КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

3

Разговор с Ястребовым оставил у неё осадок.

Не из-за заключения — заключение было честным, она умела отличать честность от фикции. Осадок был из-за осколка. Из-за того, как он лежал на ладони. Из-за того, как нагрелся. Из-за того, что ей показалось, будто он повернулся.

Бред, конечно. Она была профессионалом и знала цену таким ощущениям. Рука дрогнула — вот и всё. Мышцы устали — вот и поворот.

Но вечером, у себя дома, в малогабаритной квартире на улице Гоголя, она не выдержала. Достала ключ от служебного сейфа... нет, тот ключ лежал в другом месте: она привезла осколок домой, спрятала в шкатулку с пуговицами, на дно, под пуговицы. Зачем? Сама не знала. Может быть, для того, чтобы он не попал в чужие руки раньше времени. Может быть, для того, чтобы понять.

Она достала шкатулку и открыла её: пуговицы, пуговицы, пуговицы — а на дне лежал осколок, тёмный и спокойный.

Она высыпала его на ладонь. Поднесла к настольной лампе.

Микроузор был на месте. Линии расходились от центра, как прожилки листа. Она смотрела на них долго, до рези в глазах, и вдруг поймала себя на мысли, что узор... изменился.

Нет. Не может быть. Она смотрела на него днём, под микроскопом. Линии расходились от центра — ровные, симметричные. Сейчас они... не были симметричны. Одна линия, та, что шла к левому краю, стала длиннее. И как будто чуть изогнулась.

Тамара Львовна положила осколок на стол. Отошла. Вернулась. Посмотрела.

Линия осталась длиннее.

Она не была суеверной. Но в этот момент ей стало по-настоящему не по себе. Не страшно — не по себе. Так бывает, когда открываешь книгу и видишь, что буквы в ней сложились в слово, обращённое к тебе, хотя никто не мог его написать.

Она взяла осколок. Положила обратно в шкатулку. Захлопнула крышку. Убрала шкатулку в ящик комода, под бельё.

И всю ночь не могла заснуть.

В три часа она встала, заварила чай, села у окна. За окном спал Краснодар. Где-то на юге, за лиманами, за станицами, лежала Курчанская — и в ней, в камышах, лежали два тела, и на их костях были знаки, которые она не умела читать.

Она допила чай. Пошла спать.

Осколок под бельём — в ящике комода — лежал спокойно. Или казался спокойным.

4

Утром позвонил Северин.

— Тамара Львовна, — голос у него был глухой, будто он не спал несколько суток, — у нас третье.

— Третье?

— Да. Солдат. Срочник с учебного полигона под Славянском. Найден в рисовых чеках. У Протоки. — Пауза. — Точно такая же работа. Только знаки на кости — другие. Снова другие.

Тамара Львовна закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — позволила себе почувствовать то, что чувствовала всегда в начале больших дел: как поднимается изнутри холодная, тяжёлая волна, которая ещё не страх, но уже предчувствие.

— Еду, — сказала она. — На этот раз я должна увидеть всё сама. С места.

— Приезжайте. Я буду на месте. И, Тамара Львовна...

— Да?

— Там уже военные. И, кажется, ещё кто-то. Из краевого управления. Не милиция. Вы поймёте, когда увидите.

Она положила трубку. Собрала чемоданчик эксперта: скальпели, пинцеты, пробирки, лупу, фотоаппарат, чистые халаты, перчатки. Взглянула на ящик комода, где под бельём лежала шкатулка с пуговицами и осколком.

Поколебалась. Потом открыла ящик, достала шкатулку, вынула осколок и положила его в нагрудный карман халата, рядом с запасной ручкой.

— Пойдёшь со мной, — сказала она осколку. — Может, ты нам что-то расскажешь.

Осколок молчал. Осколки не говорят.

Но в кармане, у самого сердца, он был тёплым. Тёплым, как живой.

5

Место третьего убийства находилось в двух километрах от хутора Семисводный, на краю рисовых чеков.

Рисовые чеки — ровная, как стол, равнина, расчерченная каналами на прямоугольники. В июне чеки ещё стояли под водой — молодые ростки риса торчали из неё редкими зелёными перьями. Вода была тёплая, парная, мутная. Над водой висела мошкара.

Тело лежало на меже — узкой земляной полосе между двумя чеками. Вокруг — военные. Капитан в полевой форме, двое сержантов, солдаты с автоматами. И — гражданский, которого Северин не знал: высокий, сухой, в тёмном костюме без галстука, с короткой стрижкой и лицом, которое не выражало ничего.

Северин подошёл, кивнул капитану, показал удостоверение.

— Капитан милиции Северин, уголовный розыск Темрюкского РОВД.

— Капитан Астахов, — ответил военный. — Особый отдел дивизии.

Северин кивнул. Особый отдел — это военная контрразведка. Значит, дело уже ушло из рук милиции.

— Кто нашёл?

— Патруль. Утром, при обходе чеков. — Астахов был скуп на слова, как все люди, привыкшие к дисциплине. — Солдат. Рядовой Калюжный... — он запнулся, — однофамилец вашего начальника, не обращайте внимания. Рядовой Калюжный В.С., восемнадцать лет, призыв ноября прошлого года. Проходил службу в учебном центре. Вчера вечером самовольно... — он снова запнулся, — предположительно самовольно покинул расположение части. Найден здесь.

— Что он здесь делал?

— Неизвестно. Возможно, рыбачил. В части знают: солдаты иногда ходят к чекам. Рыбы много. Штраф — наряд вне очереди. Никто не думал, что это смертельно.

Северин подошёл к телу. Оно лежало на спине, руки вдоль туловища. Точно так же, как два других.

Кожи нет. Рёбра разведены. Пустота. Позвоночник на груди, с насечками.

Он наклонился. Знаки были другими: не три борозды, не четыре точки — а сложный рисунок: спираль, от которой отходили три луча, и под ней — две короткие черты.

Северин смотрел на спираль долго.

«Три разных знака. Три разных рисунка. Три разных... — он поймал мысль, — трофея. Оно ведёт учёт. Или... оно разное. Не одно существо — несколько. Каждое со своим знаком.»

Он поднялся. К нему подошёл гражданский в тёмном костюме.

— Капитан Северин?

— Да.

— Подполковник Гущин. Управление КГБ по Краснодарскому краю. — Он протянул удостоверение. Северин посмотрел: удостоверение было настоящее. — Я бы хотел с вами поговорить. Наедине. Прямо сейчас.

Северин посмотрел на него. Потом на тело. Потом снова на Гущина.

— О чём?

— О том, — Гущин понизил голос, — что вы трое уже знаете: это не человек. И о том, что делать, когда такое узнаёт слишком много людей.

Он развернулся и пошёл к «Волге» с номерами краевого управления.

Северин смотрел ему вслед.

«Вот оно что, — подумал он. — Значит, дело уже не моё. И уже не милицейское.»

Он бросил взгляд на спину Гущина, на его ровную, сухую походку.

«И уже не человеческое», — подумал он.

И пошёл следом.

ГЛАВА 4. ЛЕГЕНДЫ ЛИМАНА

Старики помнят то, о чём архивы молчат.

1

Разговор с Гущиным состоялся на берегу Протоки.

Подполковник КГБ стоял у воды, спиной к станице, лицом к камышам. В руке у него не было ни папиросы, ни блокнота — он просто стоял и смотрел. Северин подошёл, встал рядом.

— Капитан, — сказал Гущин, не оборачиваясь, — вы сколько лет в органах?

— Семь лет в милиции. До этого — армия, разведка, Дальний Восток.

— Разведка? — Гущин повернулся. — Какая?

— ВДВ, Даманский. 1969.

Гущин посмотрел на него внимательнее.

— Значит, горячим повоевали.

— Было дело, — коротко ответил Северин.

— Хорошо. Значит, вы понимаете, что такое приказ. И что такое государственная тайна.

Северин промолчал.

— То, что вы видели на лимане, — продолжил Гущин, — и то, что вы видите сейчас, — это не дело уголовного розыска. Это дело особой категории. У меня есть документы — закрытые, с грифом «для служебного пользования», — которые говорят о том, что подобные случаи происходили и раньше. В других местах. С другими жертвами. И каждый раз — одна и та же картина: тело, лишённое кожи, позвоночник на груди, знаки на кости.

Он замолчал, давая Северину время переварить.

— Где? — спросил Северин.

— Петрозаводск, сентябрь семьдесят седьмого. Приморье, весна семьдесят девятого. И, по неподтверждённым данным, — Украина, сорок седьмой год. После войны.

Северин почувствовал, как в груди медленно, тяжело ворочается что-то холодное.

— И что это? — спросил он. — Вы знаете?

— Нет, — честно ответил Гущин. — Не знаю. У нас есть версии. Лучшая из них — неопознанный летающий объект. Или, если хотите, — он помолчал, — неопознанный биологический объект. С планеты не нашей.

— Вы в это верите?

— Я верю в факты, капитан. А факты таковы: у нас есть существо — или группа существ, — которое охотится на людей. Которое использует технологию, не известную нашим военным и гражданским специалистам. Которое оставляет на телах знаки, похожие на... на трофейные метки. Которое не оставляет отпечатков пальцев, волос, следов ДНК или хотя бы нитки одежды. Оно приходит из ниоткуда и исчезает в никуда. — Он повернулся к Северину. — У меня нет объяснения, которое укладывается в научную картину мира. Но у меня есть приказ: закрыть эту территорию. Найти источник. И нейтрализовать. Любой ценой.

— Любой ценой? — переспросил Северин.

— Любой. — Гущин смотрел на него не моргая. — Вы военный, капитан. Вы знаете, что такое «любой ценой».

Северин знал. И эта цена ему не нравилась.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Для начала — прекратить официальное расследование. Передать материалы мне. Создать оперативную группу под моим руководством. Вы, ваш участковый, эксперт Штерн — в группе. Все остальные — в неведении.

— А начальник РОВД? Калюжный?

— Калюжному скажут, что дело передано в КГБ. Он поймёт. Он уже стар для удивлений.

Северин молчал, глядя на воду. Протока текла медленно, мутно, несла на себе тину, ветки, пустые консервные банки.

— Я согласен, — сказал он наконец, — при одном условии.

— Каком?

— Я не буду врать своим людям. Они будут знать, что мы ищем. И они будут знать, с кем имеют дело.

Гущин долго смотрел на него.

— Договорились, — сказал он. — Но только в пределах группы. Если информация уйдёт дальше — я закрою дело. И вас закрою. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Хорошо. — Гущин протянул руку. — С этой минуты — мы работаем вместе.

Северин пожал руку. Ладонь у подполковника была сухая и жёсткая, как корка.

2

Гончар ждал на берегу, у мотоцикла. Лицо у него было напряжённое, как струна.

— Ну? — спросил он, когда Северин подошёл.

— Мы теперь работаем с КГБ, — коротко сказал Северин. — Группа особого назначения. Четыре человека: я, ты, Тамара Львовна и один человек, которого я ещё не видел, но, говорят, он скоро прибудет из Афганистана. Специалист по... — он запнулся, — по нестандартным ситуациям.

— Из Афганистана? — удивился Гончар. — А он-то нам зачем?

— Затем, что у нас есть три трупа, а подозреваемый — не человек. И нам нужно оружие, — Северин посмотрел на Гончара, — и человек, который умеет с ним обращаться не по уставу.

Гончар молчал. Потом сказал:

— А дед Степан? Он ещё что-то знает. Он говорил про 1914-й и 1953-й.

— Знаю. — Северин забрался на пассажирское сиденье мотоцикла. — Поехали к деду. Мне нужно услышать это лично.

3

Дед Степан сидел на лавке у своей хаты, в тени старой шелковицы, и чинил сеть.

Увидев милицейский мотоцикл, он отложил челнок, снял очки, прищурился.

— Здоровы, товарищи начальники. Долго вы.

Северин сел рядом. Гончар пристроился на завалинке.

— Дед, — начал Северин, — ты говорил Гончару про 1914-й год. Про то, как твой отец нашёл тело твоего деда. Расскажи мне. Всё. С самого начала.

Дед Степан долго молчал. Потом достал кисет, скрутил цигарку, прикурил.

— Далёкое это дело, капитан. Давнее.

— Ничего. У меня есть время.

Дед Степан затянулся, выпустил дым, посмотрел на небо.

— Отец мой, Степан Хмара-старший, был рыбак. Как я, как дед. Всю жизнь на лимане. 1914-й год, лето. Июнь, кажется. После Троицы. Дед — Иван Хмара — пошёл на лиман ставить сети. И не вернулся.

Он замолчал. Потом продолжил:

— Отец искал его два дня. На третий — нашёл. В камышах, на Курчанском. Тело было... — старик затянулся, — такое же, как Гришка. Кожи нет. Рёбра наружу. Голова отрезана. Позвоночник — отдельно, на груди лежит. И на кости — зарубки. Три полосы, крест-накрест.

— Три параллельные борозды, — уточнил Северин, — пересечённые косым штрихом?

Дед Степан посмотрел на него удивлённо.

— Ты откуда знаешь?

— У первого тела такой же знак.

Старик перекрестился.

— Значит, он вернулся.

— Кто — «он»?

— Водяной. — Дед Степан посмотрел на Северина прямо, без тени улыбки. — Так отец называл. Водяной. Или Лиманник. В старину говорили: из лимана выходит зверь, который охотится на людей. Не каждый год — раз в пятьдесят лет. Берёт одного-двух, сдирает кожу, забирает череп, и уходит. Потом — опять молчит полвека.

— Забирает череп, — повторил Северин. — А позвоночник оставляет на груди. Как трофей.

— Как трофей, — кивнул дед Степан. — У казаков издавна так: трофей врага кладут на грудь убитого. Чтобы душа врага не ушла без следа. Чтобы помнили, кто его убил. — Он помолчал. — Только это не казачий обычай. Это — его обычай.

— А 1953-й год? — спросил Северин.

— А 1953-й... — дед Степан вздохнул. — Я тогда уже в армии отслужил. Работал в колхозе, рыбачил. Весной пропала бригада — трое мужиков. Пошли на лодке ставить сети на Ахтанизовском. И не вернулись. Искали — нашли через неделю, в плавнях. Тоже — без кожи, без голов, с позвонками на груди. Только знаки были разные: на одном — три полосы, на другом — четыре точки, на третьем — спираль.

Северин и Гончар переглянулись.

— Спираль? — переспросил Северин. — С тремя лучами?

— Да. — Дед Степан удивился. — Ты откуда знаешь?

— Потому что у третьего тела — сегодняшнего — на кости спираль. С тремя лучами.

Старик перекрестился снова, на этот раз медленно, широко.

— Значит, их трое, — сказал он тихо. — Или больше. В 1953-м было трое. Сейчас — уже три знака за четыре дня. Они пришли охотиться. Все вместе.

— Кто — «они»? — спросил Северин, чувствуя, как внутри холодеет.

Дед Степан посмотрел на него долгим, мутным взглядом.

— Я не знаю, капитан. Я знаю только то, что мой отец рассказывал. А ему — его отец. И так — до прадедов, которые ещё при Екатерине сюда пришли. Всегда, на лимане, раз в полвека, появлялся зверь. Убивал. Сдирал кожу. Забирал череп. Уходил. И всегда — начиналось с июля, в жару.

— У нас июнь, — заметил Северин.

— Значит, раньше пришли, — сказал дед Степан. — Или вернулись. Может, те, что ушли в 1953-м, — не ушли. Может, они здесь всё это время были. Ждали. Смотрели.

Гончар не выдержал:

— Дед, ну какие «они»? Ты про кого? Про чертей? Про инопланетян?

— А ты, Витя, — старик посмотрел на него строго, — ты сам-то в церковь ходишь?

— Хожу. Не каждый воскрес, но хожу.

— И веришь, что Бог есть?

— Верю.

— А в то, что не один Бог на небе, — веришь? Что, кроме людей, есть другие создания? Ангелы, бесы...

— Есть, — неуверенно сказал Гончар. — Писание говорит.

— Ну вот. А Писание, — старик понизил голос, — оно про всех сразу говорит. И про ангелов, и про бесов. А про то, что ещё есть кроме них, — оно молчит. Потому что то, что есть кроме, — это не от Бога и не от дьявола. Это — оттуда. С других звёзд.

Северин молчал, глядя на старика. Дед Степан говорил спокойно, уверенно, как человек, который знает, о чём говорит. И это было страшнее любых криков.

— Ты веришь, что это — с других звёзд? — спросил Северин.

— А ты, капитан, сам-то как думаешь?

Северин помолчал. Потом ответил:

— Я думаю, что у меня есть три трупа, которые не мог сделать ни человек, ни зверь. Что у меня есть отпечаток ступни с пятью пальцами и когтями. Что у меня есть осколок непонятного материала, который — я сам не знаю — кажется, шевелится. И что сегодня подполковник КГБ сказал мне: «Это не с нашей планеты».

Он поднялся.

— Спасибо, дед. Ты нам помог.

— Чем помог? — усмехнулся старик. — Напугал?

— Тем, — сказал Северин, — что подтвердил мои собственные подозрения. Они не одни. Их трое. И они уже здесь.

Он повернулся и пошёл к мотоциклу.

— Капитан! — окликнул его дед Степан.

Северин обернулся.

— Ты, это... — старик помялся. — Будь осторожен. Когда мы — на лимане — мы гости. А они — хозяева. Они здесь дольше, чем мы. Они знают каждую тропку, каждую яму, каждый остров. И они не уйдут, пока не возьмут то, за чем пришли.

— А за чем они пришли?

Дед Степан посмотрел на него — и в глазах у старика мелькнуло что-то, чего Северин не ожидал: жалость.

— За тобой, капитан. За тобой и за такими, как ты. Они охотятся не на мясо — они охотятся на достойных.

Северин хотел усмехнуться, но не смог.

— С чего ты взял?

— С того, — старик кивнул в сторону лимана, — что они не тронули баб. И детей. И стариков. Только мужчин — здоровых, сильных, взрослых. Они не убивают слабых. Они охотятся на сильных. А сильных, капитан, среди нас — раз-два и обчёлся.

Он замолчал. Северин замолчал тоже.

Где-то на лимане крикнула чайка. Солнце уходило за камыши, и тени становились длинными, чёрными, чужими.

«Они охотятся на сильных», — подумал Северин. И вдруг понял, что это не успокаивает. Это пугает ещё сильнее. Потому что если они охотятся на сильных — значит, они уже выбрали цель. Выбрали следующего. И следующего после следующего.

Пока не выйдут на главного.

— Едем, — сказал он Гончару. — Нам нужно готовиться.

4

Вечером они сидели в участковом пункте: Северин, Гончар и Тамара Львовна, которая успела приехать на вечерней электричке из Краснодара.

На столе лежали: карта Темрюкского района, четыре фотографии (два тела Коваля, Седова, солдата), блокнот Северина с записями, гипсовый слепок отпечатка и осколок — который Тамара Львовна достала из кармана и положила на стол.

— Ты его привезла? — удивился Северин.

— Привезла. — Она посмотрела на осколок. — Он... необычный.

— Что значит — необычный?

— Он реагирует на тепло. И, кажется, на свет. Я не знаю, как это объяснить, но когда я положила его на ладонь, он — мне показалось — повернулся. Как будто искал положение.

Северин взял осколок. Поднёс к лампе.

Материал был гладкий, тёмный, с зеленоватым отливом внутри. На поверхности — тончайший узор, похожий на прожилки. Северин держал его на ладони — осколок был тёплым, гораздо теплее, чем должен был быть от руки.

— Он греется, — сказал он.

— Да. — Тамара Львовна кивнула. — И не остывает. Я держала его в холодильнике два часа — он остался тёплым.

— Это живое? — спросил Гончар.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Это не живое — по крайней мере, в нашем понимании. В нём нет клеток, нет ДНК, нет органики. Но оно... функционирует. Как кусок техники, которая всё ещё включена.

— Значит, — подвёл итог Северин, — у нас есть: — три трупа, обработанных одинаково; — три разных знака на костях; — отпечаток нечеловеческой ступни; — фрагмент устройства с планеты не нашей; — и старик, который говорит, что это — «лиманный зверь», который возвращается каждые полвека.

— И что нам с этим делать? — спросил Гончар.

Северин посмотрел на карту. На лиман. На камышовые острова. На извилистые протоки и глухие ерики.

— Для начала, — сказал он, — понять, где они прячутся. Лиман — большой. Но у воды есть свои законы. Если они здесь — они должны оставлять следы. И мы их найдём.

— А если они не оставляют следов? — спросила Тамара Львовна.

Северин посмотрел на неё.

— Значит, мы пойдём туда, где следов нет. Туда, куда не ходят ни рыбаки, ни солдаты. Туда, где топкое дно и гнилая вода. Где, по словам деда Степана, — «место мёртвое».

— Это самоубийство, — сказал Гончар.

— Возможно, — согласился Северин. — Но другого способа узнать, что там, у нас нет.

Он взял с полки коробку патронов. Выходил из магазина. Проверил обойму.

— Завтра, на рассвете, мы идём в лиман.

Гончар и Тамара Львовна молчали.

Снаружи, в темноте, лиман дышал — ровно, тяжело, как огромный лёгкий зверь, которому не было дела до того, что люди собирались бросить ему вызов.

ГЛАВА 5. ГАРНИЗОН

Армия и милиция — одна беда.

1

Егор Громов узнал о лиманском деле случайно — из разговора двух прапорщиков в госпитальной курилке.

Он лежал в терапевтическом отделении госпиталя Темрюкского военного гарнизона. Формально — на «плановом обследовании». Реально — долечивал то, что осталось от правого плеча после Афганистана: осколочное ранение, две операции, три месяца реабилитации. Плечо срослось, но рука ещё не слушалась — немела, плохо поднималась, и комиссия уже примеривалась списать его «по состоянию здоровья» в гражданскую жизнь.

Громову было двадцать девять, он был капитаном спецназа ГРУ: два года Афганистана, провинции Кандагар и Герат, триста с лишним дней на боевых выходах, семнадцать подтверждённых и, если верить слухам, двадцать уничтоженных целей, орден Красной Звезды, ранение, госпиталь и комиссия.

Он не хотел в гражданскую жизнь. Он не умел в гражданскую жизнь. Гражданская жизнь пахла пылью и тишиной, а он привык, что воздух пахнет порохом и потом.

Поэтому, когда в курилке два прапорщика заговорили о «содранных трупах на лимане», Громов навострил уши.

— ...говорю тебе, у третьего та же картина, — говорил один, молодой, с нашивкой механика-водителя. — Кожи нет, как будто сняли. Рёбра — наружу. И позвоночник на груди лежит, весь целиком.

— Да брось, — отмахнулся второй, старше, с усами. — Врёшь. Такого не бывает.

— Клянусь. Мне санинструктор рассказывал. Он сам в машине скорой был, когда военные привозили тело из-под Семисводного. Говорит — это не человек делал.

— А кто?

— А хрен его знает. Говорят, КГБ приехало. Всё опечатали.

— КГБ, — усмехнулся усатый. — Они везде сунут свой нос. Скажут — несчастный случай, и все поверят.

— А ты бы поверил, если б увидел тело? — спросил молодой.

Усатый помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — Я, может, и поверил бы. Если своими глазами.

Громов докурил, затушил окурок в жестяной банке, поднялся. Рука плеча ныла — привычно, фоново, как ныл всегда после операции.

Он вышел в коридор, дошёл до ординаторской, постучал. Вошёл.

— Здравствуйте, доктор.

За столом сидел капитан медицинской службы — молодой, лысоватый, с усталыми глазами. Поднял голову:

— Громов? Что-то случилось?

— Скажите, — Громов сел напротив, — вы слышали что-нибудь про тела на лимане? Про то, что нашли в рисовых чеках, у Семисводного?

Врач помолчал. Потом сказал:

— Слышал. Слухи, конечно. Не больше.

— А если не слухи?

— Тогда вам лучше обратиться к начальнику госпиталя. Или в особый отдел. Я, — врач развёл руками, — я лечу людей. Мёртвых не вижу. Это не моя епархия.

Громов кивнул, поднялся, вышел.

В коридоре постоял, глядя в окно. За окном — гарнизонный двор, плац, часовой, солнце, пыль. Дальше — степь, лиманы, камыши.

Он знал, что делать. Он всегда знал, что делать.