КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

Дед Степан шёл и думал об одном: он узнал эти насечки. Он видел их раньше. Давно. В 1914 году, когда ему было четыре годика, и отец нашёл на лимане тело деда — такого же содранного, с такими же знаками на позвонках, уложенных на груди.

«Водяной, — сказал тогда отец. — Водяной вышел на охоту.»

Тогда дед Степан не понял. Теперь — понял.

Водяной не выходил шестьдесят шесть лет. Но он вернулся.

6

Над Темрюкским взморьем, там, где Курчанский лиман узкой горловиной выходил к Азовскому морю, догорала ночь.

Лиман дышал.

Тысячи гектаров тростника, камыша, куги и водорослей испаряли влагу, нагретую за день, и воздух над водой дрожал, струился, плыл. С лимана тянуло теплом и гнильцой — запахом жизни, которая рождалась, росла и умирала в этом тёплом супе, не прекращаясь ни на минуту.

Челнок стоял на мелководье, скрытый камышовым островом. Сверху его не видели облака, с земли — тростник, с воды — ил и ряска. Идеальное укрытие.

Ловчий сидел на корточках у входа, глядя на восток, где небо уже светлело.

Он снял шлем. Впервые за шесть часов.

Воздух планеты ударил в лицо — влажный, густой, сладкий. Ноздри расширились, втягивая запахи: водоросли, рыба, ил, разогретый камень, птичий помёт, цветущая вода. Сложный коктейль, от которого у непривычного могла закружиться голова. Ловчий привык. Адаптация шла быстрее расчётов.

Он провёл когтями по лицу — по твёрдым хитиновым гребням, по костным наростам, по рубцам старых шрамов. Здесь, без шлема, он был уязвим. Но здесь же — он был дома, под открытым небом чужой планеты, и это пьянило сильнее любого газа.

Живущий-в-Тени сидел внутри челнока, у пульта, и сканировал эфир.

— Говорят о нас, — щёлкнул он, не оборачиваясь.

Ловчий обернулся.

— Что говорят?

— Ничего. Пока. Но сигнал прошёл. Кто-то нашёл тело.

— Дичь проснулась?

— Просыпается.

Ловчий посмотрел на свои руки. На пятерне, покрытой тонкой чешуёй, ещё темнела кровь первого трофея. Он не смыл её. Ритуал требовал: охотник носит кровь первой дичи до заката следующего дня.

— Хорошо, — сказал Ловчий. — Пусть просыпаются.

Он надел шлем. Зажимы щёлкнули, герметизируя соединение. В визоре загорелась карта — местность, тепловые пятна, радиомаяк на орбите.

И красная метка: цель.

Не одна. Много.

Станица. Люди.

Ловчий встал.

Охота начиналась.

ГЛАВА 1. УЧАСТКОВЫЙ

Лиман не врёт. Врут люди.

1

Вторник, десятое июня 1980 года, станица Курчанская.

Жара началась в шесть утра и к девяти уже стояла над станицей плотной, звенящей стеной. Воздух дрожал над пыльной улицей Мира, над шиферными крышами, над подсолнухами, что тянулись к солнцу вдоль плетней, и казалось — если накрыть ладонью, можно снять с воздуха слой этой дрожи, как пенку с молока.

Виктор Гончар воевал с этой жарой через одного: родился здесь, в Курчанской, вырос на лимане, знал его как собственную ладонь. Но июньская духота — особое дело. Она высасывает силы даже у камня.

Он стоял на крыльце участкового пункта — бывшей хаты-пятистенки, которую райисполком отдал милиции два года назад, — и пил воду из алюминиевой кружки. Вода была тёплая, железная, пахла колодцем, но лучше такой воды в станице ничего не было.

Рядом, на лавке, курил дед Степан.

— Ты меня, Витя, не торопи, — говорил он, попыхивая махоркой. — Не торопи. Я сказал: Гришка. Я знаю: Гришка. Велосипед его. Сапоги его. Тело... — старик затянулся, выпустил дым, сощурился, — тело тоже его. Только от тела мало что осталось.

Гончар молчал.

Ему было двадцать три. Младший лейтенант. Участковый инспектор по Курчанскому сельскому совету — это четыре хутора, три бригады, рыбколхоз и полторы тысячи жителей, включая детей и стариков.

Он знал их всех. Знал, у кого корова отелилась, у кого сын вернулся из армии, у кого жена ушла к любовнику. Знал, кто браконьерит, кто гонит самогон, кто таскает с рисовых чеков рыбу мешком. Это была его станица — не на бумаге, а по-настоящему: по праву рождения, по праву лимана, который он исходил босиком с пяти лет.

И поэтому нутро его не хотело верить.

Но нутро — нутром, а служба — службой.

— Дед, — сказал Гончар, ставя кружку на перила. — Ты точно видел... позвоночник? Отдельно? На груди?

— Говорю тебе — видел. — Старик стряхнул пепел. — Как у Микиты в прошлом годе, когда тот забрался на церковь и снял крест. Божья кара. В точности божья кара.

— Божья кара, — повторил Гончар, — голая в камышах лежит. Ну-ка, пошли. Покажешь.

Он взял с лавки кобуру с ПМ, пристегнул к ремню, надел фуражку. Фуражка не спасала от солнца — фуражка грела. Но без фуражки — нельзя. Форма есть форма.

— А коня? — спросил дед Степан.

— Какого коня?

— Ну, как доедем? У меня ноги старые. Лиман вон где.

— На мотоцикле, — ответил Гончар. — «Урал» в гараже. Поехали.

Дед Степан крякнул, поднялся, доковылял до ГАЗ-66... нет, до «Урала» — мотоцикла с коляской, на котором участковый объезжал участок. Завёл он его со второй ноги. Мотор затарахтел, выбивая из выхлопной трубы облачка сизого дыма.

— Держись, дед, — сказал Гончар и тронулся.

Станица осталась позади: дома, дворы, колодцы, бабки у калиток, провожающие их взглядами. Пыль поднялась столбом. Дорога пошла вдоль ерика, потом нырнула в камыши, и вот уже слева открылся лиман — огромный, до горизонта, с мозаикой островов, с белыми точками чаек, с запахом тины, который приносил даже ветерок.

Гончар вёл мотоцикл по колее, которую сам же и наездил за два года, и думал о том, что дед Степан, наверное, прав. Не про божью кару — про то, что Гришка.

Гришка Коваль был человеком заметным — не плохим, а именно заметным: работящий, рукастый, язык острый. Рыбачил он как одержимый, и бабы говорили, что он колдун на рыбу, потому что у любого рыбака на лимане улов, а у Гришки всегда двойной. Мужики завидовали, а милиция в лице Гончара периодически штрафовала его за сети — по-соседски, не со зла.

Вчера, десятого числа... тьфу, девятого, — Гришку видели вечером у магазина, купил хлеба и спичек. Сказал, что пойдёт на лиман, проверит снасть. Больше его никто не видел живым.

Гончар свернул с колеи, пересёк луг, остановился у куста бузины.

Велосипед лежал там же, где указал дед: на боку, колесо остановилось.

— Вон, — сказал дед Степан, слезая с коляски. — Там. В камышах.

Гончар заглушил мотор. Наступила тишина — та особенная лиманная тишина, в которой слышно каждое движение: шелест тростника, всплеск рыбы, далёкий крик чайки.

Он достал пистолет. Проверил патрон. Убрал обратно.

Правилами предписывалось брать понятых, составлять протокол осмотра, вызывать опергруппу. Но Гончар был из тех участковых, кто сначала смотрит своими глазами, а потом уже зовёт начальство. Так его учил старый участковый дядя Коля Лысенко, царствие ему небесное: «Глаза — первый понятой, Витя. Глаза не соврут, если ты им не дашь соврать.»

Он раздвинул камыш и вошёл внутрь.

2

Дед Степан не соврал.

Тело лежало в зарослях, метрах в двадцати от берега. На спине. Лицом к небу... — Гончар заставил себя поправить мысль, — тем, что осталось от лица, к небу.

Солнце уже поднялось, светило в спину, и Гончар видел всё в малейших деталях.

Кожи не было. Мышцы — красные, влажные, блестящие — были обнажены от лодыжек до плеч. На ногах — резиновые сапоги, обрезанные... нет, не обрезанные: сапоги были просто пустые, а ноги в них. Голени торчали из голенищ, как палки из банок. Руки — вытянуты вдоль тела, тоже голые, от кистей до плеч, без перчаток — Гончар машинально отметил, что на кистях кожи тоже нет, и ногти... ногтей не было. Срезаны или содраны вместе с покровом.

Грудная клетка — вскрыта. Рёбра разведены в стороны, как створки. Внутри — пустота: сердце, лёгкие, всё, что должно быть, — отсутствовало. Полость была чистой, будто её выскоблили ложкой.

И самое страшное — не пустота и не обнажённые мышцы, а аккуратность.

Это было так аккуратно, что у Гончара зашлось сердце.

Край кожи на лодыжке — ровный, как отрезанный ножом по линейке. Рёбра — срезаны так, что не осталось ни одной зазубрины, ни одной трещины: будто их распиливали, а потом отполировали край.

На шее — белый столбик первого шейного позвонка, атланта, идеально ровный. И на груди, вдоль тела, лежал позвоночник: изогнутая дуга белых костей от черепа (отсутствовавшего) до копчика (тоже). Позвонки были соединены связками, цельные, чистые.

И на них — насечки.

Гончар присел на корточки. Наклонился. Всмотрелся.

Три параллельные борозды, пересечённые косым штрихом. Рядом — ещё знаки: точки, чёрточки, петли. Не царапины. Резьба. Кто-то резал кость инструментом.

Гончар поднялся. Отступил на шаг. Дыхание выровнял — он учил себя дышать спокойно, носом, медленно, когда сердце пытается выпрыгнуть.

Он был милиционером уже два года. Убийства в Темрюкском районе случались — драки, пьянки, бытовуха. Обычно — нож, топор, кулак. Тела — изуродованные, залитые кровью, страшные по-человечески.

Это тело было страшным по-другому.

Здесь не было жестокости — здесь была работа.

Кто-то — или что-то — снял с человека кожу, как снимают шкуру с дичи. Кто-то извлёк внутренности — не вывалил, извлёк, аккуратно, по одному. Кто-то вырезал позвоночник целиком, с черепом, и положил его на грудь. Кто-то сделал на кости насечки — красивые, узорные, как на бляшке.

И ушёл.

Не убежал. Ушёл.

Гончар оглядел место. Трава вокруг тела примята — но не хаотично: широкий круг, метра полтора в диаметре, примят равномерно, будто здесь стояли несколько часов... или стояло что-то тяжёлое. Следов ног не было видно — трава упругая, на ней не остаётся. Но в одном месте, у выхода из круга, грязь была продавлена.

Гончар присел. Всмотрелся.

Отпечаток.

Не сапог, не ботинок, не босой ноги. Отпечаток был шире человеческого, длиннее — сантиметров тридцать пять, не меньше, — и на нём было пять пальцев. Пять широких, толстых пальцев, заканчивающихся... Гончар наклонился ниже. В грязи, в глубине каждого пальцевого отпечатка, виднелись три узкие борозды — когти.

Пять пальцев. Когти. Ступня длиной больше мужской ступни.

Гончар выпрямился медленно. Где-то внутри, под рёбрами, заворочалось что-то холодное — не страх, ещё не страх, — непонимание.

— Ну что там, Витя? — донеслось с поляны. Дед Степан не пошёл в камыш — остался у велосипеда. — Помирать-то как?

— Помирает, дед, — ответил Гончар, — как все. Только не по-людски.

Он достал из кармана полевую сумку — блокнот, карандаш, рулетку. Измерил отпечаток: тридцать четыре сантиметра, округлил. Зарисовал в блокнот. Зарисовал тело — как лежит, где что. Записал время: 9:40.

Потом заставил себя подойти к телу вплотную, наклониться и осмотреть кисти рук — то, что от них осталось.

Пальцы были целы — фаланги все. Но кожи не было ни на ладонях, ни на тыльной стороне. Мышцы — красные, словно отполированные. Ногтей не было — ни на руках, ни на ногах (в сапогах, значит, тоже содрали с ногтями). Края — ровные, без разрывов.

«Это нож, — подумал Гончар. — Такой нож, которого я не знаю. Который режет кожу и не оставляет ни зазубрины. Который режет кожу от тела, как снимают перчатку.»

Ему стало нехорошо. Не от вида — от понимания.

Он отошёл к велосипеду, сел на траву, достал папиросу. Закурил. Руки слегка дрожали — не сильно, но заметно, и дед Степан это увидел.

— Ну? — спросил старик, садясь рядом.

— Дед, — сказал Гончар, — ты вчера ночью говорил — гроза была. Гроза была сильная?

— А то. Гром — будто небо рвали. Молния в лиман била, я сам видел — вода закипела, пар столбом.

— В лиман била? — переспросил Гончар. — А куда именно? Помнишь?

Дед Степан помолчал. Сощурился, глядя на воду.

— Да вон туда, — он махнул рукой в сторону камышовых островов, что темнели в полукилометре от берега. — За тем островом. Там, где топкое. Куда никто не ходит.

Гончар посмотрел в ту сторону.

Там, за островом, где топкое, где гнилое дно, — там, по словам деда, упала молния. А в девяти вечера умер Гришка Коваль. А ночью с него сняли кожу.

«Нет, — сказал себе Гончар. — Не молния. И не божья кара.»

Он затушил папиросу, встал.

— Так, дед. Сиди здесь. Никого не пускай. Если кто придёт — гони. Понял?

— Понял, — кивнул старик. — А ты куда?

— В Темрюк. Звонить. — Гончар завёл мотоцикл. — Это теперь не моё дело, дед. Это дело районное. Большое.

Он уехал, оставив старика одного у велосипеда — смотреть, чтобы никто не подошёл к телу.

Дед Степан смотрел вслед мотоциклу, потом перевёл взгляд на камыши, где лежал Гришка.

— Большое, говоришь, — пробормотал он, доставая кисет. — Большое оно, Витя. Очень большое. Только не районное оно. Не районное.

Он закурил. Посмотрел на небо.

Небо было чистое, высокое, голубое. И в нём, в самой вышине, дрожал — или это показалось — едва заметный блик.

Не звезда. И не самолёт.

Дед Степан зажмурился, посмотрел ещё раз. Блика не было.

«Показалось», — решил он и принялся ждать.

3

РОВД Темрюкского района размещался в двухэтажном здании на улице Ленина, рядом с кинотеатром «Тамань» и районным универмагом. Второй этаж занимал уголовный розыск — три комнаты, залитые июньским солнцем, с вечными запахами карболки, махорки и варёной капусты из столовой на первом.

Капитан Андрей Северин сидел у окна и читал дело.

Дело было скучное: кража из магазина «Промтовары» в станице Голубицкой. Унесли три рулона линолеума, ящик консервов и радиолу «Ригонда». Подозреваемого знали — местный алкаш по фамилии Гуров, третья судимость. Осталось доказать, и Северин доказывал с методичностью, которая уже принесла ему репутацию самого дотошного опера в отделе.

Но дело не читалось.

Мысли уходили в сторону, к утреннему звонку из Курчанской.

Звонил юный лейтенант Гончар. Голос у него был ровный, как у человека, который держит себя в руках изо всех сил.

— Товарищ капитан, тут у нас... — пауза. — Тело нашли. В камышах.

— Убийство? — спросил Северин.

— Не знаю, — ответил Гончар и добавил то, от чего у Северина внутри всё опустилось: — Даже не знаю, убийство ли это.

Северин отложил дело.

Он был высокий, суховатый, с лицом, которое в тридцать четыре года успело стать резким: глубокие складки у рта, внимательные серые глаза, короткая стрижка с ранней сединой на висках. Из уголовного розыска Темрюка его знали как человека, который не любит слов «примерно» и «наверное». Он любил факты. Когда фактов не хватало, он ждал.

У него было правило: если дело странное — ехать самому. Не перепоручать. Смотреть своими глазами.

«Глаза — первый понятой», — говорил когда-то его первый начальник, старый уголовник дядя Коля Лысенко... нет, Лысенко учил Гончара. Северина учил другой — майор Зимин, царствие небесное, застреленный в 1975-м при задержании душегуба из Славянска. Зимин говорил иначе: «Оперативник, который не был на месте, — это шахматист, который не видел доску. Он думает, что играет. А на самом деле ему уже мат.»

Северин снял трубку внутреннего телефона, позвонил начальнику РОВД — подполковнику Калюжному.

— Иван Степаныч? Северин. Еду в Курчанскую. Там тело нашли. Странное.

— Странное? — переспросил Калюжный. — Это как?

— Гончар говорит — кожа содрана. Вся. И позвоночник отдельно лежит. На груди.

В трубке помолчали.

— Шутки у тебя, Андрей Петрович, — сказал Калюжный.

— Не шучу, — ответил Северин. — Еду.

— Езжай. — В голосе начальника послышалось что-то новое — осторожность. — Только ты это... без самодеятельности. Осмотри, зафиксируй, доложи. Понял?

— Понял.

Северин положил трубку. Достал из сейфа полевую сумку: блокнот, рулетка, фотоаппарат «Зенит-Е» с запасной плёнкой, лупа, пинцет, пакеты для вещдоков. Проверил пистолет — ПМ, восемь патронов, один в стволе. Надел китель. Взял фуражку.

В коридоре столкнулся с экспертом — местным криминалистом лейтенантом Барсуковым, вечно сонным, с вечной луковицей в кармане.

— Барсуков, едешь со мной.

— Куда?

— На лиман. Труп.

— Труп? — Барсуков оживился. — Это хорошо. Давно не было. Старый что ли?

— Свежий.

— И что с ним? — спросил Барсуков, спускаясь по лестнице.

Северин помолчал.

— С него сняли кожу. Как перчатку.

Барсуков остановился на полпути.

— Чего?

— Едем, — сказал Северин, — сам увидишь.

4

На место они прибыли к полудню.

Солнце стояло в зените, жара давила. Дед Степан сидел на обочине, под кустом бузины, обмахиваясь фуражкой, и бдительно озирался. Увидев «Волгу» — тёмно-зелёную, с белой полосой, — поднялся, поклонился.

— Товарищи начальники...

— Здравствуй, дед. Гончар где?

— В камышах. Стережёт. Я стерегу отсюда, он оттуда. — Старик помялся. — Я, это... народу сказал, чтоб не ходили. Двоих уже прогнал — шебутных, с удочками. Сказал: хлорку разлили, отрава, рыба дохнет. Не пошли.

Северин коротко кивнул — одобрительно. Голова у старика работала: версия «хлорка» лучше любой другой, потому что объясняет и запрет, и почему тела не видно.

— Умно, дед. Ещё раз скажи — хлорка. Понял?

— Понял.

Северин и Барсуков вошли в камыш.

Гончар ждал у тела. Лицо у него было серое, но стоял он ровно, по форме, кобура на месте.

— Товарищ капитан, — козырнул. — Я следы вокруг обошёл. Больше ничего не трогал. Только... отпечаток один. В грязи. Зарисовал.

— Молодец, — сказал Северин и перевёл взгляд на тело.

И замер.

Он видел многое. За семнадцать лет — сначала в армии, потом в милиции — насмотрелся. Но это было не то.

Он подошёл ближе. Обошёл кругом. Наклонился. Рассмотрел край кожи на лодыжке — ровный, чистый, как срез бумаги. Рассмотрел рёбра — разведённые, без единой трещины. Рассмотрел насечки на позвонках — три борозды, косой штрих, точки, петли.

Он не был судмедэкспертом. Но он был оперативником, и чутьё у него было звериное. И чутьё кричало одно и то же слово, которое он не хотел произносить даже мысленно.

СЛЕДОВАЛО БЫТЬ КРОВИ. МНОГО КРОВИ.

Когда с человека сдирают кожу и вырезают внутренности, крови заливает всё вокруг: метры вокруг, лужу, лужу, лужу. Люди, которые делают такое — если делают, — сами пачкаются с головы до ног, оставляют следы, выволакивают тело, оставляют мазки на камыше.

Здесь не было ни капли.

Трава вокруг — почти чистая. Мышцы — красные, но сухие, будто кровь из них выпустили заранее. Внутренности отсутствуют — но вокруг нет следов их волочения. Ничего. Только примятый круг травы, трипалый отпечаток в грязи и тело, уложенное ровно, на спину, руки вдоль туловища.

Будто его не раздевали и не убивали — будто его выгрузили.

«Как мясо из холодильника», — подумал Северин, и мысль была настолько чужой, что он её отогнал.

— Барсуков, — сказал он. — Снимай. Всё. С разных точек. Плёнки не жалей.

— Понял.

Барсуков достал «Зенит», защёлкал. Вспышка — раз, два, три. В камышах, среди белого дня, вспышка выглядела чужой, болезненной.

— Гончар, — Северин повернулся к участковому. — Рассказывай. Подробно. С самого начала.

Гончар рассказал.

Про деда Степана, который нашёл тело утром. Про велосипед. Про отпечаток в грязи — пять пальцев, когти, тридцать четыре сантиметра длиной. Про то, что Гришка Коваль вчера вечером ушёл на лиман ставить сеть. Про грозу, молнию в лиман, у острова, где топкое дно.

— А ты, — спросил Северин, — это место знаешь? За островом, где топкое?

— Знаю, — ответил Гончар. — С детства знаю. Там никто не ходит. Дно гнилое, ил, утянет. Уток мало. Рыбы нет. Место — мёртвое.

— Мёртвое, — повторил Северин. — А молния туда била. Ночью. В грозу.

Он замолчал, глядя на воду, на камышовые острова вдалеке.

— Товарищ капитан, — осторожно сказал Гончар, — я понимаю, что звучит глупо. Но дед говорит — он такие знаки на костях уже видел. В 1914 году. И в 1953-м. Такие же тела — содранные, с позвонками на груди. Дед говорит — это водяной.

Северин не обернулся.

— Дед — старый?

— Семьдесят.

— Семьдесят. В 1914-м ему было четыре. Он помнит, а?

— Говорит, отец рассказывал. Отец сам нашёл своего отца — прадеда моего, — содранным, с позвонками на груди. И знаки такие же. Дед говорит — у нас это передаётся. От отца к сыну. «Водяной выходит раз в полвека».

Северин повернулся. Посмотрел на Гончара внимательно.

— И ты в это веришь?

Гончар помолчал. Потом сказал:

— Я в это не верю, товарищ капитан. Я в это не хочу верить. Но отпечаток — пять пальцев с когтями, тридцать четыре сантиметра — я его зарисовал. И его не объяснить ничем, что я знаю.

Северин снова посмотрел на лиман.

«Мёртвое место. Молния в грозу. Тело, с которого содрана кожа, как перчатка. Трипалый след с когтями. Насечки на костях.»

Он мысленно перебрал варианты, как перебирал всегда.

Маньяк не сделает такой чистой работы и не оставит так мало следов; зверь не снимет кожу — зверь разорвёт; птица не вырежет позвоночник; а человек не сможет, потому что человеку нужны часы и инструменты, и он оставит хоть какую-то зацепку — нитку, волос, отпечаток. Здесь не было ничего: ни волоса, ни нитки, ни капли крови.

«Исключи невозможное, — пришла мысль, и он вздрогнул — отчётливо, как от холода, хотя в камышах было плюс тридцать. — Остаётся одно — невозможное.»

Он не знал ещё, что это за невозможное. Но он уже понял главное: дело, которое он ведёт, — не дело. Это что-то другое. Что-то, что не укладывается в протоколы.

— Барсуков! — крикнул он. — Закончил?

— Закончил, товарищ капитан. Три катушки.

— Снимай отпечаток из грязи. Сделай слепок. Аккуратно.

— Понял. Гипс есть — на такой случай не рассчитывал, но есть.

Северин подошёл к Гончару. Встал рядом. Они оба смотрели на лиман.

— Слушай, лейтенант. Ты человек местный. Людей знаешь. Сегодня же — тихо, без шума — узнай: кто вчера вечером был у лимана. Кто что видел. Кто что слышал. Не через официальные каналы — через своих. Соседей, бабок, рыбаков. Понял?

— Понял.

— И ещё. — Северин помолчал. — Версию про хлорку держим. Она сейчас лучше всех. Пока начальство не решит, что к чему.

— А... вы сами-то что думаете, товарищ капитан? — спросил Гончар, и в голосе его слышалось то, что молодым оперуполномоченным слышать не положено: растерянность.

Северин посмотрел на него. Взгляд был спокойный, серый, холодный.

— Я думаю, лейтенант, что мы с тобой попали в дело, для которого в Уголовном кодексе статьи нет. И что мне это очень не нравится.

Он повернулся и пошёл к «Волге».

За спиной у него лиман дышал — ровно, медленно, как огромный зверь, которому нет до людей никакого дела.

5

Они вернулись в Темрюк к четырём.

Барсуков увёз слепки и плёнки в лабораторию. Северин заперся в кабинете с делом. Сначала — написал рапорт начальнику РОВД, сухой, фактологический: обнаружен труп, предположительно Коваль Г.М., характер повреждений необычный, подробности — после экспертизы. Потом — счёл рапорт. Потом — перечитал. Потом дописал: «Требуется участие судебно-медицинского эксперта краевого бюро. Прошу назначить».

Калюжный сам спустился в кабинет. Посмотрел на Северина, на рапорт, на лицо — и сел напротив.