КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

роман в трёх частях

1980 год. Кубань. В станице Курчанской пропадают люди, а на теле одного из них милиция находит следы, которых не оставляет ни один зверь. Участковый, капитан из Темрюка и биолог из Москвы впервые сталкиваются с тем, что не имеет названия, — и узнают, что Земля для кого-то является охотничьим угодьем.

1982 год. Бугазская коса. На берег выходит охотник — не тот, кто убивает ради голода, а тот, кто убивает по кодексу. С ним можно договориться. Но договор придётся закрепить поединком.

1983 год. Утриш. В подземельях под озером Абрау просыпается древний маяк, а по заповеднику бродит изгой, лишённый имени и чести. У него не осталось ничего, кроме боли, — и он идёт к двери, которую нельзя открыть.

Три года, три берега, одна война без фронта — и люди, которым придётся решить, кем они будут: добычей, охотниками или теми, кто стоит между мирами.

Автор: Асмодей Денница

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРАСНАЯ ОХОТА

1980–1981

ПРОЛОГ. ПАДЕНИЕ ЗВЕЗДЫ

Кто уходит в камыш в грозу — обратно не выходит.

1

Гроза собиралась над Таманью весь вечер.

Сначала — с запада, из-за моря, приползла тяжёлая сизая стена. Она росла медленно, как тесто в дежé, поднималась от горизонта к зениту, заслоняя звёзды одну за другой. Воздух стал липким — хоть ложкой черпай. Пахло гнилой рыбой, тиной и ещё чем-то кислым, будто земля вспотела перед дождём.

К девяти вечера стихло всё: лягушки, выпь, даже комары — эти чертовы комары, что к концу июня сводили с ума людей и скотину, — притихли. Тишина нависла над Курчанским лиманом такой плотной ватой, что Григорий Коваль слышал, как бьётся сердце в собственных ушах.

— Ну и ночка, — сказал он вслух, чтобы не слышать этого стука.

Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Гриша сплюнул в тростник и поправил сеть. Дело было тёмное, и он это понимал. Браконьерство — не геройство, статья сто шестьдесят шестая, конфискация, а если с уловом — то и срок. Но рыбу в колхозе забирали по три копейки за кило, а на рынке в Темрюке давали рубль. Разница кормила семью — жену, двоих пацанов, мать-старуху. Гриша не считал себя вором. Он считал себя кормильцем.

Сеть он ставил в ерике — узком протоке, что соединял Курчанский лиман с мелким озерцом в камышах, куда на нерест заходила тарань. Место знал только он — и, может, дед Степан, но тот старый, немощный, никому не расскажет. Гриша ставил сети здесь десять лет, и ни разу его не взяли.

Сегодня он должен был просто проверить: после грозы рыба идёт бойко, а утром — на рынок.

Резиновый костюм лип к телу. Гриша стоял по пояс в тёплой, как парное молоко, воде, расправлял ячею, и думал о том, что надо бы купить Пашке — соседскому, не своему, своего младшим звали — новый портфель к школе... и тут небо раскололось.

Не от грома.

Гром пришёл через три секунды — тяжёлый, басистый, такой, что вода задрожала. А сначала был свет.

Гриша поднял голову.

С юго-востока, со стороны лимана, оттуда, где за Ахтанизовским плесом уже дышала грозовая стена, в атмосферу входило что-то. Он не успел подумать — «звезда», «метеор», «спутник», — потому что слова не поспевали за зрением.

Свет был не белый и не жёлтый. Он был зелёный — холодный, болотный, какой бывает у гнилушек в сыром лесу, только в тысячу раз ярче. Зелёная дуга прочертила небо от горизонта до зенита, оставляя за собой хвост, который горел даже после того, как источник исчез.

Гриша зажмурился. Сквозь веки всё равно было видно — зелёный свет просвечивал плоть, окрашивал кровь в чёрное.

— Матерь Божья... — прошептал он.

Сеть выскользнула из рук.

Секунд через пять — может, десять — грохнуло.

Но это был не гром.

Звук шёл из-под воды.

Низкий, пульсирующий, он ударил по ногам, по корпусу, по грудной клетке — Гриша физически ощутил, как волна прошла сквозь тело. Вода вспучилась, выплеснула на камыши, и на минуту стало тихо — так тихо, что он слышал собственные зубы: они стучали.

Гриша вылез из ерика на берег, шатаясь, как пьяный. Сетка осталась в воде — плевать. Надо уходить. Надо домой. Сейчас.

Он побрёл вдоль камышовой стены, туда, где оставил велосипед, и краем глаза заметил движение.

Над лиманом, метрах в пятистах от берега, во тьме, среди камышовых островов, куда даже Гриша не совался — там было топко, гнило, и утки не садились, — горел свет.

Не зелёный. Рыжий, неверный, как от небольшого костра.

Гриша замер.

Он знал каждый клочок этого берега, каждую корягу, каждый куст. Там, на островке, никогда никто не жил — там даже рыбы не было. Торфяное дно, тина, ил, и если наступишь — утянет по пояс. Он сам, пацаном ещё, сунулся и едва вылез.

А теперь там горел огонь.

Разум говорил: дурачьё какое-то, рыбаки, может, из города забрели, или туристы с палаткой. Но чутьё — то, что десять лет кормило семью и ни разу не подвело, чутьё говорило другое.

Чутьё говорило: беги.

Гриша побежал.

Велосипед стоял у куста бузины, там же висела сумка с пустыми стеклобанками и краюхой хлеба. Он вскочил на раму, нажал на педаль — и сразу понял, что не успеет.

Потому что из камыша, справа, метрах в пятнадцати, раздался щелчок.

Щелчок был не звериный и не птичий — механический, короткий, будто кто-то сломал ветку одним движением. И сразу за ним — второй, левее.

Гриша бросил велосипед. Пригнулся. Сунул руку в сапог — там, в голенище, лежал нож, самодельный, из фрезы, острый как бритва.

— Эй! — крикнул он. Голос сорвался, но он всё равно крикнул: — Эй, кто тут?! Я милицию позову!

Тишина не ответила.

Только камыш качнулся — хотя ветра не было.

Гриша не был трусом. Он прошёл срочную в пограничниках, на заставе в Кара-Кала, видел и диких зверей, и людей похуже зверей. Но то, что сейчас ощутило его тело, не было страхом — это был инстинкт, древний, допотопный, тот, что заставляет мышь замереть перед змеёй.

Он перестал дышать.

И тогда он увидел Его.

2

Контур проявился из темноты не сразу — будто тень отделилась от других теней и шагнула вперёд.

Сначала Гриша подумал, что это медведь: слишком крупная фигура, широкие плечи, приземистая посадка. Но медведей на Тамани не водилось — последнего убили, когда Гриша ещё под стол пешком ходил. Кабан был бы слишком низко, человек — слишком узок.

А потом фигура подняла голову — и Гриша увидел глаза.

Они горели жёлтым.

Не отражённым светом — нет, они светились. Два жёлтых уголька в чёрном прорезях шлема — или маски. Гриша не мог разобрать, что это: шлем, лицо, башка? Контуры плыли, переливались, будто воздух вокруг фигуры был горячим, хотя ночь стояла душная.

Оружия Гриша не видел. Но он понял — всем телом, каждой клеткой кожи, — что оно есть.

Развернулся и побежал.

Он бежал так, как не бегал никогда, — напролом, через кусты, через камыш, не чувствуя, как стебли хлещут по лицу, как вода заливается в сапоги, как порвалась рубаха. Он бежал к дороге, к дому, к свету, к людям.

Сзади — щелчок.

Ещё один.

И третий, совсем близко.

Гриша не оборачивался. Он просто бежал — пока небо не зажглось.

Вспышка ударила сверху, ослепила на секунду, и Гриша споткнулся, упал на колено, закричал от боли и страха вместе. Молния ударила в лиман — он видел это краем глаза: разряд расколол тьму, на миг обнажив воду, камыш, и фигуру на фоне грозового неба.

Фигура стояла на пригорке, в полный рост. Выше человека. Гораздо выше. И смотрела на него. Сквозь молнии, сквозь ливень, сквозь тьму — смотрела.

Гриша поднялся и побежал снова.

Не помня себя, не соображая, он нырнул в самые густые заросли — туда, где тростник поднимался стеной выше человеческого роста, где даже днём не пройти без топора. Он продирался вслепую, раздирая руки в кровь, и молился — впервые за много лет, — молился Богу, которого забыл после армии.

— Господи, Господи, Господи...

Ветки расступились.

Он вывалился на берег Курчанского лимана — туда, где вода подходила к самому обрыву, где было открытое пространство. Гриша оглянулся — заросли позади не колыхались. Никто не шёл. Он отдышался, опёрся руками о колени, и тут понял.

Понял, что оно не гналось за ним.

Оно было впереди.

Фигура стояла у воды, в двадцати шагах, неподвижно, как изваяние. Жёлтые глаза смотрели прямо на него. В руке — Гриша разглядел наконец — был какой-то предмет, длинный, чуть изогнутый, не похожий ни на ружьё, ни на копьё.

Фигура сделала шаг вперёд. И другая — тоже.

Их было трое.

Гриша Коваль, тридцати двух лет от роду, отец двоих детей, браконьер со стажем, ветеран пограничных войск, стоял на коленях в грязи, глядя на три пары жёлтых глаз, и понимал, что молитвы не помогут.

Потому что то, что стояло перед ним, не было творением Бога.

3

Он не видел, как они подошли. Просто вдруг они оказались рядом — настолько близко, что Гриша слышал их дыхание... нет, не дыхание. Они не дышали, как люди. Шум, который они издавали, был похож на шипение паровой машины — ритмичный, горячий, чужой.

Запах ударил первым: смесь озона, металла и чего-то сладковатого, приторного, отчего затошнило.

Потом — тепло.

От них шёл жар, как от печи. Даже сквозь воздух, сквозь ливень Гриша чувствовал его кожей: они были горячее человека градусов на десять, а может, и больше.

Средний — самый высокий — наклонился к нему.

Маска была не металлической и не пластиковой. Она казалась живой: тёмная, с прожилками, с движущимися частями, которые шевелились в такт его — его? — дыханию. Из-под маски, на плечи, свисали тёмные жгуты — то ли волосы, то ли щупальца, то ли часть одежды.

Существо подняло руку.

На запястье Гриша увидел браслет — не украшение, а прибор: на нём пульсировали огоньки, вспыхивали голограммы, складывались в руны, которых Гриша никогда не видел.

Рука приблизилась к его лицу.

Пальцев было три.

Пять длинных, тонких пальцев с когтями — не ногтями, настоящими когтями, тёмными, блестящими в свете молний. Пальцы сжали его челюсть мёртвой хваткой, разворачивая голову, заставляя смотреть в жёлтые глаза.

Глаза смотрели изучающе — не злобно и не голодно, а спокойно, как смотрит охотник на добычу, когда решает, брать её или нет, годна она или нет.

Существо издало звук — низкий вибрирующий щелчок, и второй, справа, ответил таким же.

Они переговаривались.

О нём.

Гриша попытался закричать — и не смог. Челюсть была зажата мёртвой хваткой. Воздуха не хватало. Он забил ногами, попытался встать, ударить, вырваться — и существо, даже не изменив позы, одним движением швырнуло его на землю так, что искры из глаз.

Он лежал в грязи, лицом в ил, и чувствовал, как те же пальцы — или другие? — ощупывают его спину, шею, череп.

— Не надо... — прохрипел Гриша. — Не надо... пожалуйста...

Ответа не было.

Только жёлтые глаза, светящиеся во тьме. Только тепло, исходящее от тела, которое не должно было существовать на этой земле. И только лёгкий, едва слышный свист — будто кто-то настраивал инструмент перед работой.

Это был последний звук, который услышал Григорий Коваль.

4

Боль пришла не сразу.

Сначала — нажатие. Тупое, равномерное давление на затылок, от которого голова словно онемела, потеряла вес. Гриша не понял, что это нож — или не нож, что-то острое как бритва и горячее как калёное железо, — вошло в основание черепа. Ткани расступались без сопротивления, будто масло перед раскалённым лезвием.

Боль пришла потом — через полсекунды — атомная, вселенская, такая, что Гриша не成功 закричать: связь между мозгом и телом уже была нарушена. Он только дёрнулся, выгнулся дугой, и затих.

Он ещё слышал — слух умер последним. Слышал щелчки, шипение, хруст — свой собственный хруст, страшный, мокрый, — и чужое, спокойное, деловитое сопение.

Сознание угасало, как уголёк, присыпанный пеплом.

Последнее, что он почувствовал, — прохлада. Ветерок с лимана тронул лицо. И мысль, уже не его, не оформившаяся в слова: «Пашка... портфель...»

Темнота.

Первое существо — Ловчий — выпрямилось.

В правой руке оно держало трофей. Идеальный срез: цевьё спинного мозга, замкнутая дуга позвоночника от первого шейного до крестца, черепная коробка — вскрытая, опустошённая, чистая. Работа заняла двадцать семь секунд: от первого касания до последнего щелчка.

Ловчий повернул трофей так, чтобы свет молний упал на кость. Длинные пальцы пробежали по позвонкам, проверяя качество. Хороший экземпляр. Не идеальный — самец был стар, кость плотная, но с микротрещинами. Диета оставляла желать лучшего — накипь солей на суставах выдавала жёсткую воду. Для охотничьего пояса — пойдёт. Для трофейной стены — нет.

Ловчий щёлкнул — два коротких, один длинный. Сородичи отозвались.

Второй, по имени Живущий-в-Тени, стоял на пригорке, сканируя горизонт. Инфракрасный режим показывал мозаику тепла: остывающий труп у ног, мелкие пятна — птицы в гнёздах, более крупное — заяц в кустах, и далеко, у дороги, прямоугольник — двигатель внутреннего сгорания, ещё тёплый. Людей в радиусе километра не было.

Третий — Старший-У-Порога, наставник Ловчего, — стоял у воды и смотрел на лиман.

Ловчий опустился на одно колено, положил трофей на влажную землю и начал ритуал.

Из поясного крепления он извлёк набор инструментов: узкий клинок для насечек, шило для отверстий, проволоку из сплава, который не тупился и не ржавел. Трофей следовало обработать до того, как тепло покинет кость — пока органическая матрица ещё податлива. Застывшая, она становилась хрупкой, и насечки ложились неровно.

Пальцы двигались с привычной точностью, хотя Ловчий делал это впервые на живой планете. На учебных — на тренажёрах, на симуляциях клановых пещер — выходило быстрее. Но реальность пахла иначе: тиной, железом, кровью. И вкус воздуха был другим — кисловатый, перенасыщенный кислородом. Голова слегка кружилась. Адаптация.

Ловчий сделал первый надрез на черепе — вдоль сагиттального шва. Прочертил линию клана: три параллельные борозды, пересечённые одним косым штрихом. Знак Первой Охоты.

Самец, лежащий у ног, не мог оценить чести. Но Старший-У-Порога видел, и этого было достаточно.

Старший одобрительно щёлкнул.

Ловчий продолжал.

Насечки на дуге позвонков — отметки дичи: вид, вес, биология. Упрощённые иероглифы, понятные любому охотнику клана. «Крупный двуногий. Прямохождение. Когти отсутствуют. Зубы слабые. Кожа тонкая — не броня. Органы чувств: зрение среднее (спектр узкий), слух слабый (диапазон ограничен), обоняние отсутствует. Уязвимость: шея, глаза, пах. Оценка: низкая сложность. Трофей: ритуальный.»

Кто-то из древних охотников назвал эту планету «лёгкой добычей». Ловчий начинал понимать почему.

Но инстинкт — старый, глубинный, идущий от предков, что охотились на зверей в сто раз опаснее этого, — подсказывал другое. Он молчал сейчас. Но Ловчий знал: инстинкт не ошибается. Если на планете есть такая мягкая, беззащитная дичь, значит, есть и хищник, который ею питается. Или хищники были — и их истребили. Или они ещё не вышли из укрытий.

Ловчий закончил насечку. Сунул шило в крепление. Поднялся.

Живущий-в-Тени подошёл, держа в руке капсулу-пробу — анализ атмосферы, воды, биоты. Протянул Ловчему. Тот приложил капсулу к виску — блок данных впрыснулся прямо в нервную систему через накожные контакты.

Атмосфера: пригодна. Кислород — выше клановой нормы на двенадцать процентов. Давление — ниже, будет слабость в суставах первые циклы. Биота — массовый белковый спектр, пригодна для питания, необходима термическая обработка (семь видов паразитов, опасных для клановой микрофлоры). Вода: жесткая, насыщена солями и минералами, пить не рекомендуется без фильтрации.

Ловчий отключил канал. Посмотрел на Старшего-У-Порога.

Старший стоял неподвижно, лицом к лиману. В инфракрасном спектре, который видел Ловчий, Старший светился ровным сине-фиолетовым теплом — спокойный, медитирующий.

Ловчий подошёл. Встал рядом. Смотрел на воду, на камыш, на тёмное небо, где гроза уже уходила на восток, к Краснодару.

— Хорошее место, — произнёс Старший-У-Порога. Не голосом — вибрацией, клановым языком щелчков и горловых модуляций. — Чистая вода. Много укрытий. Дичь плотная.

Ловчий не ответил. Он вслушивался в ночь.

Старший повернул голову — маска скрипнула, приводы шевельнулись.

— Ты сомневаешься, Ловчий.

— Я слушаю, — ответил Ловчий.

— Что ты слышишь?

— Тишину.

— И?

Ловчий помедлил.

— Тишина неправильная. Мы убили одного. Должна быть тревога. Паника. Бегство. Но стая молчит.

Старший-У-Порога издал короткий щелчок — эквивалент усмешки.

— Потому что стая не знает, что мы здесь. Они не видели нас. Не слышали. Не поняли.

— Это плохо, — сказал Ловчий. — Если дичь не знает об охотнике, охота — не охота. Это бойня.

Старший замолчал. Повернулся к Ловчему. Жёлтые глаза горели ровно, без эмоций.

— Ты прошёл Испытание Крови, Ловчий. Ты убил свою первую разумную дичь. Право на трофей подтверждено. Но Первая Охота — не последняя. Клан ждёт от тебя не просто убийства. Клан ждёт испытания.

— Я не боюсь испытания, — щёлкнул Ловчий слишком резко.

— Я и не говорил, что боишься. Я говорю: будь готов. Дичь на этой планете не знает нас. Но она учится. Мы оставили след. Через несколько циклов они поймут, что по ним охотятся. И тогда либо мы станем легендой их страха, — Старший помолчал, — либо они станут нашей ошибкой.

Он отвернулся и направился к челноку.

Ловчий остался стоять у воды.

Он смотрел на труп у своих ног. На обработанный трофей, ещё тёплый, с ещё влажной насечкой клана. На лицо мёртвого человека — расслабленное, почти спокойное. Ловчий запомнил его. Первый.

Где-то в камышах щёлкнула выпь. Ловчий вздрогнул не от испуга, а от неожиданности: звук был похож на клановый сигнал. Он повернул голову, всматриваясь в заросли, — нет, птица. Глупая, тёплая, беззащитная птица.

Он выключил инфракрасное зрение, перешёл в обычный спектр.

Ночь стала чёрной.

Гроза уходила, но тучи ещё висели, закрывая звёзды. Только на западе, над морем, прорезался краешек чистого неба — и в нём горела одна яркая точка.

Не звезда.

Корабль. Их корабль. Он висел на орбите, невидимый для наземных радаров, и ждал, когда молодые охотники завершат Испытание.

Ловчий поднял трофей, прикрепил к поясу. Повернулся и пошёл к челноку, скрывшемуся в камышовом острове.

За спиной остался берег. Лиман. И Григорий Коваль — без кожи, без черепа, с аккуратно вырезанным позвоночником, уложенным на груди как последний трофей, — смотрел в небо мёртвыми глазами, которых больше не было.

5

Дед Степан Хмара проснулся до света.

Не от петухов — петухи орали как резаные, когда солнце уже показывалось, — а от привычки. Шестьдесят лет он вставал затемно, и даже на покое, когда колхозная работа осталась в прошлом, организм не сбивался с ритма. Пять утра — открывай глаза. Шесть — чай. Семь — на лиман.

Иногда он ловил рыбу. Чаще — просто сидел на берегу, курил махорку, смотрел на воду и думал о том, что жизнь прошла быстро, как покос в засушливый год: вроде только начал, а уже стог метать некому.

Сегодня он собирался проверить перемёты. Вчера, до грозы, поставил на язика и судака — не для продажи, для себя. Ушица с тройной порцией перца и укропом — вот что старику надо.

Он натянул брезентовый плащ поверх старой гимнастёрки (с войны тянул — дембель 1947 года, но помнил каждую пуговицу), сунул ноги в резиновые сапоги, взял палку и ведро и вышел в серый, ещё сонный мир.

Воздух после грозы стоял чистейший, промытый до звона. Каждая травинка блестела. С тростника капало. Где-то в плавнях орала выпь — её крик, похожий на рёв бычка, разносился над водой на километры.

Дед Степан шёл своей тропой — той, что знал ещё с пацанства, отцом протоптанной, — вдоль ерика, мимо старого дуба, мимо брошенного погреба. Тропа вывела к Курчанскому лиману, к тому месту, где вчера он ставил перемёт.

Он остановился. Принюхался.

Воздух пах не так, как должен.

К привычным запахам — тина, рыба, мокрая трава — примешалось что-то чужое. Металлическое. Острое. И сладковатое, как прокисший компот.

Дед Степан наморщил лоб. Чутьё, наработанное за шестьдесят лет на лимане, завозило под лопатками неприятным холодком. Он пошёл медленнее, оглядываясь, вглядываясь в камыш.

Первое, что он увидел, был велосипед.

«Урал», старый, с высокой рамой, лежал на боку у куста бузины, колесо всё ещё крутилось — медленно, со скрипом, будто только что остановился.

Дед Степан узнал его. Не по раме — по багажнику, на который был примотан кусок резины от камеры. Гришка Коваль. Больше ни у кого в станице не было такого велосипеда — все «Уралы» были на одно лицо, а Гришка всегда помечал своё.

— Гриша? — крикнул дед Степан. — Эй, Григорий!

Тишина.

Камыш молчал. Вода молчала.

Дед Степан шагнул в заросли, раздвигая стебли палкой. Прошёл шагов двадцать — и увидел.

Сначала — сапог. Резиновый, рыбацкий, знакомый: на голенище была заплатка синей изолентой — Гриша чинил в прошлом году, дед Степан сам видел. Сапог был пустой. Стоял вертикально, как будто в нём ещё была нога, хотя ноги не было. Рядом — второй, тоже пустой, лежал на боку.

Дед Степан шагнул ближе.

Тело лежало в камышах, лица к небу.

Точнее — то, что от него осталось.

Дед Степан прожил семьдесят лет. Прошёл войну — не в первой линии, во втором эшелоне, на обеспечении, — но видел разное. Видел, как разрывает людей мина. Видел, как пуля сносит полголовы. Видел смёрзшиеся трупы под Старой Руссой — их хоронили весной, когда снег сходил, и лица у них были чёрные, неузнаваемые.

Но такого он не видел никогда.

У тела не было кожи.

Всё — от лодыжек до макушки — было содрано. Мышцы, сухожилия, жилы — всё блестело на утреннем солнце влажным, красным, живым ещё на вид. Но крови было мало — совсем мало, будто тело обескровили до того, как сняли покров.

Грудная клетка была вскрыта. Рёбра торчали наружу, белые, чистые, отмытые — не отполированные, нет, но без единой нитки плоти. Внутри были пустота и влажный блеск.

Головы не было вообще. Не черепа, не лица — ничего выше первого шейного позвонка. Позвонок торчал из шеи белым столбиком, аккуратный, с ровным краем, будто отпиленный. И на груди покойного лежала вещь, которую дед Степан не смог осознать сразу.

Позвоночник.

Весь, от черепа до копчика, извлечённый единой дугой, уложенный на грудную клетку крест-накрест. На позвонках были какие-то насечки, царапины — не хаотичные, а узорные, как письмена.

Дед Степан смотрел на это долго. Минуту. Может, две. Время остановилось.

Где-то далеко, на лимане, закричала чайка.

Старик перекрестился. Движение вышло механическим, неосознанным — рука сама пошла ото лба к животу, к плечам. Губы зашевелились: «Господи, помилуй...»

Потом он повернулся и пошёл назад — быстрым шагом, почти бегом. Палка волочилась по земле. Ведро он бросил. Махорка осталась в кармане.

Он шёл к станице, к сельсовету, к телефону.

Дома ещё спали. Солнце только поднималось над лиманом, золотило тростник, обещая жаркий день. Петухи орали. Собака брехала где-то на улице Мира. Жизнь шла своим чередом.