КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

— Ты сделал всё, что мог, — сказал Северин. — Она ушла раненой, без сородичей, без корабля, без трофеев. Она пр играла этот раунд.

— Она проиграла бой, — поправил Громов, — но не войну. Он верётся. И когда это случитс — у на не будет ни челнока, ни алтар, ни следа. Только мы и она.

— И диск, — напомнил Северин.

— И диск. — Громов ксмеулс. — Маяк, к оторый она нам оставиа. Памятка о том, что мы не заончии део.

Он выброилурок, ратёр каблуком, поднялс.

— Завтра ылт в Аганистан. Отпук он чилс.

— Уже? — удвид Северин.

— Уже. — Громов осмотрел его до гим взлядом. — Если она вернётся — знаешь, где мя айт.

Он овернулся и ушёл в здание — ироким шагом, не оборачиаясь, как уходил всегда: по-солдатски, ез лишних слов и жестов.

3

Северин остл с один на крыльце. Мир прошёл Гнчар, сел рядом, также молча закурил. Он не торопился говорить — просто сидел, глядя на просншийся город, на людей, идщих на работу, на женщин с авоськами, на детей, бегущих в школу. Жизнь продолжалась, хотя им казалось, что она остановилась где-то там, на том берегу, вместе с ушедшим в море кораблём.

— Улетает? — спросил наконец Гончар.

— Улетает.

— Вернётся?

— Не знаю. — Северин помолчал. — Надеюсь.

Они снова замолчали. Вдалеке загудел теплоход — буксир, выходящий из порта в Азовское море. Тот самый маршрут, которым ушла она. Северин проводил его взглядом до поворота.

— Андрей Петрович, — сказал Гончар, — а что теперь? Для нас? Для меня?

— Работать, — сказал Северин. — Участок, бумаги, люди. Всё как раньше.

— А если она вернётся?

— Встретим, — сказал Северин. — И в этот раз мы будем готовы. Я не хочу больше зависеть от того, повезёт нам или нет. В этот раз мы подготовимся. Оружие, план, связь, укрепления. Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Ты думаешь, она вернётся при нашей жизни?

— Я думаю, что если она яутжа — она вернётся, — сказал Северин. — Не ради мести. Ради охоты. Ради завершения того, что начала. Мы для неё теперь — незакрытый гештальт. Несданный экзамен. Она вернётся сдавать его снова.

Гончар усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Значит, мы — экзамен для инопланетного хищника.

— Значит, так.

Гончар затянулся, долго молчал, глядя на буксир, уходящий в море. Потом сказал:

— А ведь это не самая плохая роль. Лучше, чем быть добычей.

— Согласен.

Они ещё немного посидели на крыльце, глядя на просыпающийся город, на солнце, поднимающееся над лиманом, на обычные утренние звуки — гул машин, лай собак, крик петухов. Мир продолжал жить, как будто ничего не случилось. И это было, наверное, самым странным — что мир не остановился, что люди шли на работу, что женщины несли авоськи, что дети бежали в школу, что где-то далеко, в Москве, Олимпиада продолжалась, и никто, кроме них, не знал, что на этой земле, на этом берегу, несколько часов назад решалась судьба не одного города, а всей планеты.

4

Днём пришло сообщение из Краснодара. Тамара Львовна, вернувшись в лабораторию, провела срочный анализ свежих образцов зелёной жидкости, взятых с пляжа на месте ухода яутжа. Результат: в образцах обнаружены следы неизвестного органического соединения со слабой, но стабильной радиоактивностью — не затухающей, не меняющейся со временем, как бы её ни нагревали, ни охлаждали, ни обрабатывали кислотами. В записке, переданной с попутной машиной, она написала всего несколько строк: «Это — топливо. Или маркер. Она оставляет за собой химический след, который не исчезает. Сородичи могут найти её по этому следу. Или мы можем найти её, если захотим. Вопрос: хотим ли мы?»

Северин прочитал записку дважды, потом сжёг в пепельнице, глядя, как бумага сворачивается в чёрный свиток. Он запомнил каждое слово: радиоактивный след. Химический маркер. Если он захочет — он сможет найти её по этому следу. Вопрос стоял только в том, захочет ли он когда-нибудь этой встречи. Ответа не было.

Он подошёл к сейфу, открыл его, достал диск. Тот был тёплым — ровно, постоянно, без пульсации. Просто тёплым, как часть живого тела.

— Я подумаю, — сказал он диску. — А пока — полежи здесь.

И закрыл сейф.

5

Оставшись один в кабинете, Северин долго сидел неподвижно. Он знал, что должен написать рапорт — официальный документ о завершении операции, сухой, казённый, без намёка на правду. Но вместо этого он сидел и смотрел на телефон. Ему хотелось позвонить Громову — туда, в Афганистан, на номер полевого штаба, который он заучил наизусть за эти недели. Сказать: «Она ушла. Диск есть. Береги себя». Но телефонистка в штабе дивизии могла подключить его не раньше, чем через несколько часов, если вообще могла. А писать письмо было некогда — Громов мог сменить дислокацию в любой момент.

Вместо этого Северин взял лист бумаги и написал — не для отчёта, не для начальства, для себя:

«Июнь — июль 1980 года. Темрюкский район. Первый контакт. Жертвы: 4 человека. Неизвестный объект: неопознанное биологическое существо, предположительно внеземного происхождения. Классификация: хищник, ведущий охоту на людей. Вооружение: лучевое, холодное. Уязвимости: плотный огонь 7,62 мм, ослепление светом, водная среда. Предполагаемая численность группы: 3-4 особи. Выжившие: 1 особь покинула планету на транспортном средстве неустановленного типа.

Ликвидировано: 2 особи в пещере грязевого вулкана Карабетова. Трофеи изъяты: 8 позвоночников, 1 диск-амулет, пробирка с биоматериалом.

Выводы: 1) Объект разумен. 2) Объект ведёт ритуальную охоту. 3) Объект не уничтожен и может вернуться. 4) Необходима долгосрочная программа мониторинга и противодействия.

Документ составил: капитан милиции Северин А.П. 02.07.1980».

Он перечитал написанное, сложил лист вчетверо, запечатал в конверт и положил в сейф — туда же, где лежали диск и пробирка. Теперь у него было два свидетельства: официальная ложь — и неофициальная правда. Вопрос был только в том, сколько десятилетий пройдёт, прежде чем кто-то откроет сейф и прочитает то, что написано на этом листе.

Он запер сейф, ключ положил в карман. И пошёл домой — по улицам, которые уже никогда не будут прежними, мимо лимана, который уже никогда не будет просто водоёмом, под небом, которое уже никогда не будет просто небом.

По дороге он остановился у телефона-автомата на углу улицы Ленина, набрал краснодарский номер Тамары Львовны. Трубку сняли после второго гудка — она не спала, как и он.

— Это я, — сказал Северин. — Значит, так. Мы подписали бумаги. Дело закрыто. Но диск остался у меня. И пробирка. И папка. Если я не вернусь домой в ближайшие дни — значит, со мной что-то случилось. Значит, вы знаете, где искать диск.

— Я знаю, — сказала Тамара Львовна. — И я знаю, что с ним делать. Не волнуйтесь, Андрей Петрович. Если что — я его спрячу так, что не найдёт никто. Даже Гущин.

— Спасибо.

Он повесил трубку. В автомате звякнула монета — сдача. Он забрал её, сунул в карман и пошёл дальше. Теперь у него было чувство, что он предусмотрел всё, что мог. Остальное — отдано на волю случая. Или на волю той, что ушла в море.

ГЛАВА 22. КОРАБЛЬ УХОДИТ

Рассвет ничего не скрывает. Люди скрывают.

1

Первое июля. Четыре утра. Над лиманом ещё висел туман — молочный, плотный, как простокваша. Он стелился по воде, заползал в камыш, обволакивал коряги и пирсы, делая мир серым, бесшумным и призрачным. Три прожектора на понтонной барже выхватывали из этой белой мглы жёлтые конусы света, и в них клубились мириады водяных капель, создавая иллюзию движения там, где всё было неподвижно.

Челнок поднимали со дна двумя лебёдками. Водолазы — военные, из отдельного инженерного батальона под Славянском, вызванные по личному распоряжению Гущина, которое он выбил по ВЧ-связи с Краснодаром ещё накануне — работали скрытно, без лишних команд, с минимумом шума. Никто не курил, не переговаривался, не включал радио, не кашлял лишний раз. Только плеск воды, лязг тросов и тихое, сосредоточенное дыхание людей, которые знали: то, что они сейчас поднимают со дна, не должно попасть ни в чьи глаза, ни в чьи уши, ни в чью память.

На берегу стояли Гущин, Северин и Громов — последний выписался из госпиталя ещё затемно, несмотря на протесты врачей, которые грозились написать рапорт начальнику гарнизона. Громов выслушал угрозы и сказал, что рапорт они напишут, когда он вернётся. Если вернётся. Он вернулся.

Гущин смотрел на воду молча, сложив руки на груди, не шевелясь, как статуя. Северин переминался с ноги на ногу — от холода, от усталости, от нервного напряжения, которое не отпускало даже сейчас, когда всё уже было позади и они стояли на пирсе, а не бежали по плавням.

Челнок всплыл медленно, величественно — тёмная, гладкая, обтекаемая форма, похожая на огромное яйцо, затянутое тиной и ряской. Вода стекала с него зеленоватыми, мутными струями, открывая поверхность без единого шва, без единого болта, без единой заклёпки — цельную, литую, будто вырезанную из одного куска неведомого материала, которого нет ни в одной таблице Менделеева.

— Похож на кокон, — сказал один из водолазов, выбираясь на берег и растирая затёкшие плечи.

— На кокон, — согласился Гущин, не сводя глаз с аппарата. — Внутри которого может быть всё что угодно.

— Мы проверили, — сказал старшина водолазов, подходя к нему. — Внутри пусто. Нет ни сидений, ни приборов, ни органов управления. Стены тёплые, пульсируют. И пахнет — не поймёшь чем, сладковатым таким, металлическим.

Гущин кивнул. Он ожидал этого. Тамара Львовна предполагала то же самое: техника яутжа — живая. Или часть её живая. Или граница между живым и неживым для них не такая, как для людей.

— Люк запечатать, — приказал он. — Грузить на баржу. Брезент — в три слоя. Вахту — двое вооружённых. Никого из посторонних ближе пятидесяти метров.

— Есть.

2

К шести утра баржа отчалила. Челнок, зачехлённый, закреплённый стальными тросами, ушёл по Кубани в Краснодар, а оттуда — спецтранспортом в Москву. Его сопровождали два катера с десантниками — на случай любой нештатной ситуации. Гущин улетел следом — рейсовым самолётом из Краснодара, с дипломатом, в котором лежали последние образцы, фотографии и личный отчёт. Перед отлётом он нашёл Северина на пирсе, пожал руку — крепко, молча, глядя в глаза.

— Хороший опер, капитан. Не каждому доводится расследовать такое дело.

— А что, если она вернётся раньше, чем мы будем готовы? — спросил Северин.

Гущин помолчал, глядя на воду, на буёк, всё ещё покачивающийся на месте затопленного челнока.

— Если вернётся — вскроют архив. Будут знать, с кем имеют дело. Может, успеют.

— А если не успеют?

— Капитан, — сказал Гущин устало, — не задавайте вопросов, на которые у меня нет ответов. Я устал.

Он сел в машину и уехал, не прощаясь.

3

После полудня лиман опустел окончательно. Только белый буёк покачивался на волнах — одинокий, никчёмный, похожий на поплавок над пустой снастью. Буёк был не нужен — челнока больше не было, и лиман снова стал просто лиманом: мутным, зелёным, сонным, каким был тысячи лет до этой ночи.

Северин ответил Гончару, который подошёл и сел рядом на пирсе:

— Увезли.

— И что теперь?

— Теперь — обычная жизнь. Кражи, драки, самогон, протоколы. Работа.

— А она? — Гончар кивнул в сторону моря.

— А она — теперь не наша забота. Пока.

4

Вечером Северин зашёл в кабинет Гущина. Кабинет был уже пустым, прибранным, вымытым — как будто здесь никогда и не было того бешеного графика совещаний, карт, звонков, споров, планов. На столе лежала папка — тонкая, с грифом «Сов. секретно». Сверху записка: «Ознакомиться и уничтожить».

Северин открыл папку. Три листа. Первый: «Объект «ОХОТНИК». Классификация: неопознанное биологическое существо, предположительно внеземного происхождения. Уровень угрозы: высокий». Второй: «Тела изъяты, направлены в НИИ-22». Третий: «Дело считать закрытым. Уничтожить черновики».

Он вышел во двор, опустил бумаги в холодный пепел железной бочки, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло края, побежало по бумаге, сворачивая её в чёрные трубки.

«Вот и всё. Ничего не было. Нам показалось».

Но пепел был настоящим. И диск в сейфе — настоящим. И шрам на щеке Гончара — настоящим. И та, что ушла в море.

— До встречи, — сказал он тихо. И запер дверь.

5

Он вернулся в свой кабинет, сел за стол, включил настольную лампу. В кабинете пахло табаком, бумагой, уходящей ночной сыростью. Он открыл сейф — диск лежал на дне, тёмный, неподвижный, холодный. Рядом — пробирка с засохшей зелёной кровью, тёмно-зелёный осадок на дне, похожий на ржавчину. Рядом — папка, оставленная Гущиным. Три вещи, которые доказывали, что всё это было на самом деле. Он закрыл сейф, повернул ключ, посидел минуту, глядя на пустую стену.

Потом встал и подошёл к карте, висевшей на стене, — той самой карте Темрюкского района с пометками, карандашными кругами, стрелками и крестами: Курчанский лиман, Ахтанизовский, Протока, сопка Карабетова. Он смотрел на неё долго, мысленно пробегая маршрут прошедших недель — вызов Гончара, первое тело, встречу с Тамарой Львовной, появление Громова, бой в плавнях, ночь на острове, штурм грота...

Северин перевёл взгляд на точку, обозначающую Курчанский лиман. Там, под водой, ещё несколько часов назад лежал челнок — машина, созданная нечеловеческими руками, из материалов, которых нет в распоряжении земной науки. Теперь челнок уплыл в Краснодар, оттуда — в Москву, а через Москву — в закрытые лаборатории, где его разберут по винтику, изучат, попробуют понять, как он работает. Может быть, через год, может быть, через десять лет — что-то из этого поймут. А может, никогда. Потому что, как сказала Тамара Львовна, технологии яутжа — не технологии в человеческом смысле. Они — нечто среднее между механикой и биологией, между машиной и живым существом. А люди пока не умеют чинить то, что выросло, а не было построено.

На карте остались и другие пометки: крест в рисовых чеках у Протоки — место гибели солдата Калюжного; кружок на Ахтанизовском лимане — браконьер Седов; точка у Курчанского — Гриша Коваль; звёздочка у сопки Карабетовой — штурм грота и два убитых яутжа. Четыре жизни, которые отняла эта охота, и ещё несколько — которые она изменила навсегда.

Он взял тряпку, лежавшую на подоконнике, и стёр все пометк карты — одни м движением, без жалости. Под тряпкой осталас чистая, девственно чистая бумага: лиманы, ерики, станицы, поля. Никаких федин, никаких охотничьих зон, никаких свидетельствтого, что здесь произошло.

Всё чисто.

Он повесил тряпку на место, вымыл руки, выключил свет и вышел. Щёлкнул замком — раз, другой. Ключ звякнул в кармане.

В конце коридора курил дежурный, молодой сержант с сонным лицом.