КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

Пашка прижался к нему.

— А если... если с тобой что-то случится?

Северин помолчал. Потом ответил:

— Тогда ты будешь сильным, сынок. Ты у меня сильный. Ты справишься.

Он поцеловал сына в макушку. Поднялся.

— Иди спать. Завтра рано вставать.

— А ты?

— А я — посижу. Подумаю.

Пашка ушёл в комнату. Северин постоял, потом подошёл к окну. За окном — тёмная улица, фонарь, и далеко за крышами — чёрная полоса, где начинался лиман.

«Он придёт, — подумал Северин. — Он охотник. Ему нужен трофей.»

Он посмотрел на свои руки. На руки, которые держали пистолет, которые заполняли протоколы, которые гладили сына по голове.

«И если он придёт за кем-то из нас — пусть это буду я. Я готов.»

Он постоял ещё немного, потом повернулся, погасил свет и ушёл в спальню.

За окном, в темноте, где-то на лимане, охотник заканчивал свой обход. Четыре метки на поясе. Четыре трофея.

Он искал пятый.

ГЛАВА 9. НОЧНЫЕ УЧЕНИЯ

Ночь — чужая стихия. Сделаем её своей.

1

Двадцатое июня, двадцать три сорок.

Ровно в полночь — по замыслу Громова, — на Курчанский лиман вышли «на учения» четырнадцать человек.

Официально — так и было: учебные стрельбы, отработка действий в ночных условиях, сборы резервистов. Гущин оформил всё чисто: приказ по району, заявка на полигон, даже путёвки для курсантов выписал — учебный центр под Славянском выделил взвод десантников-срочников под командованием лейтенанта Морозова. Молодых, злых, готовых к любым приключениям — и совершенно не представляющих, на что они подписались.

В боевую группу входили: - Громов — командир, со своим НР-40 и автоматом АКМ; - Северин — с табельным ПМ и «Сайгой»... нет, «Сайги» не было; с ПМ, двумя запасными обоймами и старым охотничьим карабином «Сайга»... тоже не было. С ПМ и неразлучным блокнотом. - Гончар — с «Уралом», ружьём «ИЖ-27» (трофей деда Степана, двустволка двенадцатого калибра, «как раз для зверя») и недоверием ко всей затее. - Тамара Львовна — она не была в группе, она работала в штабе: разворачивала пункт управления на берегу, с рацией, картой и аптечкой. «Если с вами что-то случится там, — сказала она, — я хотя бы запишу, как вы умирали. Это тоже работа.» - Десять срочников — по двое на пост, пять постов по периметру. - Лейтенант Морозов — мостик между армией и милицией.

План был простой — насколько может быть простым план ночной засады на неведомую тварь.

Громов расставил посты так: два — на дальних подходах, у дорог; два — на ериках, где тварь могла выйти из воды; один — центральный, на острове, куда, по расчётам, она должна была прийти за новой жертвой.

Центральный пост — самый опасный. Туда шли Громов, Северин и Гончар.

Остальные — по периметру, с задачей: если что-то пойдёт не так — выдвигаться к центру, оцеплять, стрелять только по команде.

— Вопросы? — Громов обвёл взглядом собравшихся.

— А если это не он? — спросил лейтенант Морозов. — Если это, ну... браконьер? Человек?

— Мы стреляем по людям только в том случае, если они нападают первыми, — сказал Северин. — У нас есть инструкция. Нарушать её не будем.

— А если это... — Морозов замялся, — то, о чём говорят?

— Тогда ты сам увидишь, — сказал Громов. — И запомни: не смотри ему в глаза. Не пытайся с ним драться. Кричи, стреляй, беги. Главное — выжить и доложить.

Морозов кивнул. По лицу его было видно, что он считает всё это бредом, но приказ есть приказ.

— По машинам, — сказал Громов. — Выходим.

2

Группа вышла к лиману в полночь.

Луна стояла над водой, полная, жёлтая, как осенний подсолнух. Вода — чёрная, густая, с ряской. От неё несло теплом и тиной. Камыш стеной — выше человеческого роста.

Громов шёл первым, с автоматом на груди. Северин — за ним, с карабином. Гончар замыкал, с ружьём наизготовку.

— Идём по-пластунски, — шепнул Громов. — Тихо. Как тени.

— Мы и так тихо, — проворчал Гончар, наступая в яму и чертыхаясь.

— Тихо — это не про тебя, — отрезал Громов.

Они прошли через пояс камыша, вышли на мелководье. Вода доходила до колена, потом до пояса, потом до груди. Громов двигался бесшумно, как выдра, раздвигая стебли без единого всплеска. Северин — тяжелее, но всё же старался. Гончар — ругаясь сквозь зубы, но тоже держался.

Остров был небольшой — метров пятьдесят в поперечнике, заросший осокой и молодым камышом. В центре — сухая кочка, где Громов и устроил пост.

— Садимся, — сказал он. — В воду. По пояс. Спинами друг к другу. Оружие — над водой, на коленях.

— И долго нам так сидеть? — спросил Гончар.

— Пока не придёт, — ответил Громов. — Или пока не рассветёт.

Он усадил их так, чтобы они видели три стороны света. Сам встал спиной к луне, чтобы тень падала на воду, а не на него.

Они сидели в тёплой, душной воде, среди камыша, и ждали.

3

Прошёл час.

Комары. Мошкара. Пиявки — Гончар чувствовал, как они присасываются к ногам, и давился руганью, боясь поднять шум.

— Тихо, — шипел Громов. — Они чувствуют движение.

— Они чувствуют мою кровь! — шипел в ответ Гончар. — Я скоро сдохну тут, и ты будешь сидеть рядом с моим трупом!

— Если сдохнешь — тихо сдохни, — сказал Громов. — Не булькай.

Северин молчал. Он сидел в воде, ощущая, как тело медленно остывает, как уходит тепло, как кожу покрывает озноб — от холода, от ожидания, от неизвестности. Он думал о Пашке — о том, что будет с ним, если отец не вернётся с этой охоты. О том, что сын останется один — без матери, без отца, без родных. Где он будет жить? У Зины, соседки? В интернате? Северин отогнал эту мысль, но она вернулась. Она возвращалась каждый раз, когда он сидел в засаде, ожидая, что из темноты выступит тень с жёлтыми глазами.

Он вслушивался в ночь.

Лягушки молчали. Это было плохим знаком — они молчали всю ночь, с того самого момента, как группа вошла в воду. Громов говорил: животные чувствуют хищника. Если лягушки молчат — значит, хищник рядом.

Но вокруг не было ничего. Только вода, камыш, луна, комары.

— Он не придёт, — прошептал Гончар через полтора часа. — Он почувствовал нас. Он не дурак.

— Он придёт, — сказал Громов. — Он охотник. Ему скучно. Он любопытен. Он придёт посмотреть, что мы тут устроили.

— А если он пришёл и уже смотрит? — спросил Северин, не оборачиваясь.

Громов молчал. Потом сказал:

— Тогда мы его увидим. Когда он решит, что пора.

4

Он решил, что пора, в три часа ночи.

Северин не услышал — почувствовал. Сначала — тишина стала другой: глубже, плотнее, как будто воздух сгустился. Потом — запах: резкий, металлический, сладковатый — тот самый, что он запомнил с первого тела, только сильнее, ближе.

— Он здесь, — сказал он одними губами.

Громов кивнул, медленно и бесшумно поднял автомат, снял его с предохранителя и дал знак: ждать.

Они ждали.

И тогда из камыша, метрах в тридцати, вышла фигура.

Она была выше человека — выше даже Громова, который был под метр девяносто. Широкая, приземистая, с покатыми плечами. В свете луны Северин разглядел: тёмный, как ночь, силуэт, с жгутами на голове, с длинными руками, с чем-то блестящим у пояса.

Она остановилась на краю острова. Повернула голову. Жёлтые глаза — два уголька — всмотрелись в темноту, в воду, в камыш.

Она искала их.

И она их не видела. Потому что они сидели в воде, холодные, как лягушки, невидимые для теплового зрения, которым, судя по всему, она пользовалась.

Громов сделал знак: «Жди. Не двигайся.»

Фигура сделала шаг вперёд. Ещё один. Она шла прямо к их посту — к кочке, где они должны были сидеть.

Она шла к тому месту, где — по её расчётам — должна была быть добыча. И не находила её.

Она остановилась. Наклонила голову. Издала звук — низкий, горловой, недовольный. Похоже, она была раздосадована: добыча, которую она выследила, исчезла.

И тогда Громов ударил.

Не автоматом — автомат был последним средством. Сначала — по плану — сработала сигнальная ракета. Зелёная, шипящая, она взмыла над лиманом, осветила всё вокруг мертвенным зеленоватым светом.

И в этом свете они увидели её.

Она стояла в десяти шагах. Пятипалые руки с когтями. Маска — сложная, с дышащими сочленениями. Жгуты-дреды на плечах. На поясе — свёрток, который Северин узнал: позвоночник. Её трофей.

Она смотрела на ракету. Она не боялась — она изучала. Соображала, что происходит.

И тогда Громов выстрелил.

Очередь из АКМ — длинная, злая, тридцать патронов — ударила в неё. Пули 7,62 калибра, разрывные, — в грудь, в плечи, в голову.

Она пошатнулась. Издала звук — пронзительный, щёлкающий, нечеловеческий. И — вместо того чтобы упасть — рванулась вперёд.

Громов перезарядил. Вторая очередь — в упор, в грудь.

Она не остановилась.

Она взмахнула рукой, и из её запястья выдвинулось что-то длинное, блестящее — клинок. Лезвие, которое в свете ракеты блеснуло синевой.

Громов схватил Северина за плечо, рванул в сторону, в воду, в камыш:

— Бегом! К берегу! Быстро!

Они рванули. Гончар — следом, стреляя из ружья на ходу — картечь, вторая, третья, — не целясь, просто чтобы не дать ей приблизиться.

Она не преследовала. Она стояла на острове, среди освещённой зеленью воды, и смотрела им вслед. Жёлтые глаза — два уголька — провожали их, пока они не скрылись в камыше.

А потом она наклонилась, подняла что-то с земли — гильзу, — поднесла к маске, понюхала. И издала короткий, странный звук.

Похоже, она смеялась.

5

Они выбрались на берег мокрые, грязные, с бешено стучащими сердцами.

— Живы? — спросил Громов, оглядывая их.

— Живы, — выдохнул Северин. — Ты её ранил?

— Не знаю. — Громов посмотрел на лиман. — Пули её берут. Но она не упала. Она... — он помолчал, — она не боялась. Она будто ждала нас. Как будто мы — это и есть её охота. Её игра.

Гончар, отдышавшись, сплюнул:

— Бред какой-то. Пули — а ей хоть бы что. Вы что, видели её? Она огромная! И эти когти...

— Видели, — сказал Громов. — И теперь мы знаем главное.

— Что?

— Что её можно остановить. Пули её замедлили. Она не упала, но она отступила — она не стала нас преследовать. Значит, у неё есть предел. И мы должны его найти.

Он достал из кармана мокрый блокнот, записал: «Пули 7,62 — берут. Не убойно. Отступает при плотном огне. Ищет добычу по теплу (ракета её ослепила). Имеет клинок на запястье. Не преследует в воде глубже пояса — возможно, не любит глубокую воду или боится засады.»

— Она не любит глубокую воду, — повторил он вслух. — Хорошо. Это пригодится.

Громов убрал блокнот в карман и оглядел группу. Все четверо были мокрые, грязные, вымотанные до предела, но живы. Курсанты — лейтенант Морозов, сержант Еремеев, рядовой Царёв — стояли, опираясь на автоматы, тяжело дыша. У Морозова на лбу вздувалась шишка — он ударился головой о ветку, когда прыгал в воду. Еремеев растирал ушибленное плечо. Царёв, самый молодой, выглядел так, будто только что увидел призрака и теперь не знал, как об этом рассказать.

— Значит, так, — сказал Громов, понижая голос, чтобы не разбудить станицу. — Первое: мы знаем, что она есть. Второе: мы знаем, что её можно ранить. Третье: мы знаем, чего она боится — яркого света, плотного огня и, возможно, глубокой воды. Четвёртое: мы знаем, что она не одна. На острове были следы нескольких особей. Мы не знаем, сколько их всего, но знаем, что их не одна.

— И что нам теперь делать? — спросил лейтенант Морозов. Голос его дрожал — не от страха, а от холода и адреналина, который всё ещё бушевал в крови.

— Теперь, — сказал Громов, — мы возвращаемся в РОВД, сушимся, перезаряжаемся и разрабатываем новый план. Сегодня мы её вспугнули — она теперь знает, что мы умеем стрелять. Она не рискнёт сунуться к станице сегодня ночью. Но завтра — она может вернуться.

— А если она вернётся раньше? — спросил Царёв.

— Значит, мы встретим её раньше, — ответил Громов. — С оружием наготове.

Он хлопнул Царёва по плечу — несильно, ободряюще.

— Ты держался молодцом. Не каждый может встретить космического монстра лицом к лицу и не обмочить штаны.

Царёв слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но в глазах появилось что-то, похожее на гордость.

— И что теперь? — спросил Гончар.

— Теперь, — сказал Громов, — мы знаем, что она есть. Мы знаем, что её можно ранить. Мы знаем, чего она боится. И мы знаем, что она — не одна.

— Откуда? — удивился Северин.

— Она была одна, — сказал Громов. — А следов на острове было по меньшей мере трое. Она пришла не одна. Или, — он помолчал, — или она приходила сюда раньше. С другими.

Он посмотрел на лиман, где зеленоватый свет ракеты уже догорал, растворяясь в темноте.

— Она изучает нас, — сказал он тихо. — И мы изучаем её. Это — начало охоты. Настоящей.

ГЛАВА 10. ТЕПЛО

Противник виден — противник уязвим.

1

Утро после «ночных учений» началось для Северина в госпитале.

Не для него — для двоих курсантов. Молодой срочник, стоявший на дальнем посту, споткнулся в темноте и сломал ногу. Второй — лейтенант Морозов — получил удар по голове, когда продирался через камыш к берегу: то ли ветка, то ли ещё что; сам он сказал — «ветка». Громов, посмотрев на шишку на его лбу, хмыкнул, но ничего не сказал.

Северин сидел у окна госпитальной палаты, куда положили Морозова, и смотрел на лиман — серый, спокойный, безразличный. Утро стояло тихое, солнечное, но от вчерашней ночи у него внутри колотилось что-то тяжёлое, как будто он наглотался тины.

Он достал блокнот. Открыл. Написал:

«21.06.1980. Ночь на лимане. Объект: высота примерно 2,2–2,5 м. Масса — не менее 150 кг. Сложение: атлетическое, широкие плечи. Конечности: пятипалые, с когтями. Голова: маска/панцирь с подвижными сочленениями, жгуты (?) по бокам. Глаза: светящиеся, жёлтые, направленного взгляда. Оружие: клинок, выдвигающийся из запястья (предположительно). На поясе — трофеи (позвоночники). Возможна другая аппаратура (не зафиксирована). Устойчивость к огню: три очереди 7,62 (не менее 20–25 попаданий) — не остановили. Шаталась, но не падала. Отступила после плотного огня + сигнальной ракеты. Вероятная уязвимость: свет (ослепление), возможно — холод, возможно — глубоководье. Предположительно — не одна. На острове — следы минимум трёх особей (не проверено, темно было).

Вывод: огнестрельное оружие малоэффективно. Нужны другие средства: свет, вода, химия (?)».

Северин перечитал. Подумал. Дописал внизу:

«И ещё. Она не боялась нас. Она изучала. Она ждала нас. Это не бегство — это охота. Мы для неё — дичь. Или... она для нас — цель?»

Он закрыл блокнот. Посмотрел в окно.

На лимане, метрах в двухстах от берега, покачивалась лодка. В ней сидел человек — рыбак, в соломенной шляпе, с удочкой. Обычный, мирный, живой.

Северин смотрел на него и думал: «А знает ли он, что вчера ночью, в ста метрах от него, охотилась тварь, для которой люди — дичь?»

Рыбак не знал. Рыбак ловил рыбу. Мирная жизнь продолжалась.

2

В палату вошла Тамара Львовна.

— Ну что, — сказала она, садясь на стул рядом, — рассказывай. Я слышала, вы там такое устроили.

— Устроили, — сказал Северин. — Она пришла. Мы стреляли. Она ушла.

— И всё?

— И всё. — Он помолчал. — Но я узнал о ней кое-что.

Он рассказал. Про пули, которые «берут, но не останавливают», про сигнальную ракету, которая её ослепила, про то, что она отступила при плотном огне, про следы «нескольких особей».

Тамара Львовна слушала, не перебивая. Потом спросила:

— Ты уверен насчёт тепла?

— В смысле?

— Насчёт того, что она видит тепло. Ты сказал — она искала вас по теплу. Откуда ты знаешь?

— Громов сказал. Он говорит — у неё тепловое зрение. Как у змеи. Наверное, поэтому лягушки молчали — они чувствовали её раньше, чем мы.

Тамара Львовна задумалась.

— Значит, она видит в инфракрасном спектре. — Она постучала пальцем по колену. — Это многое объясняет: почему она охотится ночью, почему не оставляет следов, почему так хорошо видит в темноте. Если она видит тепло — она видит нас всегда. Любого человека, любого зверя — по теплу, через стены, через камыш.

— И что нам с этим делать?

— Всё просто, — сказала она. — Если она видит тепло — нам нужно стать холодными.

— Холодными?

— Холодными. — Она посмотрела на него. — Вода — хороший экран. Она отводит тепло. Если вы будете сидеть в воде, по грудь, ваше тело остынет до температуры воды — и она вас не увидит. Вы станете для неё... как лягушки, которые молчат.

— Мы так и сделали, — сказал Северин. — Вчера.

— И сработало?

— Она прошла в десяти шагах от нас и не заметила. Подошла к нашему месту, удивилась, что там никого нет, — и только тогда мы выстрелили.

— Значит, работает. — Тамара Львовна кивнула. — Вода — ваше спасение. И ещё одно.

— Что?

— Свет. Если она видит тепло — яркий свет её ослепляет. Как ракета вчера. Значит, нам нужно больше света. Прожекторы, факелы, ракеты. Всё, что даёт яркую вспышку.

— Прожекторы у нас вряд ли будут, — сказал Северин. — Но ракеты — будут. И факелы.

— И ещё, — сказала Тамара Львовна. — Есть один способ проверить, права ли я насчёт тепла. Если она видит тепло — она избегает жарких мест. Она не пойдёт туда, где жарко, потому что не сможет там нормально смотреть.

— И что? — не понял Северин.

— А то, — она посмотрела ему в глаза, — что у нас на Тамани есть отличные жаркие места, куда она не сунется. Грязевые вулканы. Сопки. Там — горячая грязь, горячая вода, пар. Если мы заманим её туда...

— Она ослепнет? — догадался Северин.

— Ослепнет, — кивнула она. — Или, по крайней мере, растеряется. А растерянного врага легче победить.

Северин смотрел на неё, и впервые за несколько дней в нём зажглось что-то похожее на надежду.

— Грязевые вулканы, — повторил он. — Это мысль.

3

Вернувшись в РОВД, он застал Громова, который рисовал на стене карту.

Не на карте — на стене, мелом, огромную схему лимана: берега, ерики, острова, отмели, глубины. Он чертил по памяти, как чертят боевые схемы — быстро, точно, без единого лишнего движения.

— Смотри, — сказал он, когда Северин вошёл. — Я отметил всё, что знаю: где она охотилась, где мы её видели, где она оставила следы.

Северин подошёл. Посмотрел.

На схеме — красным — были отмечены места четырёх убийств. Синим — места, где видели следы. Зелёным — предполагаемые маршруты.

— Видишь закономерность? — спросил Громов.

Северин всмотрелся. Долго. Потом сказал:

— Все места — у воды. Но не на открытой воде. В камышах, в ериках, у островов.

— Да, — кивнул Громов. — Она охотится в зарослях. Там, где можно подкрасться незаметно. Где её не видно. Где она может выследить добычу и напасть из засады. Это — её тактика. Она не бросится на вас на открытом месте, не станет преследовать по чистому берегу. Ей нужны укрытия, камыш, вода. Без них она чувствует себя неуверенно.

— Значит, если мы выманим её на открытое место — она потеряет преимущество? — спросил Северин.

— Потеряет, — подтвердил Громов. — Но она не пойдёт туда добровольно. Ей нужно создать иллюзию, что заросли там есть, хотя на самом деле их нет. Устроить ловушку.

— И что это нам даёт?

— А то, — Громов обвёл красным один участок, — что у неё есть предпочитаемые места. Тропы, по которым она ходит. Если мы узнаем, где она ходит чаще всего, — мы сможем устроить там засаду.

— Мы уже устроили, — напомнил Северин. — Вчера.

— Вчера мы сидели и ждали. — Громов покачал головой. — Это не засада. Это сидение в кустах. Она нас не боялась, потому что чувствовала, что мы — слабые. Она пришла посмотреть, что мы такое. Теперь она знает. И теперь она придёт снова — уже по-другому.

— И что мы сделаем?

— Мы не будем ждать её в одном месте, — сказал Громов. — Мы пойдём за ней. По её следам. По её тропам. Мы станем охотниками, а не добычей.

— А если она заведёт нас в ловушку?

— Тогда, — Громов усмехнулся — впервые за всё время, что Северин его знал, — тогда мы хотя бы умрём с оружием в руках. Это лучше, чем умереть без оружия.

— Ты правда думаешь, что мы сможем её переиграть? — спросил Северин, глядя на карту, испещрённую пометками.

— Я думаю, что у нас нет выбора, — ответил Громов. — Она охотится, мы защищаемся. Если мы продолжим защищаться — она рано или поздно нас достанет. Значит, нужно переходить в нападение.

— А если мы не готовы к нападению?

— Мы никогда не будем готовы на сто процентов, — сказал Громов. — Война не ждёт, пока ты набьёшь карманы патронами. Война начинается тогда, когда начинается.

Северин замолчал, глядя на карту. Точки, стрелки, круги — всё это было похоже на боевую схему, на план кампании. Только врагом был не человек, не армия, не государство, а нечто, пришедшее из-за пределов земной атмосферы. И оружие против него надо было придумывать на ходу, из того, что было под рукой: автоматы Калашникова, ружья, сигнальные ракеты, грязь и вода, в которых можно спрятаться от теплового зрения.

— Ладно, — сказал он наконец. — Убедил. Идём за ней. Но с умом. Без геройства.

— Без лишнего геройства, — поправил Громов. — Совсем без неё — не получится.

4

Гущин пришёл к вечеру. Увидел схему на стене, долго смотрел, потом спросил:

— Что это?

— Карта её территории, — сказал Громов.

— Красиво рисуете, — сказал Гущин. — А толку?

— Толк будет, — сказал Громов. — Когда мы пойдём за ней.

Гущин помолчал. Потом положил на стол папку.

— Вот, — сказал он. — Прислали из краевого управления. Наши специалисты посмотрели осколок.

Громов и Северин переглянулись.

— И что они сказали?

— Сказали, что не знают, что это. — Гущин открыл папку. — Материал не определяется. Не металл, не сплав, не пластик, не керамика. Не реагирует ни на кислоты, ни на щёлочи. Проводит ток — но не как металл. При нагреве — не плавится, а... — он замялся, — а ведёт себя странно.

— Как странно? — спросил Северин.

— Специалисты говорят: при нагреве до трёхсот градусов осколок начинает... светиться. Слабо, зеленоватым светом. И — они пишут — «издаёт звук». — Гущин поднял глаза. — Высокочастотный, едва слышимый. Похожий на... на сигнал.

— На сигнал? — переспросил Громов.

— На сигнал, — подтвердил Гущин. — Как будто осколок — часть какого-то устройства, которое до сих пор работает. Которое передаёт что-то.

В комнате стало тихо.

— Передаёт? — медленно сказал Северин. — Кому?

Гущин посмотрел на него.

— Если он — часть устройства того, кто сдирает кожу с людей, — то, возможно, тому, кто его сюда послал. — Он помолчал. — Или тем, кто за ним придёт.

Он закрыл папку.

— Словом, — сказал он, — времени у нас мало. Если это — сигнал, если за ним придут другие — нам нужно успеть. Либо найти способ его остановить здесь, либо... — он не договорил.

«Либо нас будет больше, чем мы можем победить», — мысленно закончил Северин.

Он посмотрел на схему на стене. На красные отметки. На зелёные маршруты.

«Мы должны успеть. Мы должны найти способ. И мы должны сделать это до того, как придёт остальное.»