КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

— Может, она умерла? — предположил Гончар.

— Нет, — сказала Тамара Львовна, не отрываясь от прибора. — Сигнал — живого существа. Или — работающего устройства. Я не знаю, где граница между телом и техникой в её биологии. Но это активно. Оно слушает. Или ждёт.

— Значит, жива, — сказал Громов.

Он поднял автомат, передёрнул затвор, проверил магазин. Посмотрел на Северина, на Гончара.

— За мной. Шаг в шаг. Не отставать. Если что-то пойдёт не так — уходите. Без геройства.

— А ты? — спросил Северин.

— Я прикрою.

Они вошли в пещеру.

5

Пещера была влажной, горячей, как парная. Стены блестели, покрытые налётом серы и влаги. С потолка капало — вода, смешанная с глиной, падала на головы, на плечи, на оружие. Фонари вырывали из темноты лужи жидкой грязи, корни, пробившиеся сквозь глиняные стены, и — дальше, в глубине — слабый зеленоватый отблеск.

— Там, — сказал Громов, указывая вперёд.

Они прошли ещё метров десять. Коридор расширился — и они вышли в грот.

В центре грота, привалившись спиной к стене, сидела яутжа.

Она была без маски — впервые за всё время они видели её лицо открытым. Костные гребни, тёмная, с зеленоватым отливом кожа, жёлтые глаза, полуприкрытые от усталости. Грудная клетка — вся в запёкшейся зелёной крови. Дреды, слипшиеся, грязные, свисали мокрыми жгутами.

Рядом с ней — два тела. Сородичи.

Она сидела между ними, как часовой. Защитница. Последняя.

— Она не двигается, — тихо сказал Гончар.

— Она умирает, — сказал Громов. — Но не сдаётся.

Он шагнул вперёд, опустив автомат стволом вниз. Яутжа подняла голову. Жёлтые глаза встретились с его взглядом — без страха, без злобы. С усталостью.

— Ты проиграла, — сказал Громов тихо. — Твои — мертвы. Ты — следующая.

Она не ответила. Только чуть наклонила голову.

Громов стоял перед ней. В руке — нож. Один удар — всё кончено.

Но он не ударил.

— Уходи, — сказал он.

Яутжа не шевельнулась.

— Уходи! — крикнул Громов. — Пока я не передумал!

Она медленно, с трудом поднялась, взяла тело одного сородича, потом второго и, шатаясь, пошла к выходу — мимо Громова, мимо Северина, мимо Гончара.

В свете утреннего солнца, хромая, унося на плече тело, залитое зелёной кровью. Уходящая фигура на фоне рассветного лимана.

— Мы ещё встретимся, — сказал Громов ей вслед.

Она не обернулась.

ГЛАВА 18. ВУЛКАН

Память мёртвых — долг живых.

1

Двадцать девятое июня. Рассвет.

Они вошли в пещеру грязевого вулкана в четыре утра. Громов — первым, с автоматом наизготовку, с фонарём, примотанным к стволу изолентой. Северин — за ним, с карабином и вторым фонарём. Гончар — замыкающий, с ружьём, спиной вперёд, прикрывая тыл.

Внутри было горячо и душно, как в бане, которую не проветривали неделю. Стены — глиняные, влажные, с прожилками серы, блестящие в свете фонарей. Пахло кислым, жжёным — сероводород бил в нос, перехватывал дыхание. Фонари вырывали из темноты куски пространства: сталактиты застывшей грязи, свисающие с потолка, лужи тёплой, парящей воды, корни деревьев, пробившиеся сквозь глину — белые, слепые, тянущиеся к влаге.

Где-то в глубине, из недр, доносился глухой, ритмичный звук — биение грязевого вулкана, пульс земли, ровный и спокойный, как дыхание спящего гиганта.

— Она не могла выбрать лучшее место, — сказал Громов, оборачиваясь. Голос звучал глухо — стены гасили звук. — Здесь тепловизор бесполезен. Пар, горячая грязь, жар от земли — всё сливается в одну сплошную тепловую стену. Она здесь как дома. А мы — как слепые.

— И мы — как слепые котята, — добавил Гончар, вытирая пот со лба.

— Поэтому держимся вместе, — сказал Громов. — Не отставать. Не светить по сторонам без нужды. И — не шуметь.

Они двинулись дальше. Коридор сужался, расширялся, петлял. Несколько раз Громов останавливался, вслушиваясь в тишину. Ничего. Только капанье воды, дыхание троих людей, и далёкий, глубинный гул, от которого вибрировал пол.

Прошли метров тридцать. Коридор расширился, свод ушёл вверх, теряясь в темноте. Они вышли в грот.

2

Грот был большим — метров двадцать в поперечнике, с высоким, уходящим в темноту куполом. Стены — влажные, блестящие, покрытые налётом серы и соли. С потолка свисали длинные, тонкие сталактиты — не каменные, а глиняные, затвердевшие, похожие на пальцы великана.

В центре грота, привалившись спиной к стене, сидела яутжа.

Она была без маски — впервые за всё время они видели её лицо при свете фонарей. Костные гребни на лбу и скулах — высокие, острые, тянущиеся к вискам. Тёмная, с зеленоватым отливом кожа — не гладкая, а с тонким рисунком, похожим на чешую. Глубокие глазницы, из которых смотрели жёлтые глаза — сейчас тусклые, полуприкрытые, без обычного ровного свечения. Дреды, слипшиеся от крови и грязи, свисали на плечи мокрыми жгутами.

Грудная клетка — вся в запёкшейся зелёной крови. Тёмные пятна там, где пули пробили броню живой ткани. Рана на плече — зияющая, с рваными краями — всё ещё сочилась зеленоватой жидкостью.

Рядом с ней, на полу, лежали два тела. Сородичи. Те, что пали в ночном бою у алтаря. Она притащила их сюда. Не бросила. Не оставила на съедение падальщикам.

Она сидела между ними — защитница. Хранительница. Последняя из трёх.

Когда свет фонарей упал на её лицо, она подняла голову. Медленно. Тяжело. Жёлтые глаза встретились с лучами — и не дрогнули. Она смотрела на них без страха, без ненависти, без мольбы.

Она ждала.

— Она не двигается, — тихо сказал Гончар.

— Она умирает, — сказал Громов.

Он шагнул вперёд. Медленно. Автомат опустил стволом вниз.

— Стой, — сказал Северин.

— Она не опасна сейчас, — ответил Громов, не оборачиваясь. — Она — в конце.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гончар.

— Знаю, — сказал Громов. — Я видел таких в Афганистане. Раненых, загнанных, которые уже не бойцы — только тени. Они не нападают. Они ждут смерти.

Он подошёл ближе. Остановился в трёх шагах. Яутжа смотрела на него снизу вверх. В её глазах — не страх, не злость, не просьба о пощаде. Только усталость, глубокая, вселенская, и — странное, почти человеческое выражение: принятие.

— Ты проиграла, — сказал Громов. — Тебе конец.

Она не ответила. Только чуть наклонила голову — как будто соглашаясь.

— Ты убила наших. Мы убили твоих. — Громов говорил ровно, без злобы. — Мы в расчёте.

Она молчала.

3

Громов стоял перед ней. В руке — нож. Один удар — и всё кончится. Он мог убить её сейчас. Один взмах — и голова покатится по глиняному полу. Всё будет кончено.

Но он не мог.

Не потому, что боялся. Не потому, что жалел. Потому что смотреть в эти жёлтые глаза и видеть в них не зверя, не чудовище, а воина — равного, достойного, — и убить его без боя, без последней схватки, было неправильно.

— Уходи, — сказал он.

Яутжа не шевельнулась.

— Уходи! — крикнул Громов. — Пока я не передумал!

Она медленно, с огромным трудом, поднялась. Пошатнулась — раны давали о себе знать. Опёрлась рукой о стену — пять пальцев с когтями впились в глину, оставив глубокие борозды. Взяла тело одного сородича, перекинула через плечо. Взяла второго — под мышку. И, шатаясь, пошла.

К выходу — мимо Громова, мимо Северина, мимо Гончара.

— Ты что делаешь?! — закричал Северин. — Она убьёт ещё! Она вернётся и убьёт кого-нибудь из станицы! Пашку, соседей, нас!

— Нет, — сказал Громов, глядя ей вслед. — Не убьёт. Не сегодня.

— Откуда ты знаешь?!

— Потому что я вижу, — сказал Громов. — Она — воин. Настоящий. Воины не бьют в спину. Она запомнит этот день. Она запомнит нас. И, может быть, когда она вернётся — она придёт не убивать. А состязаться.

Он смотрел, как она уходит — медленно, хромая, волоча ногу, оставляя за собой на глиняном полу широкий след зелёной крови, смешанной с потом и грязью. У выхода она остановилась, с трудом повернула голову. Жёлтые глаза встретились с глазами Громова. Долгий взгляд — без ненависти, без благодарности. Взгляд, который говорил: «Я запомнила тебя».

Затем она исчезла в ослепительном свете утреннего солнца, ворвавшегося в пещеру через вход.

Громов стоял, глядя на пустой проём.

— Мы ещё встретимся, — сказал он тихо. — Я знаю.

— Ты не можешь знать, — возразил Гончар, всё ещё не веря в то, что только что произошло. — Она ушла. Она может не вернуться никогда. Может умереть от ран, может заблудиться в плавнях, может решить, что эта планета слишком опасна.

— Не решит, — ответил Громов, не оборачиваясь. — Я видел её глаза. Она не из тех, кто сдаётся. Она вернётся — может, не через месяц, не через год, но вернётся. Потому что я для неё теперь — вызов. Незакрытый гештальт. Она должна закончить охоту, чтобы восстановить свою честь.

— А если она вернётся с подкреплением? — спросил Северин.

— Значит, встретим подкрепление, — пожал плечами Громов. — С оружием наготове. У нас нет выбора. Есть только готовность — или смерть.

Он глубоко вздохнул, повернулся и направился к выходу из пещеры. За ним, не сговариваясь, двинулись остальные.

В пещере остались только тело мёртвой яутжа, восемь старых позвоночников у алтаря и тишина. Тишина, которая длилась здесь десятилетиями, прерываемая лишь редкими приходами охотников раз в полвека. Тишина, которая ждала своего часа. Тишина, которая — Громов знал это — однажды прервётся снова.

4

Они забрали из пещеры всё, что могли.

Тамара Львовна работала молча, методично, как заведённый механизм. Описывала. Фотографировала. Упаковывала образцы в герметичные контейнеры — каждый с биркой, с номером, с указанием места и времени изъятия.

На полу, у стен, на глиняных выступах, были аккуратно разложены человеческие останки. Позвоночники — с черепами и без, разобранные по длине, по размеру, по возрасту. Бедренные кости — отдельно, стопкой. Рёбра — веером. Кожа — не свёрнутая, не брошенная — расправленная, просушенная, с идеально ровными краями, как ковры в доме аккуратной хозяйки.

Тамара Львовна насчитала двенадцать позвоночников. Восемь — старые, пожелтевшие, с потрескавшейся костью. Четыре — свежие, ещё не успевшие высохнуть до конца. Те, кого яутжа взяла здесь, на лимане. Коваль, Седов, солдат, старшина.

— Двенадцать, — сказала она, выпрямляясь и снимая перчатки. — Двенадцать человек за шестьдесят шесть лет.

— Она хранила их как коллекцию, — сказал Северин. Он стоял у алтаря, глядя на камень, где ещё недавно лежали четыре свежих позвонка.

— Как трофеи, — поправила Тамара Львовна. — Как охотник хранит рога убитых оленей в своём кабинете. Каждый — с датой, с меткой, с историей.

Она обернулась к нему.

— Ты понимаешь, что это значит? Она — не первая. И — не последняя. Они приходят сюда регулярно. Охота — не промысел. Это — традиция. Ритуал. Переходный обряд. Молодые охотники проходят здесь испытание.

— И мы — дичь, — сказал Гончар.

— Мы — дичь, — согласилась она. — Но мы — дичь, которая умеет кусаться. Которая оставляет шрамы.

5

У входа в пещеру стоял дед Степан. Он пришёл сам — не дожидаясь приглашения, не спрашивая разрешения, — опираясь на палку тяжело, но с прямой спиной. Увидев позвоночники, которые выносили из пещеры, увидев останки, разложенные на брезенте, он снял шапку и перекрестился — медленно, широко, как крестились в старину.

— Те, что старые, — сказал он, указывая палкой на пожелтевшие кости, — это — мои. Которых я знал. Которых не нашёл никто, кроме меня.

— Ты их опознаешь? — спросил Северин.

— Я их помню, — сказал старик. — Каждого. С четырнадцатого года. С пятьдесят третьего. Я их помню, хоть и пацаном был. Они — мои земляки. Моя родня. Двоюродный дед, сосед, два рыбака с бригады отца... — Он замолчал, провёл ладонью по лицу. — Я думал, они утонули. Думал, лиман забрал. А оно вон как...

Он посмотрел в пещеру, откуда вынесли останки, — на тёмную, влажную пасть грота, из которой всё ещё тянуло запахом серы и смерти.

— Она ушла?

— Ушла, — сказал Северин.

— Вернётся, — твёрдо сказал дед Степан. — Такие всегда возвращаются. Они как лиман — вода уходит, вода приходит. Цикл.

Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:

— Только в следующий раз — их будет больше.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гончар.

— Знаю, — ответил дед Степан, надевая шапку. — Они не приходят поодиночке. Они приходят стаей. Как волки. Сначала — разведка, молодняк. Потом — основные силы. Мы видели щенков. Взрослые придут позже.

Он посмотрел на Северина — и в глазах старика было то, чего Северин никогда не видел у него раньше: не страх, а спокойная, твёрдая уверенность человека, который знает, о чём говорит.

— Вы молодцы, что выгнали её, — сказал дед Степан. — Но готовьтесь. Она вернётся не одна.

Он повернулся и пошёл вниз по склону — медленно, опираясь на палку, но твёрдо ставя ноги на скользкую глину, как человек, привыкший ходить по этой земле с детства.

Северин смотрел ему вслед, и слова старика звучали в голове снова и снова, как набат: «Она вернётся не одна. Она вернётся не одна».

— Он прав? — спросил Гончар, подходя ближе. — Она правда приведёт других?

— Не знаю, — ответил Северин. — Но если он прав — нам нужно готовиться. Не к одной охоте, а к войне.

— Как готовиться к войне с существами, которых пули берут через раз?

— Учиться, — сказал Северин. — Изучать их, их оружие, их тактику. Думать, как нейтрализовать их преимущества. И молиться, чтобы они дали нам время подготовиться.

Он отвернулся от входа в пещеру и пошёл к машине. Позади оставались следы зелёной крови на глине, два тела яутжа, восемь старых позвоночников и полная неизвестность. Впереди — дорога в Темрюк, доклад Гущину и долгие, долгие месяцы ожидания.

6

Они стояли у входа в грязевой вулкан — четверо мужчин и старик, на рассвете, на фоне разгорающегося дня.

Солнце поднималось над лиманом. Розовый, золотой, тёплый свет заливал камыши, воду, берег. Где-то далеко, за горизонтом, раненый охотник уходил в море, унося на плечах своих мёртвых сородичей. Здесь, на берегу, остались двенадцать позвонков — двенадцать жизней, двенадцать судеб, двенадцать человек, которых не вернуть.

— Надо похоронить их, — сказал Гончар. — По-человечески.

— По-человечески не получится, — возразил Громов. — От них остались только кости. Ни лиц, ни имён — для истории. Но мы можем упокоить их здесь. На лимане. В воде, которую они любили.

— Нет, — сказал дед Степан. — В земле. По-христиански. Я отпою. Священника попрошу — отец Алексей не откажет. Сделаем тихо, без огласки. Они заслужили.

Северин посмотрел на него.

— Хорошо. Похороним завтра. На старом кладбище, за околицей. Без речей, без венков. Тихо.

— Тихо, — согласился дед Степан.

Он надел шапку, опёрся на палку и, не оборачиваясь, пошёл в сторону станицы.

Они остались одни.

— Мы не забудем, — сказал Северин, глядя на брезент с останками. — У нас нет права забыть.

Громов промолчал. Он смотрел на лиман, туда, где исчезла она. Солнце слепило глаза, но он не отворачивался.

— Я запомню её, — сказал он тихо. — И она запомнит меня.

ГЛАВА 19. ШТУРМ

Бой выигрывает не сильнейший, а оставшийся.

1

Двадцать девятое июня. Закат.

Громов разрабатывал план штурма три часа. Сидел в кабинете РОВД над картой — один, не подпуская никого, — и чертил схему за схемой: карандашом, ручкой, снова карандашом, стирая, уточняя, дополняя. На столе — карта Темрюкского района, кроки сопки Карабетовой, сделанные от руки при свете фонаря, снимки с воздуха, которые Гущин сумел достать из военной авиации: серые, зернистые, но дающие главное — рельеф.

Крошки хлеба, гильзы от патронов, пустая кружка остывшего чая, стопка бумаг, скомканная и расправленная снова, — всё смешалось в хаосе. Он не спал вторые сутки — с того самого боя в плавнях — но глаза его горели холодным, ровным огнём, который не знал усталости. Такой огонь бывает у людей, которые ведут войну не ради ненависти, а ради того, что за войной стоит.

В дверь постучали. Он не ответил. Дверь открылась — вошёл Северин.

— Егор. — Он сел напротив, поверх карты положил две фотографии: снимки грота, сделанные Тамарой Львовной утром. — Ты видел это?

Громов взял снимок. Смотрел долго.

— Алтарь, — сказал он. — Двенадцать позвоночников. Восемь старых, четыре свежих.

— Она вернулась туда. — Северин положил перед ним ещё один снимок — след зелёной крови на глиняном полу, ведущий в глубь пещеры. — Тамара Львовна сняла след сегодня днём. Кровь свежая, ещё не запеклась. Она внутри. Она вернулась к своим мёртвым.

— И к трофеям, — добавил Громов.

— И к трофеям. — Северин помолчал. — Ты понимаешь, что это значит? Она не просто прячется. Она возвращается к алтарю. Как к дому. Она будет защищать его.

— Я знаю, — сказал Громов.

Он отодвинул снимки, развернул перед собой чистый лист бумаги, взял карандаш и начал чертить — быстро, точно, как чертил боевые схемы в Афганистане.

— Смотри. — Он рисовал, не поднимая головы. — Вход в пещеру один. Я обошёл сопку сегодня на рассвете, ещё затемно. С восточной стороны — осыпь, глина, скользко. С западной — грязевые поля, там не пройти — вязко, утянет. С севера — кратер, но это не выход, это воронка с жижей. С юга — единственный вход: расщелина в глиняной корке, высотой по грудь, шириной в полтора метра.

Он нарисовал набросок пещеры — извилистый коридор, расширяющийся в грот.

— Коридор — метров тридцать. Узкий, низкий. Вдвоём не разойтись. Потом — грот: метров двадцать в диаметре, высота — три-четыре. Пол — глина, влажная, местами лужи. Стены — глиняные, с прожилками серы. — Он поднял глаза. — Откуда я знаю? Сегодня днём я пролез туда до самого грота. Тамара Львовна ждала снаружи.

Северин удивлённо посмотрел на него.

— Ты ходил туда один?

— Один. — Громов пожал плечами. — Нужно было знать, что там. Теперь знаю. — Он постучал карандашом по схеме. — Грот — мешок. Один вход, один выход. Если мы войдём — она окажется в ловушке.

— В ловушке, из которой она будет драться насмерть, — сказал Северин.

— Именно. Поэтому мы не дадим ей драться на её условиях. Мы навяжем ей наши.

Он отложил карандаш, потянулся, хрустнув шеей, и разложил на столе снаряжение. Каждый предмет — взвесил в руке, осмотрел, положил на место, как шахматист, расставляющий фигуры перед партией:

три автомата — два АКМ и один АК-74, с отполированными до блеска затворами; два ружья — гончаровский «ИЖ-27» двенадцатого калибра и трофейный «Зауэр», изъятый у браконьеров ещё весной; четыре гранаты Ф-1 — лимонки, тяжёлые, зелёные, с насечками; две РГД-5 — полегче, для дальнего броска; дымовые шашки — четыре штуки; верёвки — две бухты, капроновые; ножи — его НР-40 и запасной, финский, с наборной рукоятью; аптечка — индивидуальная, армейская, с перевязочными пакетами и жгутами; два фонаря с запасными батарейками.

— Вход в пещеру — один. Выход — тоже один. Чёрного хода нет — я проверил всю сопку. Если мы войдём — она окажется в мешке.

— А если она пророет выход? — спросил Северин.

— Не пророет. — Громов покачал головой. — Глина там сухая, слежавшаяся, как камень. Копать — часы. А у неё нет часов. У неё есть только мы.

— Когда выходим?

— Сейчас. Через час стемнеет полностью. — Громов начал собирать снаряжение в рюкзаки, двигаясь быстро, без лишних движений. — В темноте её тепловизор — преимущество. Но в дыму, в тесноте пещеры, она будет слепа, как и мы. Уравняем шансы.

— А если она заманит нас внутрь и там — засада?

Громов поднял взгляд. В глазах его было что-то, что Северин видел у него только раз — перед боем в плавнях, когда они шли по следу зелёной крови.

— Тогда, — сказал он, — мы её оттуда выкурим. Огнём и дымом. Что бы она ни устроила — у неё нет против нас ничего, кроме когтей и клинков. А у нас — есть гранаты.

Он застегнул рюкзак, повесил на плечо, взял автомат.

— Пошли. Еремеев и Царёв уже ждут у машины.

2

В двадцать два ноль-ноль они стояли у входа в пещеру.

Северин, Громов, Гончар — трое. За спиной, метрах в пятидесяти, замаскировались Еремеев и Царёв — с задачей: если кто-то выйдет из пещеры не наш — стрелять без предупреждения. Тамара Львовна осталась у машины, у рации, с аптечкой — и с планом: если группа не вернётся через два часа, она вызывает по рации Гущина в Краснодар и сама ведёт сюда подмогу.

— Если нас не будет через два часа, — сказал ей Громов перед уходом, — значит, нас уже не будет вовсе. Не надо никого спасать. Надо просто записать, что здесь было.

— Я записываю, — ответила она, не отводя взгляда. — Я записываю всё с самого начала.

Он кивнул — коротко, без улыбки — и ушёл.

Ночь была безлунной. Сопка чернела на фоне неба, как гигантский уголь, как спящий зверь, из пасти которого тянуло теплом. Пахло серой, гнилью и металлом — тот самый запах, который преследовал их с первой ночи, с того момента, как Гриша Коваль увидел зелёный свет над лиманом.

Из расщелины, ведущей в недра, поднимался горячий, влажный пар — дыхание земли, смешанное с дыханием той, что пряталась внутри.

Гончар переступил с ноги на ногу, положил ладонь на приклад «ИЖ-27».

— Ты как? — спросил Северин.

— Нормально, — ответил Гончар. — Руки вот только... — Он посмотрел на свои ладони. — Не слушаются. Или я их слушаюсь.

— Это адреналин, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Дыши медленнее. Рот закрой. Носом — вдох, выдох.

Гончар послушно сделал несколько медленных вдохов. Пальцы на прикладе перестали дрожать.

— Пошли, — сказал Громов и первым шагнул в расщелину.

3

Внутри было темно, жарко и душно. Коридор сузился — пришлось идти пригнувшись, почти на корточках, выставив вперёд автоматы. Стены — влажная глина, скользкая, пахнущая серой и чем-то ещё — сладковатым, металлическим, тем самым запахом, который теперь, в замкнутом пространстве, давил со всех сторон.

Громов шёл первым, без фонаря — он вёл на ощупь, по памяти, по тем отметинам, которые сделал днём, зарубкам ножом на глиняных стенах. За ним — Северин с фонарём, светящим вниз, себе под ноги, чтобы не ослепить идущего впереди. Замыкал Гончар, с ружьём наперевес, то и дело оглядываясь назад.

На середине коридора Громов остановился, поднял руку.

— Стой.

Они замерли.

— Слышите?

— Что? — шёпотом спросил Гончар.

— Тишину. — Громов повернул голову, прислушиваясь. — Днём здесь гудело — пар, вода, ветер в трещинах. Сейчас — тихо. Она знает, что мы идём. Она замолчала.

— Или она уже ушла, — сказал Северин.

— Не ушла. — Громов покачал головой. — Она здесь. Я чувствую её запах. Железо. Кровь. И — страх.

— Она боится?

— Нет. — Громов помолчал, вслушиваясь в темноту. — Она ждёт.

Они двинулись дальше. Коридор начал расширяться. Воздух стал горячее, гуще — смесь серных паров, жара и того сладковатого запаха, от которого першило в горле.

Впереди, за поворотом, обозначился тусклый, зеленоватый отсвет — не свет лампы, не отблеск фонаря. Что-то в глубине грота слабо светилось — ровно, как гнилушка.

— Это она, — сказал Гончар, сглатывая.

— Это не она. — Громов прищурился. — Это её алтарь. Или то, что она оставила вместо себя.