КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

Они вошли в грот.

4

Дым рассеивался, но ещё клубился у свода, смешиваясь с серными парами. В центре, у алтаря с позвоночниками, стояла яутжа.

Без маски. Клинки выдвинуты из обоих запястий — длинные, синеватые, слегка изогнутые, как зубы. Грудная клетка — в зелёной запёкшейся крови, с тёмными пятнами там, где пули пробили броню живой ткани. Дреды слиплись, свисали тяжёлыми жгутами.

Рядом с ней, на полу, у её ног, лежали два тела сородичей. Она стояла над ними как часовой — как последний защитник, как мать над детьми, как сестра над братьями.

Алтарь был позади неё — плоский камень, на котором лежали позвоночники: восемь старых, рассыпающихся от времени, и четыре свежих, ещё блестящих, ещё пахнущих.

Громов остановился в трёх шагах от неё. Поднял автомат. Но не выстрелил — не сразу.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Жёлтые глаза горели ровно, без страха, без ненависти — с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто уже принял свою судьбу.

— Твои — мертвы, — сказал Громов. — Ты — последняя.

Она не ответила. Но медленно, очень медленно, подняла руку с выдвинутым клинком — и указала сначала на Громова, потом на алтарь, потом на себя.

«Ты — мой трофей. Как эти».

— Понимаю, — сказал Громов. — Но сегодня — всё наоборот.

Она щёлкнула коротко и резко: это не был язык, это был вызов — последний.

— Давай, — сказал Громов.

И швырнул дымовую шашку ей под ноги.

5

Бой был коротким — но таким, что его хватило бы на несколько жизней.

Белое облако дыма залило грот, скрыв фигуры. Яутжа рванулась в сторону — вправо, к стене, прикрываясь от дыма. Но Северин уже был там — встретил её автоматной очередью в упор. Пули ударили в грудь, в плечо, отбросили её к стене. Она не упала — только пошатнулась, взмахнула клинком вслепую. Лезвие высекло искры из камня в сантиметре от его лица.

— Слева! — крикнул Громов сквозь дым.

Гончар ударил её прикладом в спину — с размаху, со всей дури, как бьют колуном. Она прогнулась, но не упала. Развернулась — и полоснула клинком. Гончар ушёл в перекат, в грязь, выстрелил из ружья снизу вверх — в грудь, в упор. Зелёная кровь брызнула фонтаном, окатив его с головы до ног.

Она зарычала — впервые. Низко, горлово, как зверь.

И тогда Громов возник из дыма.

Бесшумно, как тень, как тот самый хищник, которым она считала себя. В руке — не автомат. Нож. Его НР-40, старый, с войны, с отцовской рукоятью.

Он ударил — точно, холодно, профессионально — снизу вверх, под рёбра, туда, где у людей сердце.

Яутжа застыла.

Жёлтые глаза распахнулись — не от боли, от неожиданности. Она смотрела на него. На нож, торчащий из её груди по рукоять. На зелёную кровь, текущую по лезвию, по его пальцам, по руке.

Она медленно, очень медленно, подняла руку — пять пальцев с когтями — и коснулась его лица. Провела по скуле, по шраму, по щеке.

Последний знак. Последний жест.

И осела на пол.

6

Громов выдернул нож. Отступил на шаг. Дышал тяжело, но ровно.

— Готов, — сказал он.

Дым рассеивался. Гончар поднялся, отряхиваясь от зелёной крови. Северин опустил автомат.

— Это конец? — спросил Гончар. — Всё?

— Конец, — сказал Громов.

Он хотел добавить что-то ещё — но осекся.

Алтарь был пуст.

Восемь старых позвоночников лежали на камне — рассыпающиеся, серые, мёртвые. Но четыре свежих — те, что были здесь минуту назад, что блестели, как полированные, — исчезли.

И двух тел сородичей у ног яутжи — тоже не было.

— Где? — Гончар оглянулся. — Она была одна! Я видел — она стояла над ними!

— Не одна, — сказал Громов.

Он медленно повернулся, всматриваясь в стены грота. Фонарь Северина выхватил из темноты заднюю стену — и там, внизу, у самого пола, зиял лаз. Узкий, крутой, уходящий вверх — в глубь сопки, к её недрам.

— Чёрный ход, — сказал Северин.

— Она вывела их, — сказал Громов. — Пока мы убивали её — она вывела своих. Через этот лаз. Наверх, к поверхности. — Он подошёл к лазу, присел, посмотрел в него. — Свежие следы. Зелёная кровь. Она ушла не одна.

— Но она же... — Гончар посмотрел на тело у алтаря. — Она же мёртвая.

— Она — не та, которую мы убивали, — сказал Громов. Он встал, посмотрел на тело. — Это — одна. А их было... — он помолчал, — их было не трое. Их было больше. И одна из них увела остальных.

Северин подошёл к телу, посмотрел на него. Потом на лаз. Потом на Громова.

— Мы убили не ту, — сказал он.

— Мы убили ту, что стояла насмерть, — сказал Громов. — А та, что увела своих, — она умнее. Или трусливее. Или — и то, и другое.

Он шагнул к лазу.

— Догоним, — сказал он. — Она ранена. Ранена тяжело — след свежий. Далеко не уйдёт.

— А если впереди — засада? — спросил Гончар.

— Всё может быть. — Громов посмотрел на него. — Но мы — солдаты. Солдаты не боятся ловушек. Солдаты их обходят.

Он полез в лаз.

За ним — Северин. За ним — Гончар, бросив последний взгляд на алтарь, на тело, на четыре исчезнувших позвоночника.

7

Лаз вёл наверх круто, почти вертикально. Приходилось карабкаться, цепляясь за выступы глины, за корни, за камни. Стены сужались так, что плечи задевали обе стороны. Воздух был горячим, спёртым, пахло серой и — свежим, тягучим запахом зелёной крови.

Впереди, над головой, обозначилось серое пятно — свет ночного неба.

Громов выбрался первым. Отряхнул руки, огляделся.

Лаз выходил на северо-западный склон сопки — метрах в двадцати от входа, в полутора метрах от кромки грязевого кратера. Перед ним, на склоне, тянулся след: примятая глина, пятна зелёной крови, обломанные кусты полыни.

След вёл вниз, к плавням, к тёмной полосе камыша, за которой начинался лиман.

— Она пошла к воде, — сказал Северин, выбравшись следом.

— К лиману, — кивнул Громов. — К Курчанскому. А оттуда — к Азову.

— К морю, — сказал Гончар, вылезая последним. — Она хочет уйти в море.

— Не хочет. Собирается. — Громов вскинул автомат. — Приказ: идём по следу. Быстро. Ночь — её время, но она ранена, и кровь она не остановит.

Они двинулись вниз по склону — трое по следу зелёной крови, по ночной глине, по грязи и полыни, к камышам, к лиману, к морю.

За спиной, на сопке, в гроте, остались алтарь, тело и восемь старых позвоночников — память о тех, кто умер здесь за шестьдесят шесть лет. Впереди — след той, что ушла, унося четырёх своих мёртвых.

Охота не кончилась. Она просто сменила направление.

Теперь охотники преследовали охотника.

ГЛАВА 20. ПОГОНЯ

Отступает тот, кто планирует вернуться.

1

Тридцатое июня. Первый час ночи.

Над Курчанским лиманом стояла та редкая, особенная южная тьма, что бывает только перед самым рассветом — когда луна уже давно зашла за горизонт, а солнце ещё не показалось, и небо висит над головой чёрным, бездонным, расшитым холодными, немигающими звёздами. Ветер полностью стих — ни дуновения, ни шороха, ни вздоха. Камыш замер неподвижными штыками. Даже вода, обычно вечно плещущаяся и дышащая, застыла, как чёрное стекло. Тишина стояла такая, что лязг затвора автомата Громова, когда он проверил оружие перед выходом, прозвучал как выстрел — гулко, неестественно, нарушая законы природы.

Ловчий бежал через плавни.

Он бежал уже пятый час — с той самой секунды, когда, пригнувшись, выбрался из лаза в глиняной стене грота и, не оглядываясь, рванул в темноту, прямо в камыш, прямо в грязь, прямо в ледяную воду протоки, не разбирая дороги, не выбирая пути, подчиняясь только одному древнему, как его народ, инстинкту — уцелеть. Уцелеть, чтобы вернуться. Вернуться, чтобы завершить.

Он нёс на себе мёртвых. Два тела он взвалил на плечи — тяжёлые, безжизненные, перетянутые полосами собственной плоти, которые он срезал с бока, бедра и голени, не чувствуя боли, потому что боль в бою — роскошь, которую позволяют себе только слабые. Третье — свёрнутое в тугой кокон, перевязанное теми же полосами, — он зажал под мышкой, прижимая к груди, как мать прижимает дитя, хотя сам был мужчиной, воином, охотником, а не матерью. Трое мёртвых. Трое тех, за кого он отвечал жизнью, кровью, честью и клятвой, данной предкам при посвящении.

Он бежал, не разбирая дороги. Там, где под ногами была вода, он шёл по воде, вздымая фонтаны брызг. Там, где была грязь, проваливался по пояс, вырывался, падал на колени, поднимался, снова падал и снова поднимался, продолжая бежать, не сбавляя темпа, не позволяя себе ни секунды передышки. Камыш хлестал по лицу, рассекая тонкую, чешуйчатую кожу на скулах, на шее, на плечах — порезы были мелкими, но частыми, и каждый оставлял тонкий след зелёной, фосфоресцирующей крови, которая светилась в темноте, выдавая его путь врагам. Он знал это. Он не мог ничего сделать. Он был слишком слаб, слишком изранен, слишком истощён, чтобы заметать следы.

Он думал о той, что осталась в гроте. Она задержала врагов, чтобы он мог уйти. Она не колебалась — ни секунды. Она просто шагнула в дым, закрывая собой вход, не оборачиваясь, не прощаясь, принимая смерть с той спокойной гордостью, которая была в крови её клана с рождения. Если бы Ловчий мог заплакать — он заплакал бы. Но яутжа не плачут. Они мстят, или они умирают.

Он бежал к воде — к лиману, к морю, к звёздам, домой.

2

Громов, Северин и Гончар преследовали его всё те же долгие пять часов.

Громов шёл первым. Лицо его, обветренное и обожжённое афганским солнцем, было спокойно, почти бесстрастно — как маска, под которой не было ничего, кроме холодного, расчётливого внимания охотника, взявшего след. За годы войны он научился читать местность так, как обычный человек читает книгу: каждая примятая травинка была буквой, каждое пятно крови — запятой, каждое направление следа — предложением, складывающимся в историю. Зелёная кровь — обильная, яркая, всё ещё жидкая, не запёкшаяся. Значит, рана свежая, и она слабеет. Примятый камыш — широкий шаг, но неровный, сбивающийся. Значит, она устаёт. Сломанные ветки кустарника — высоко, на уровне пояса. Значит, она несёт груз, и груз этот крупный, выше её собственной талии. Всё складывалось в одну картину: раненый зверь, уходящий от погони, несущий своих детёнышей — или сородичей — и постепенно теряющий силы.

— Она идёт к лиману, — сказал Громов, не оборачиваясь. Голос звучал глухо — от усталости, от напряжения, от того, что он не спал вторые сутки, но в нём не было ни сомнения, ни колебания. — След прямой как рельс. Ни петляний, ни остановок. Она не заметает следы, не пытается сбить нас.

— Может, поэтому не заметает, что не боится? — выдохнул Гончар. Он дышал тяжело, с хрипом в груди, рубашка прилипла к спине, сапоги хлюпали, на каждом шагу высасывая из него остатки сил. Табак, июньская жара, бессонница и бесконечные километры плавней превратили его в выжатый лимон, но он держался — только потому, что Громов держался, и держался лучше него.

— Не боится, — согласился Громов. — Она не боится нас. Она боится не успеть. У неё есть цель, и она прёт к ней, как солдат к переправе под артобстрелом — не оглядываясь, не думая, не сворачивая.

— А если она всё-таки заведёт нас в засаду? — спросил Северин. Он шёл третьим, замыкающим, то и дело оглядываясь назад — привычка опера, привычка человека, который никогда не доверяет спине. — Если она только притворяется, что убегает?

— Нет, — твёрдо ответил Громов. — Она не притворяется. Если бы она хотела засады — остановилась бы ещё у сопки. Там у неё было преимущество: узкий вход, темнота, дым и пар, в котором тепловизор бесполезен, а мы слепы как котята. Она могла бы перебить нас по одному в коридоре. Она не стала. Она ушла.

— Почему? — спросил Северин.

— Потому что, — сказал Громов, перешагивая через упавшее дерево, — она воин. А воины не прячутся в норах, когда враг бьёт лицом к лицу. Она приняла бой в гроте, проиграла, но не сдалась. Она ушла с поля боя с честью, забрав своих павших. Она не трусиха. Она делает то, что должна.

— И что она должна? — спросил Гончар.

— Спасти их, — Громов кивнул на след, уходящий в темноту. — И вернуться. Нам осталось только догнать её до того, как за ней придут свои.

3

Рассвет застал их на берегу Азовского моря.

Узкая полоса серого песка, усеянная мелкой галькой, битыми ракушками и комками выброшенной волнами тины, тянулась вдоль линии прибоя насколько хватало глаз. Вода была чёрной, маслянистой, тяжёлой, уходящей в бесконечность до самого горизонта, где небо уже начинало розоветь — медленно, неохотно, как бы нехотя уступая ночь дню. Волны — мелкие, сонные, с тихим шелестом набегали на песок и так же лениво отступали, не оставляя следа, будто море стирало всё, к чему прикасалось.

Там, где вода встречалась с сушей, отпечатки пяти пальцев с длинными, узкими когтями уходили прямо в море — чёткие, глубокие, последние следы, которые ночной беглец оставил на этой земле. Рядом, на песке, чуть дальше от воды, чтобы их не смыло приливом, лежали два мёртвых тела.

Взрослые яутжа. Крупные, массивные, со сложными узорами шрамов на груди — знаки многих охот, многих побед, многих жизней, оборванных в этом гроте. Они лежали рядом, головами к небу, ногами к воде, руки сложены на груди в ритуальном жесте, который Громов уже видел однажды — в пещере над алтарём.

И между ними — третий, поменьше, свёрнутый в кокон и туго перетянутый полосами живой, ещё пульсирующей ткани, срезанной с собственного тела Ловчего. Кокон был аккуратным, плотным — словно тот, кто его делал, вложил в эту работу всю свою тщательность, всю свою боль, всё своё прощание.

— Она ждала здесь, — сказал Громов, остановившись над телами. — Стояла на этом месте. Смотрела на море. Ждала, пока мы подойдём.

— Почему не ушла сразу? — спросил Гончар, с трудом переводя дух.

— Потому что хотела, чтобы мы видели, — ответил Громов. — Чтобы мы знали: она не бросила своих. Она вынесла их, сложила здесь, попрощалась. Это был ритуал. Она отдала им последнюю честь. И только потом ушла в воду.

Он поднял голову к небу. Там, в разрыве облаков, на самом краю видимого, висела точка. Неподвижная, но быстро растущая. Она не двигалась как самолёт — слишком плавно, слишком ровно, с неестественной, чуждой грацией, как падающая звезда, управляемая не физикой, а волей разумного существа.

— Корабль, — сказал Гончар. И в голосе его не было страха — только усталая обречённость.

— Он пришёл за ней, — сказал Северин.

— Он пришёл за ней, — подтвердил Громов. — И она уже там.

4

Ловчий стоял по грудь в тёплой, солоноватой воде Азовского моря, спиной к восходящему солнцу, лицом к кораблю, который спускался всё ниже, разворачивая в днище люк — тёмный, овальный, пульсирующий тем же зеленоватым светом, что и диск, который он только что швырнул на песок. Волны били в грудь, пытаясь сбить с ног, но он стоял неподвижно — как скала, как памятник, как последний воин павшего клана, принимающий свою судьбу.

Он поднял руку. Пять длинных пальцев с когтями медленно раскрылись. Жест, который понимал каждый яутжа: «Я здесь. Я выжил. Я возвращаюсь.»

Корабль мигнул зелёным — два коротких, один длинный. Ответ: «Мы принимаем тебя. Поднимайся.»

Ловчий медленно опустил руку. В последний раз обернулся через плечо — посмотрел на берег. Трое врагов стояли на песке у мёртвых тел. Один из них — тот, с ножом — смотрел прямо на него, даже с такого расстояния, даже сквозь предрассветный сумрак.

— Ты — достойный, — сказал Ловчий беззвучно, одними губами, на языке, которого никто из людей не мог бы понять. — Я запомню тебя. Я вернусь.

Он глубоко вдохнул — полной грудью, набирая в лёгкие кислород, которого здесь было так много, что у него кружилась голова, — и ушёл под воду.

5

Северин стоял на берегу, смотрел, как фигура в море уходит под воду. Мелькнули в рассветном свете тёмные, блестящие плечи, мелькнул последний разворот — и всё. Пустая вода. Пустой горизонт. Только волны набегают на песок — тихо, ровно, равнодушно.

— Всё, — сказал Гончар. — Ушла.

Громов подошёл и встал рядом. В правой руке он сжимал диск — амулет, который яутжа бросила на песок перед уходом. Диск был тёплым. Ощутимо тёплым, почти горячим, как предмет, который только что держали в руке — или как часть живого тела, ещё не остывшая после разлуки.

— Она оставила это нам, — сказал Громов, поднимая диск. — Не потеряла. Не забыла. Бросила нарочно. Это вызов. Или приглашение. Или и то, и другое. Она дала нам знать: мы — достойные. Она вернётся.

— И что мы будем делать, когда она вернётся? — спросил Северин.

— Будем готовы, — ответил Громов. Он сжал диск в кулаке так крепко, что побелели костяшки. — В следующий раз — мы будем ждать её. Здесь. На этом берегу. С оружием, которое не подведёт. И с памятью, которая не сотрётся.

Солнце медленно всходило над лиманом, золотя камыш, обещая новый знойный день. Диск в кармане Громова пульсировал — ровно, уверенно, не затихая.

— Пошли, — сказал Громов. — Гущин ждёт. Нужно доложить.

Они развернулись и пошли по песку — трое в ряд, молча, не оглядываясь. Северин шёл и думал о том, что это не конец. Она ушла — но оставила им метку. Диск в кармане Громова пульсировал теплом — маяк, который будет гореть до тех пор, пока она не решит вернуться. А она решит. Он знал это так же точно, как знал, что завтра взойдёт солнце.

— Товарищ капитан, — тихо сказал Гончар, когда они прошли уже половину пути до дороги. — А что, если она приведёт с собой других? Целый клан? Мы-то с одной еле справились.

— Значит, будем воевать с кланом, — ответил Северин, не оборачиваясь. — Нам не привыкать.

— А если их будет сотня?

— Значит, будем воевать с сотней. — Северин остановился на мгновение, обернулся к Гончару. — Слушай, лейтенант. Ты видел то же, что и я. Ты знаешь, что они существуют. И ты знаешь, что рано или поздно они вернутся. У нас есть выбор: забыть и надеяться, что они не вернутся при нашей жизни, или помнить и готовиться. Я выбираю помнить.

Гончар помолчал, переваривая сказанное, потом кивнул.

— Я тоже, — сказал он.

Они пошли дальше — к машине, к дороге, к городу, к докладу, который ничего не расскажет о том, что произошло на самом деле. Диск в кармане Громова всё ещё был тёплым. Он будет тёплым ещё долго. Может быть, всегда. За спиной плескалось море, уже скрывшее корабль. Впереди ждала жизнь — доклады, бумаги, подписка о молчании, забвение. И ожидание. Долгое, терпеливое, бесконечное ожидание того, кто обещал вернуться.

ГЛАВА 21. ПЕРЕПРАВА

Переправа — место, где решается всё.

1

Тридцатое июня. Восход.

Солнце только показалось из-за лимана — огромное, красное, расплывчатое в утренней дымке, — когда усталая, вымокшая до нитки, пропахшая тиной, серой, потом и той чужой, металлической кровью группа втянулась во двор Темрюкского РОВД. Сапоги хлюпали при каждом шаге, оставляя на асфальте тёмные мокрые следы, смешанные с грязью и зеленоватыми разводами — той самой зелёной кровью, которая уже въелась в одежду, в кожу, в память, и теперь, казалось, не отмоется никогда, сколько ни три.

Лица у всех троих были серыми, осунувшимися, с глубокими, чёрными тенями под глазами — результат не одной бессонной ночи, а целого месяца постоянного напряжения, когда смерть ходила за ними по пятам, дышала в затылок из камыша, смотрела жёлтыми глазами из темноты, и только чудом — или профессионализмом, или просто везением — никого из них не забрала.

Гущин встретил их на пороге. Стоял в дверях, сложив руки на груди, в свежей рубашке с галстуком, выбритый, собранный — как будто только что заступил на дежурство, а не провёл бессонную ночь в ожидании известий. Лицо его было непроницаемо — та маска, за которой он прятал всё, что не полагалось показывать подчинённым: тревогу, усталость, сомнения, может быть, даже страх. В правой руке он держал стакан остывшего чая — не пил, просто держал, как держат опору, как держатся за поручень в трясущемся вагоне.

Он оглядел вошедших с головы до ног — медленно, внимательно, не пропуская ни одной детали: разбитая щека Гончара, заклеенная пластырем, под которым проступала кровь; перевязанная бинтами рука Громова, на которой сквозь марлю проступали жёлтые пятна мази; затёртый до дыр, выпачканный в тине китель Северина, который ещё утром был чистым. Потом коротко, без предисловий, спросил:

— Докладывайте.

Громов доложил. Коротко, сухо, протокольно — так, как докладывал рапорты в Афганистане: без эмоций, без оценок, только голые факты, выстроенные в хронологическом порядке. Челнок — пустой, затоплен намеренно, системы работают, люк открыт. Сопка Карабетова — прочёсана. Грот — зачищен, останки изъяты. Три яутжа: двое убиты в бою в гроте, один — предположительно самка, раненая, — ушла в море. За ней пришёл корабль — источник сигнала, зафиксированного постами радиоразведки. Корабль забрал её и два тела сородичей, которые она вынесла на берег перед уходом. Тела были уложены на песке в ритуальном порядке — головой к небу, ногами к воде. Наши потери — ноль. Ранения — лёгкие: у Громова воспаление раны на руке, у Гончара царапина на щеке. Трофеи — один диск-амулет, оставленный объектом на песке перед уходом, предположительно в качестве вызова или метки. Диск изъят, находится у Громова.

Гущин слушал молча, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов. Когда Громов закончил, он долго смотрел в окно на светлеющий лиман — серый, спокойный, безмятежный. Поставил стакан на подоконник, зачем-то поправил занавеску, хотя она висела ровно. Потом спросил, не оборачиваясь:

— Ушла?

— Ушла.

— Забрала своих?

— Да.

— Четыре свежих позвоночника с алтаря — тоже у неё?

— Мы не нашли их. Она забрала все.

Гущин кивнул. Коротко, резко, как удар.

— Операция завершена, — сказал он, поворачиваясь к ним. — Объект покинул территорию СССР. Угроза устранена.

— На время, — сказал Громов, глядя ему прямо в глаза.

— На время, — согласился Гущин. — Но для Москвы, для протокола, для истории — угроза устранена. Вы меня поняли? Окончательно и бесповоротно. Ни одной строчки о том, что она ушла живой.

— Понял, — сказал Громов.

2

Громов вышел на крыльцо, сел на бетонную ступеньку, прислонился спиной к стене и закурил. Рука, сжимавшая сигарету, слегка дрожала — не от страха, а от чисто физической усталости, когда мышцы уже не слушаются, а нервы всё ещё натянуты до звона, как струна, которая вот-вот лопнется. За трое суток он спал в общем сложности четыре часа — урывками, между боями, между переходами, прислонившись спиной к дереву и вцепившись в автомат, готовый вскочить от любого шороха.

За ним на крыльцо вышел Северин. Сел рядом, молча взял из пачки Громова сигарету, прикурил от его зажигалки. Некоторое время они сидели молча, глядя на пустую улицу, на редкие машины, на сонный приморский городок, просыпающийся под ласковым июньским солнцем — беззаботный, не подозревающий, что в нескольких километрах отсюда, всего несколько часов назад, решалась судьба не одного этого города, а может быть, и всей планеты.

— Ты как? — спросил наконец Северин.

— Нормально, — ответил Громов. — Бывало хуже.

— В Афганистане?

— И там, и здесь. — Он посмотрел на лиман, на солнце, поднимающееся над камышами. Вода была розовой, спокойной, почти нереальной в своей утренней красоте. — Знаешь, что странно?

— Что?

— Я не чувствую победы, — сказал Громов. — Вообще ничего не чувствую. Пустота. Как будто не закончил дело. Как будто должен был остаться на том берегу и закончить всё ножом — и не смог.