КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

Через час, отпросившись у дежурного врача «до вечера», он стоял у ворот части в гражданке — старые штаны, кеды, рубашка с закатанными рукавами. На плече — вещмешок с запасной одеждой и — на дне, под тряпьём, — то, что он не сдал на склад: армейский нож разведчика, израильский... нет, советский, НР-40 — «выкидной» нож разведчика, с острым как бритва лезвием. Трофей прошлой жизни. С ним он не расставался.

Перед ним была дорога. Вдоль неё — тополя в пыли, за ними — зелёная стена камыша, за ней — вода. Лиман.

Громов пошёл по дороге, на ходу разминая правое плечо. Болело. Ну и пусть. Он не привык жаловаться.

Он шёл к лиману смотреть своими глазами.

2

Дорога вывела его к хутору Семисводный — десятку домов, рассыпанных у края рисовых чеков. Дальше шли грунтовки, разъезженные поливочной техникой, потом — тропы, потом — камыш.

Громов остановился у края чеков. Посмотрел.

Ровная, как стол, равнина. Каналы. Вода. Зелёные перья риса. И — вдалеке — кромка лимана, тёмно-синяя, с белыми чайками.

Он присел. Огляделся. Потом пошёл по меже — той самой, где, по словам прапорщиков, нашли тело.

Межа была узкая, земляная, утоптанная. Громов шёл медленно, смотрел под ноги. Военная привычка: они оставили следы — не всегда, но часто. Люди, которые таскают тела, всегда оставляют следы.

Он нашёл их через сто метров.

Не следы — отпечаток. В грязи, у края межи, где тропа размокла после полива. Отпечаток был свежий — грязь ещё не затвердела. И он был — нечеловеческий.

Громов присел на корточки. Всмотрелся.

Ступня. Длинная, тридцать сантиметров с лишним. Широкая, тяжёлая. Пять пальцев. И в каждом пальцевом отпечатке — узкая борозда. Коготь.

Громов сидел над отпечатком долго. Потом достал из кармана складной нож, срезал кусок дерна с отпечатком, завернул в газету, сунул в вещмешок.

Потом поднялся и пошёл дальше.

Он не был сыщиком. Он был солдатом. Но солдат знает одно: след — это подарок. След говорит, кто прошёл, куда шёл, как шёл, чего хотел. Прочитаешь след — поймёшь врага. Не прочитаешь — враг прочитает тебя.

Отпечаток вёл от межи в сторону лимана. Туда, где камыш стоял стеной.

Громов пошёл по следу.

3

Он шёл до заката.

След — там, где он был виден в грязи, — вёл через чек, через канаву, через полосу кустов, к самой кромке лимана. У воды след обрывался — либо уходил в воду, либо был затоптан.

Громов стоял на берегу, на том месте, где след пропадал, и смотрел на воду. Лиман лежал перед ним — тёмный, густой, с островами камыша, с протоками, с той особенной тишиной, которая бывает только на больших водах, когда стихает ветер.

Он снял рубашку. Остался в майке. Снял кеды. Стоял босиком на тёплой, липкой грязи.

Он не боялся. Он не умел бояться — по-настоящему, до дрожи в коленях, до сухости во рту. Он умел другое: оценивать опасность. И сейчас он оценивал.

След с пятью пальцами. Когти. Свежий. Идёт в воду. Значит, тот, кто его оставил, вошёл в лиман. Здесь. В этом месте. Не на лодке — пешком, в воду, по грудь, по шею...

Или не по грудь.

Громов измерил взглядом ширину лимана, глубину, расстояние до острова.

«Если он вошёл в воду и не вышел, — значит, он умеет ходить под водой. Или он не входил — его унесло течением.»

Он посмотрел на запад. Солнце садилось за камыши, и вода стала красной, потом чёрной.

«Или он вышел из воды здесь. А след — это след его прихода из воды. След того, кто пришёл с острова, прошёл через лиман, вышел на берег, прошёл по меже, убил солдата... и ушёл обратно в воду.»

Громов стоял, смотрел на воду.

Он не знал, что за существо оставило след. Но он уже знал, что оно — умное. Оно использует воду как дорогу. Вода не хранит следов. Вода не хранит запахов. Вода — идеальный путь для того, кто не хочет, чтобы его нашли.

«Умное. Очень умное», — подумал он.

Он натянул кеды, надел рубашку, взял вещмешок. Развернулся и пошёл обратно, в сумерках, по меже, к хутору.

На полпути остановился. Обернулся. Посмотрел на лиман.

Там, на воде, метрах в трёхстах от берега, среди камышовых островов, что-то блеснуло. Один раз. Коротко. Как будто кто-то — или что-то — посмотрело на него сквозь заросли и отвело взгляд.

Громов смотрел на это место долго. Потом тихо сказал:

— Я тебя найду.

И пошёл дальше.

4

В Темрюк он вернулся в темноте. Не в госпиталь — в город, к зданию РОВД, где горели окна.

Постовой у входа посмотрел на него настороженно: гражданский, вечером, к милиции.

— Вам кого?

— Капитана Северина, — сказал Громов. — Из уголовного розыска.

— По какому вопросу?

— По делу о лимане.

Постовой помолчал, оценивая. Потом кивнул:

— Подождите. Сейчас узнаю.

Он скрылся в здании. Вернулся через минуту:

— Проходите. Второй этаж, третья дверь.

Громов поднялся. Постучал. Вошёл.

За столом сидел капитан — сухой, сероглазый, с ранней сединой. Поднял голову, посмотрел на вошедшего.

— Вы — Громов? — спросил Северин.

— Да. — Громов сел на стул, не дожидаясь приглашения. — Капитан, спецназ ГРУ. В госпитале. По направлению.

Северин посмотрел на него внимательно.

— Мне звонили о вас. Из особого отдела. Сказали, что вы — тот человек, который нам нужен. Что вы умеете... — он помолчал, — обращаться с оружием не по уставу.

— Умею, — коротко сказал Громов.

— И что вы знаете о деле?

— Знаю, что нашли трёх. Что у всех содрана кожа. Что на костях — знаки. Что след — с пятью пальцами и когтями. — Он вытащил из вещмешка свёрток с дёрном, развернул, положил на стол. — Вот. Свежий. Нашёл сегодня у Семисводного. Ведёт в лиман.

Северин поднялся, подошёл и долго смотрел на отпечаток, а потом перевёл взгляд на Громова.

— Вы ходили туда один?

— Один.

— И не боялись?

— Боялся, — честно сказал Громов. — Только страхом делу не поможешь.

Северин помолчал. Потом усмехнулся — впервые за долгие дни.

— Ну, садитесь, капитан. Рассказывайте, что вы там видели.

Громов сел. И рассказал.

5

Северин слушал. Рассказ был короткий, сухой, без прикрас — как доклад в части. Громов говорил о следе, о том, как тот вёл к воде и обрывался, о своём выводе насчёт воды, о том, что «оно» — умное, осторожное и, скорее всего, не одно.

— А что вы думаете о трёх разных знаках? — спросил Северин.

Громов помолчал.

— Думаю, что либо это один убийца, который отмечает добычу по-разному, — что странно, — либо их несколько, и у каждого свой знак. Как у снайперов — насечки на прикладе. Только здесь насечки на костях.

— Второе, — сказал Северин. — Я склоняюсь ко второму.

— А я — к первому, — возразил Громов. — Потому что один убийца — это управляемая проблема. А трое разных — это уже не дело, это война.

Северин посмотрел на него.

— Вы предлагаете искать одного?

— Я предлагаю, — сказал Громов, — сначала выяснить, с кем мы имеем дело. А потом решать — один, трое или сотня. Выяснить — и подготовиться.

— Подготовиться к чему?

Громов посмотрел ему прямо в глаза.

— К войне, товарищ капитан. Если то, что я видел, — настоящее, то мы воюем не с браконьерами и не с маньяками. Мы воюем с тем, что умнее нас, сильнее нас и, возможно, быстрее нас. И если мы не подготовимся — мы проиграем. Все.

Северин молчал. Потом сказал:

— Вы знаете, что подполковник Гущин из КГБ уже подключился? Он собирает группу. Я, участковый Гончар, эксперт Штерн, вы.

— Гущин, — повторил Громов. — КГБ. — Он помолчал. — А он сам-то верит в то, что говорит?

— Он говорит, что у него есть закрытые материалы. Петрозаводск, Приморье. Похожие случаи.

— Петрозаводск, — Громов задумчиво постучал пальцем по столу. — Я слышал про это. Сентябрь семьдесят седьмого, ложные слухи о свете над Онегой, а под них — три пропавших человека. Двое потом нашли в лесу. Третьего так и не нашли. И, если верить всему, что о нём писали, — это был не пожар и не медведь.

— И что вы думаете?

— Я думаю, — сказал Громов, — что мне плевать, что это было в небе. Мне важно другое: есть ли у нас оружие, которое может остановить то, что охотится на людей в воде. Потому что если его нельзя остановить пулей — нам придётся придумать что-то другое.

Он поднялся.

— Мне нужно в госпиталь. До вечера отпросился — завтра утром осмотр. Но я вернусь. Завтра, после обеда. Если вы не против.

— Не против, — сказал Северин. — Приходите.

Громов кивнул и вышел.

Северин смотрел на закрывшуюся дверь, потом на отпечаток в дёрне на столе.

— Ну что ж, — сказал он вслух. — По крайней мере, теперь в нашей группе есть человек, который не боится.

Он взял телефонную трубку, набрал номер.

— Тамара Львовна? Это Северин. У нас пополнение. Капитан Громов, спецназ. — Он помолчал. — И, кажется, он нашёл свежий след. Ведёт в лиман.

На том конце провода помолчали.

— В лиман? — переспросила Тамара Львовна.

— В лиман.

— Тогда, — сказала она, — вам всем нужно быть очень осторожными. Потому что лиман — это его территория. А на чужой территории, — она помолчала, — охотники становятся добычей.

Северин положил трубку. Посмотрел в окно. За окном — тёмная улица, фонарь, пыль, и далеко за крышами — чёрная полоса камыша, за которой лежал лиман.

«На чужой территории охотники становятся добычей», — повторил он про себя.

И понял, что эта мысль не отпустит его до конца дела.

ГЛАВА 6. ПАПКА «АНОМАЛИЯ»

Правда — минное поле. Ходи по следам.

1

Подполковник Борис Фёдорович Гущин не любил милицию.

Не потому, что плохо к ней относился, — просто считал, что у милиции и КГБ разные задачи и разные скорости: милиция ловит преступников, а КГБ решает вопросы государственной безопасности. Преступника можно поймать и посадить, а вопрос государственной безопасности посадить нельзя — его можно только решить.

Вопрос, который лежал сейчас на столе Гущина, решению не поддавался.

Кабинет его находился на втором этаже здания УКГБ по Краснодарскому краю — высокого, серого, неприметного, с окнами, выходящими в тихий двор. На столе — зелёное сукно, чернильный прибор, селектор, телефон. И папка.

Папка была из толстого картона, с теснёными буквами «СОВ. СЕКРЕТНО» и номером: 7-О/1980. На корешке — одно слово, выведенное канцелярским почерком: «АНОМАЛИЯ».

Гущин открыл её. Внутри — подшитые документы: рапорты, акты, протоколы, карты, фотографии. И — отдельно, в конверте — машинописные листы с грифом «ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ».

Он начал читать так, как читал всегда — медленно, по нескольку раз, запоминая каждую деталь. У него была привычка: прежде чем принимать решение, он перечитывал все материалы трижды. Первый раз — чтобы понять. Второй — чтобы запомнить. Третий — чтобы найти то, что спрятано между строк.

2

*Первый документ.*

«АКТ о результатах обследования местности, прилегающей к г. Петрозаводску (Карельская АССР) от 25 сентября 1977 года

Комиссией в составе: представитель КГБ при СМ СССР, представитель Министерства обороны СССР, представитель АН СССР... произведено обследование местности в районе Онежского озера, где 20 сентября 1977 года наблюдались аномальные световые явления...

В ходе обследования установлено: 1. На участке береговой линии, прилегающем к месту наблюдения, обнаружены следы, не характерные для людей и животных: отпечатки ступней длиной до 34 см, пятипалые, с когтевыми бороздами. Отпечатки расположены цепочкой от уреза воды в направлении лесного массива. На расстоянии 400 м от берега цепочка обрывается. 2. На деревьях и грунте обнаружены следы термического воздействия, не характерные для костров или молний: ровные оплавленные борозды шириной 2–3 мм, глубиной до 5 мм, проходящие по камню и древесине. 3. В ходе прочёсывания местности обнаружен фрагмент предмета неизвестного происхождения (изъят, опечатан, направлен в НИИ-22). 4. За период с 1 по 25 сентября 1977 года в районе г. Петрозаводска зарегистрировано 3 случая безвестного исчезновения граждан мужского пола в возрасте 26–41 года. Двое обнаружены 24.09.1977 в лесном массиве... Обнаруженные тела имели повреждения, несовместимые с жизнью, подробности — в приложении 2 (для служебного пользования).

Вывод комиссии: имеет место факт проникновения на территорию СССР неустановленного объекта (объектов). Природа объекта не установлена. Меры по обеспечению безопасности населения — в компетенции заинтересованных органов.

Председатель комиссии (подпись)»

Гущин перевернул страницу. Приложение 2 было подшито отдельно, в конверте с сургучной печатью. Он вскрыл конверт, прочитал. Помолчал. Закрыл.

«То же самое, что и здесь, — подумал он. — Кожа снята. Позвоночник на груди. Знаки на кости. Только знаков было два, не три.»

3

*Второй документ.*

«СПРАВКА о результатах проверки сообщения о неопознанном летающем объекте в районе пограничной заставы „Краскино“ (Приморский край) от 14 мая 1979 года

...12 мая 1979 года в 23:40 нарядом пограничной заставы „Краскино“ наблюдалось светящееся тело шарообразной формы, движущееся с юга на север на высоте 300–500 м. Свечение — зеленоватое, пульсирующее. Наблюдение продолжалось 12 минут. Объект совершал манёвры, не характерные для летательных аппаратов известных типов. После исчезновения объекта зарегистрировано кратковременное (до 8 минут) нарушение работы радиостанций заставы.

В ночь с 12 на 13 мая 1979 года двое военнослужащих срочной службы (рядовой Веремчук С.А., рядовой Крылов О.И.) не вернулись с поста наблюдения за побережьем. Обнаружены утром 13 мая в 400 м от поста, на берегу моря. Тела имели повреждения, несовместимые с жизнью (подробности — в приложении 1, гриф „для служебного пользования“).

Осмотром места происшествия установлено: на мокром песке — отпечатки ступней, не принадлежащие людям... пятипалые, с когтевыми бороздами, длина до 32 см. Отпечатки вёл от уреза воды к месту обнаружения тел и обратно, к воде. Дальнейшие следы теряются в море.

Вывод: факт проникновения неустановленного объекта на территорию СССР подтверждается. Природа объекта не установлена. Установлен характер действий объекта: единичные нападения на военнослужащих и гражданских лиц мужского пола. Нападения носят избирательный характер.

Зам. начальника УКГБ по Приморскому краю (подпись)»

Гущин закрыл папку. Долго сидел неподвижно, глядя в стену.

«Петрозаводск, 1977. Приморье, 1979. Темрюк, 1980. — Он мысленно расставил даты. — Через два года. Каждый раз — другой регион. И каждый раз — то же самое: ступни с пятью пальцами, снятая кожа, позвоночник на груди, знаки на кости.»

Он потёр переносицу. В настольном календаре, на сегодняшнем листе, было написано: «15.06.1980. Среда».

«Они возвращаются через два года. И каждый раз — берут больше. Петрозаводск — двое. Приморье — двое. Здесь — трое за четыре дня.»

Он открыл ящик стола, достал карту СССР. Отметил точки: Петрозаводск, Краскино, Темрюк. Провёл линии.

Линии образовали треугольник. Огромный, на всю страну.

«Случайность? — подумал он. — Или закономерность?»

Он положил карту обратно. Закрыл папку. Убрал в сейф.

За окном смеркалось. В городе зажигались огни. Гущин сидел в темноте, смотрел на сейф, и думал о том, что вопросов у него больше, чем ответов. И что отвечать на них придётся ему.

4

Наутро он вызвал к себе Северина, Гончара и Тамару Львовну.

Собрались в кабинете начальника РОВД — Калюжный уступил место и сам сел в углу, на стул, как гость. Гущин стоял у окна, лицом к собравшимся.

— Товарищи, — начал он. — Я собрал вас, чтобы ввести в курс дела. Полностью. Без купюр. Потому что от того, что вы знаете, зависит, как вы будете действовать.

Он подошёл к столу, открыл папку. Положил перед собой несколько листов.

— За последние три года в СССР зафиксировано три случая, похожих на наш. Петрозаводск, сентябрь семьдесят седьмого. Приморье, май семьдесят девятого. И — наш, Темрюк, июнь восемьдесят.

— Один и тот же почерк? — спросил Гончар.

— Один и тот же, — подтвердил Гущин. — Трипалые следы. Снятая кожа. Позвоночник на груди. Знаки на кости. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Вывод у меня один: мы имеем дело с неопознанным биологическим объектом. Не исключено — внеземного происхождения.

В комнате повисла тишина. Калюжный замер. Гончар переглянулся с Севериным. Тамара Львовна сидела неподвижно, с каменным лицом.

— Вы в этом уверены? — спросила она наконец.

— Уверен настолько, насколько можно быть уверенным, не имея образца, — ответил Гущин. — Но у вас, Тамара Львовна, такой образец есть. Я говорю об осколке, который вы нашли в позвонках второго тела.

Тамара Львовна молчала.

— Я знаю, что он у вас, — мягко продолжил Гущин. — Я знаю, что вы привезли его в Краснодар, а потом... оставили у себя. Не буду спрашивать, зачем. Но теперь он нужен мне. Как вещественное доказательство.

— Он не доказывает ничего, — сказала Тамара Львовна. — Пока мы не поймём, что это.

— Именно поэтому он нужен мне, — сказал Гущин. — У нас есть НИИ, лаборатории, специалисты. Они разберутся, что это. Быстрее, чем мы.

Тамара Львовна молчала долго. Потом достала из сумки конверт, положила на стол.

— Здесь, — сказала она. — Только, будьте осторожны. Он... тёплый. И, кажется, — она помолчала, — он реагирует на тепло. На свет. Мне показалось, что он шевелится.

Гущин взял конверт.

— Спасибо, — сказал он. — Я передам его специалистам.

— И ещё, — добавила Тамара Львовна. — Если вы будете его изучать, делайте это осторожно. Не знаю почему. Но мне кажется, что он не просто предмет. Он... на что-то реагирует.

Гущин кивнул. Убрал конверт в портфель. Вернулся к столу.

— Теперь о главном, — сказал он. — У нас есть три трупа. У нас есть три разных знака на костях. У нас есть следы, указывающие, что объект — не один. У нас есть ваши наблюдения, выводы экспертизы, карта местности.

Он развернул карту. Положил на стол. Обвёл пальцем район Темрюкского и Славянского районов — лиманы, плавни, рисовые чеки.

— Это — его территория. Лиманы. Плавни. Тростник. Здесь он охотится, здесь прячется, здесь живёт. Если мы хотим его найти — мы должны войти на его территорию. Осторожно. Подготовленно. С полным пониманием, что мы идём на войну.

— А если мы его найдём? — спросил Северин. — Что мы будем делать?

Гущин посмотрел на него.

— Мы его нейтрализуем.

— А если не сможем?

Гущин помолчал.

— Тогда мы хотя бы узнаем, что именно мы не можем нейтрализовать. И передадим это знание тем, кто сможет.

В комнате стало ещё тише.

— А люди? — спросил Гончар. — Местные. Станица. Они-то что будут думать? У нас уже слухи поползли. Бабки говорят — водяной.

— Официальная версия — маньяк, — твёрдо сказал Гущин. — Задержанный при задержании... нет, пока не задержанный. Пока — ведётся расследование. Эта версия — для прессы, для области, для народа. До тех пор, пока мы не закончим.

— А если он убьёт ещё? — спросила Тамара Львовна.

Гущин посмотрел ей в глаза.

— Если он убьёт ещё, мы будем виноваты. Все мы. И я, и вы. Но если мы поднимем панику раньше времени — виноваты будем тоже мы. Потому что паника в приграничном районе, в преддверии Олимпиады, — это катастрофа. Вы понимаете?

— Понимаю, — тихо сказала Тамара Львовна.

— Вот и хорошо. — Гущин собрал бумаги. — Завтра в семь утра — совещание здесь же. С планом действий. А пока — вот вам мои телефоны. Личные. Звоните в любое время. Если что-то случится — не тяните, звоните сразу.

Он кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась.

В комнате ещё несколько секунд стояла тишина. Потом Калюжный поднялся, подошёл к столу, посмотрел на карту.

— Война, значит, — сказал он. — Ну что ж. Раз война — значит, война. Только, Андрей Петрович, — он повернулся к Северину, — не теряй голову. Война войной, а голова одна.

— Не потеряю, — сказал Северин.

— И ещё. — Калюжный понизил голос. — Этот Гущин... он хороший мужик. Я его знаю ещё по Кавказу. Но запомни: у него свои задачи. Государственные. Если придётся выбирать между тобой и государством — он выберет государство. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо. Тогда иди. И проверь, что у наших ребят патронов хватает.

Северин кивнул. Взял карту со стола. Вышел.

Тамара Львовна задержалась. Подошла к окну, посмотрела на улицу, где уже смеркалось.

«Тёплый, — думала она. — Он был тёплый. И он шевелился. Я не выдумала это.»

Она сжала в кармане плаща ключ от своего сейфа в Краснодаре. Там, в сейфе, под протоколами, лежал второй осколок — про запас, который она не отдала Гущину. Она сама не знала, зачем он ей нужен. Но что-то подсказывало ей: этот осколок ещё понадобится. Обоим.

5

Гущин вернулся в свой кабинет. Сел. Достал из портфеля конверт с осколком. Положил на стол.

Осколок лежал на зелёном сукне, тёмный, гладкий, с зеленоватым отливом. Гущин смотрел на него долго. Потом взял в руку.

Он был тёплый. Тёплый, как живой.

Гущин не был суеверным. Он был человеком системы, человеком фактов, человеком, который не верил ни в бога, ни в черта, ни в инопланетян. Он верил в приказы, в дисциплину и в то, что все явления мира объяснимы — если подойти к ним с умом.

Но сейчас, держа на ладони тёплый осколок, он почувствовал, как внутри, под рёбрами, шевельнулось что-то первобытное — холодное, древнее, то, что не знало слов «наука» и «факты». То, что знало только одно: это не отсюда. Это чужое. И оно живое.

Он положил осколок обратно в конверт. Застегнул портфель. Посмотрел в окно, на тёмнеющий город.

«Петрозаводск, — думал он. — Приморье. Темрюк. — Он мысленно снова провёл линии на карте. — Они движутся. Не случайно. Они движутся по какому-то маршруту. И если маршрут продолжится — следующая точка будет...»

Он открыл сейф, достал карту, снова посмотрел на треугольник. Провёл пальцем от Темрюка дальше — на юг, к побережью, к Сочи, к границе.

«Следующая точка — либо Сочи. Либо граница. Либо...»

Он оборвал мысль. Закрыл сейф. Погасил свет.

Но мысль не гасилась. Она висела в темноте кабинета, как тёплый осколок на ладони.

«Либо они уже здесь, — подумал он. — Либо они уже здесь, и мы опоздали».

ГЛАВА 7. КАПИТАН ГРОМОВ

Солдат умирает дважды: в бою и без вести.

1

Четвёртая жертва была старшиной пограничной заставы.

Его нашли на рассвете семнадцатого июня, в двух километрах от берега, у полосы кустов, отделявшей пограничную зону от лимана. Старшина Сидоренко, сорок один год, служба на границе с семьдесят первого. Ветеран, три благодарности, один орден. Шёл, по официальной версии, «на проверку участка» и не вернулся.

Нашли его точно так же, как троих предыдущих: кожа снята, рёбра разведены, пустота, позвоночник на груди, с насечками.

Северин приехал на место в шестом часу утра — по звонку дежурного из погранотряда. Гончар — следом, на мотоцикле. Тамара Львовна приехала позже, на попутной машине из Темрюка, с чемоданчиком и бледным от недосыпа лицом.

Громов пришёл пешком, в гражданке, с вещмешком за плечом. Он не был вызван — он просто узнал, услышал краем уха в госпитальной курилке, и пришёл. Северин не стал его выгонять.