю в Краснодар, и там вам отрежут руку по локоть. Вы меня поняли, капитан?

— Понял, — прохрипел Громов.

— У меня нет суток, — добавил он, уже лёжа на койке, глядя в потолок. — Мне нужно быть на лимане.

— Вам нужно быть живому, — сказал Зубков. — Мёртвый вы на лимане никому не нужны.

Громов выругался сквозь зубы — длинно, сочно, с армейским изяществом, — но остался.

2

Северин сидел у его койки. Палата была на четверых, но соседние койки пустовали: только Громов, только капельница, только тишина, нарушаемая тиканьем настенных часов, шорохом проходящих медсестёр и далёкими звуками гарнизона: команды, лязг техники, шум грузовиков.

Громов лежал с закрытыми глазами, но не спал. Дышал ровно, но слишком сознательно — как человек, который держит боль под контролем.