КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

— Ты как? — спросил Северин.

— Нормально, — не открывая глаз, ответил Громов. — Бывало хуже. В Герате — в семьдесят девятом — меня «духи» долго вели. Три дня по горам, с дыркой в ноге. Там было хуже.

Он помолчал. Потом добавил:

— Но там я хотя бы знал, за что воюю. А здесь — за что?

— За людей, — сказал Северин.

— Люди — они везде, — сказал Громов. — Им всегда нужна защита.

— Значит, знаешь, за что.

Громов открыл глаза, посмотрел на Северина долгим, изучающим взглядом.

— Ты странный, капитан. Ты — опер. Твоё дело — ловить преступников. А ты — воюешь с космосом.

— Я воюю с тем, что убивает людей, — сказал Северин. — Форма — не важна.

Громов усмехнулся — впервые за долгое время.

— Уважаю.

3

В палату вошла Тамара Львовна. В руках — чемоданчик эксперта и потрёпанная сумка, из которой торчали свёртки с образцами. Она выглядела усталой — под глазами круги, волосы выбились из пучка, — но глаза горели тем светом, который в ней знали: «Я что-то нашла».

— Ну что, герой? — спросила она, глядя на забинтованную руку Громова. — Доигрался?

— Не доигрался, — ответил Громов. — Доохотился.

— Ага. Отдохни. — Она села на стул, поставила сумку на пол, повернулась к Северину. — У меня новости. И, пожалуй, я начну с главного.

— С какого?

— Я вчера говорила с Москвой. С тем человеком, что забирал осколки. Он перезвонил утром, когда я уже собиралась выезжать.

— И что они сказали?

— Они не знают, что это, — сказала Тамара Львовна. — Они подтвердили: это не земная биология. Ни один известный белок, ни одна известная клетка. Ничего, что можно было бы идентифицировать как органику. Они говорят — «неорганика».

— То есть?

— То есть — это не живое в нашем понимании. В этом материале нет ДНК, нет РНК, нет клеточных мембран, нет ничего, из чего состоит жизнь на Земле. Но оно функционирует как живое. Оно реагирует на раздражители. Оно восстанавливает структуру после повреждения. Оно — я проверила это сама — способно к примитивной регенерации. Если поцарапать образец, через некоторое время царапина исчезает.

Она достала из сумки блокнот, раскрыла, протянула Северину — там были рисунки, схемы, выписки.

— Посмотри. Я сделала снимки под микроскопом. Структура напоминает... знаешь, что? Пчелиные соты. Только не из воска, а из чего-то, что проводит ток на манер металла, но при этом эластично, как кожа.

— И что это может быть? — спросил Северин, рассматривая рисунки.

— Я не знаю, — сказала Тамара Львовна. — У меня нет предположений. Но я знаю, что этот материал — основа её организма. Её кожа, её кровь, её внутренние органы — всё это состоит из одного и того же вещества. Разной плотности, разной структуры, но — основа одна.

— Как... как у человека — клетки?

— Как у человека — клетки. Только у неё — клетки, которые выглядят как металлическая проволока, свёрнутая в клубок. И эти клетки — они работают. Они передают сигналы. Они питаются — я не знаю, чем, — но они питаются. И они размножаются.

— Размножаются? — переспросил Громов, садясь на койке.

— Да. Я оставила образец в чашке Петри на ночь. Утром его стало больше. Примерно на десять процентов.

В палате стало тихо. Только капельница считала капли.

— Значит, она — как вирус, — сказал Громов. — Она живёт, растёт, размножается.

— Не как вирус, — поправила Тамара Львовна. — Вирус — это паразит. Ей нужен носитель. А этому — нет. Это — автономная форма жизни. Которая, возможно, не нуждается в кислороде, в воде, в органической пище. Которая может жить где угодно — в космосе, в вакууме, на любой планете.

Она помолчала.

— А это значит, что она — не просто охотник. Она — колонизатор. Она может высадиться на любой планете и жить там. Питаясь тем, что есть. Или — тем, кто есть.

4

Северин сидел неподвижно. Смотрел на блокнот, на зарисовки, на схемы.

— И ещё, — сказала Тамара Львовна. — Осколок. Тот, что я оставила себе. Я провела с ним эксперимент сегодня ночью.

— Какой?

— Я нагрела его. До сорока градусов, примерно. Не сильно, чуть выше температуры человеческого тела. И он начал... пульсировать. Медленно. Раз в полторы секунды. Очень слабо, почти незаметно, но — регулярно. Как сердцебиение.

— Пульсировать? — переспросил Северин.

— Да. Как будто он — часть какого-то механизма, который всё ещё работает. Который ждёт сигнала. Или — передаёт его.

Она достала из сумки осколок — тёмный, гладкий, с зеленоватым отливом, — положила на тумбочку между койками. Он лежал неподвижно. Но через несколько секунд, когда все трое смотрели на него, он — Северин готов был поклясться — слабо, едва заметно, дёрнулся.

— Видели? — спросила Тамара Львовна.

— Видел, — сказал Громов.

— Я тоже, — сказал Северин.

— Значит, я не сошла с ума, — сказала она. — Он — живой. Или подключённый. Он — передатчик. Она посылает сигнал. И он — часть этого сигнала.

— Кому? — спросил Громов.

— Другим. — Тамара Львовна убрала осколок в сумку. — Тем, кто на орбите. Или тем, кто ещё не прилетел.

5

Громов приподнялся на локте, поморщился от боли, но сел, прислонившись спиной к стене.

— Передаёт? Кому?

— Не знаю, — сказала Тамара Львовна. — Может быть, другим охотникам. Может быть, кораблю. Может быть, её сородичам. Но он передаёт — это факт. Я проверила на нескольких частотах. Он генерирует электромагнитное поле. Очень слабое, очень направленное. Вверх.

— Вверх? — переспросил Северин.

— Вверх. В небо. На орбиту. Он передаёт сигнал туда, где, по расчётам, находится её корабль.

— И что это значит?

— Это значит, что она вызвала помощь. Или сообщила координаты. Или — что она не одна.

Громов слушал, закрыв глаза.

— И что нам делать? — спросил Северин.

— Её челнок — на дне лимана, — сказал Громов, не открывая глаз. — Она ранена. Она не может уйти, пока не залечит раны. Но если она вызвала помощь, и помощь придёт, — он открыл глаза, — нам нужно успеть раньше.

— Как — успеть?

— Убить её, — сказал Громов. — Пока она слаба. Пока она одна. Пока помощь не пришла.

— А если помощь уже пришла?

Громов посмотрел на Тамару Львовну.

— Тогда мы проиграли. И тогда это — не конец охоты. Это — начало войны.

Он откинулся на подушку. Потом добавил тихо:

— Во-первых, мне нужно выздороветь. Два дня, может — три. Во-вторых, нам нужно найти её логово. Она ранена. Она не уйдёт далеко, пока не залечит рану. Значит, она где-то рядом.

— В плавнях? — спросил Северин.

— Или в грязевых сопках. — Громов посмотрел в потолок. — Там тепло. Пар, горячая грязь, сероводород. Она может прятаться там — тепловое зрение там бесполезно. Идеальное убежище.

— Мы проверим, — сказал Северин.

— Проверьте, — сказал Громов. — И не дайте ей оправиться. Если она залечит раны — мы её больше не догоним. Она уйдёт на орбиту — и мы её больше не увидим. До следующего раза.

— А если следующего раза не будет?

— Будет, — сказал Громов. — Она — охотник. Она запомнила нас. Мы — её трофей. Она вернётся.

Он закрыл глаза и через минуту провалился в сон — тяжёлый, горячечный, с бормотанием и потом.

Тамара Львовна посмотрела на Северина.

— Ему нужен отдых, — сказала она. — А тебе — нужен план.

— План есть, — сказал Северин. — Искать. Найти. Убить.

— Гениально, — усмехнулась она. — Прямо по учебнику тактики.

— А ты — можешь найти её логово? По теплу? По сигналу?

— Могу попробовать, — сказала она. — У меня есть приборы. Если она прячется в сопках — её тепло будет заметно на фоне холодной земли. Если она использует осколок как передатчик — я могу запеленговать сигнал.

— Сколько времени тебе нужно?

— День. Может, два.

— У нас нет двух дней, — сказал Северин. — Если она вызвала помощь, и помощь придёт через сутки — мы опоздаем.

— Значит, — сказала Тамара Львовна, — нам нужно работать быстрее.

Она поднялась, взяла сумку.

— Я в лабораторию. Найду — сообщу.

Она вышла. Северин остался сидеть у койки Громова, глядя на капельницу, на бинты, на бледное, осунувшееся лицо спящего солдата, который нёс на себе войну — и ту, в Афганистане, и эту, на лимане.

«Мы все её несём, — подумал Северин. — И я, и Гончар, и Тамара, и Гущин. Каждый — по-своему. Вопрос — донесём ли до конца».

6

Он вышел из госпиталя в сумерках.

Воздух был тёплым, влажным — после дневной жары лиман дышал, выдыхал испарения, запах тины и рыбы. На западе небо горело оранжевым — закат обещал на завтра новую жару.

Северин стоял на крыльце, смотрел на закат — и чувствовал, как внутри, под рёбрами, ворочается что-то тяжёлое: не страх, не усталость, а предчувствие. Она была там. Где-то. Раненая, злая, ждущая.

Сзади подошёл Гончар.

— Ну что? — спросил участковый. — Как он?

— Выживет, — сказал Северин. — Завтра мы идём к сопкам. Карабетова, Тиздар, Азовская. Если она там — мы её найдём.

— А если нет?

— Значит, будем искать дальше.

Гончар помолчал. Закурил. Выдохнул дым в вечернее небо.

— Андрей Петрович, я вот что думаю... — начал он.

— Что?

— Мы всё время охотимся на неё. А она — на нас. Мы как в зеркале — она нас ищет, мы её ищем. Круг замкнутый. Может, нам поменять тактику?

— Как?

— Пусть она придёт к нам. Заманим её. Приманкой.

Северин повернулся к нему. В сумерках лицо Гончара было серьёзным, без обычной улыбки.

— Ты знаешь, кто будет приманкой? — спросил он.

— Я, — сказал Гончар. — Или ты. Или Громов, когда поправится. Она охотится на сильных. Мы — сильные. Она придёт.

— Это опасно, — сказал Северин.

— Я знаю, — сказал Гончар. — Но если мы не рискнём — она будет убивать дальше. А мы — бегать за ней по плавням, пока она не оправится и не перебьёт нас поодиночке.

Северин долго смотрел на него. На молодого лейтенанта, у которого вся жизнь впереди, который мог бы сидеть сейчас дома, смотреть телевизор, пить чай с женой, — а вместо этого предлагает себя в качестве наживки для инопланетного хищника.

— Почему ты это делаешь? — спросил он.

— Что? — не понял Гончар.

— Идёшь на это. Рискуешь. Ведь мог бы отсидеться.

Гончар пожал плечами.

— А кто, если не мы? Участковый из соседнего района? Курсанты из учебки? Гущин из КГБ? Нет. Мы — те, кто был с первого дня. Мы видели её. Мы знаем, с кем имеем дело. Если не мы — никто.

— Ты мог бы просто выполнять приказы, — сказал Северин. — Это было бы проще.

— Я — местный, — сказал Гончар. — Я здесь родился. Здесь мой дом. Мои соседи. Мой лиман. Если я не защищу свой дом — кто его защитит?

Северин молчал. Потом положил руку ему на плечо.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра — идём в сопки. Если не найдём — поставим приманку. Ты — приманка. Я и Громов — страховка.

— Договорились.

— А пока — иди домой. Выспись. Завтра — тяжёлый день.

7

Они разошлись. Северин пошёл домой. По дороге остановился у поворота на лиман. Стоял, смотрел на тёмную воду, на камыши, на небо.

«Она там, — подумал он. — Раненая. Злая. Ждёт, когда мы совершим ошибку. Или когда сородичи сядут ей на подмогу».

Он достал папиросу. Закурил. Где-то в темноте, над лиманом, прокричала ночная птица. В ответ — тишина. Ни лягушек, ни плеска рыбы, ни шороха камыша.

— Ты здесь, — сказал он вслух. — Я знаю, что ты здесь.

Тишина была ему ответом.

Он бросил папиросу, растёр каблуком, пошёл дальше — к дому, к Пашке, к тишине другой — домашней, тёплой, человеческой.

Дома его ждал Пашка — с уроками, с ужином, с тем молчаливым вопросом, который мальчишки задают отцам не словами, а всем своим видом: «Пап, ты скоро перестанешь уходить на эту войну?»

Северин сел рядом, обнял сына.

— Всё хорошо, — сказал он. — Скоро всё закончится.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Но, говоря это, он знал: ничего не закончится. Это только начинается.

8

Ночью ему приснился лиман.

Он стоял на берегу, в полнолуние, и вода была чёрной, как нефть. Из воды выходила она — без маски, без дредов, с лицом, почти человеческим, со следами странной, чужой усталости. Она подошла к нему вплотную — и он увидел свои собственные глаза, отражённые в её зрачках.

— Ты — мой трофей, — сказала она. Не словами — щелчками, но он понял.

— Нет, — сказал он. — Ты — мой.

Она улыбнулась — или ему показалось — и исчезла, растворилась в воде, как тень.

Он проснулся в три часа ночи. Сердце колотилось. В нагрудном кармане кителя, висевшего на стуле, слабо пульсировал диск — тёплый, живой.

Северин встал, подошёл к окну. За окном — луна, лиман, тишина.

«Она зовёт, — подумал он. — Она ждёт. Она хочет, чтобы я пришёл».

Он постоял у окна до рассвета, глядя на лиман.

А потом — собрался и пошёл в РОВД. Начинать новый день.

ГЛАВА 15. ПРИМАНКА

Приманка — тот, кто готов умереть.

1

Двадцать шестое июня. Полдень.

План Гончара обсудили на утреннем совещании в РОВД. Громов лежал в госпитале, поэтому роль командира временно перешла к Северину, хотя на деле все решения принимались коллегиально — и с постоянной оглядкой на пустующий стул, за которым привыкли видеть жёсткое, обветренное лицо капитана спецназа.

— Приманка, — сказал Гущин, когда Северин изложил суть. Он сидел во главе стола, с непроницаемым лицом, крутил в пальцах карандаш. — Вы предлагаете поставить человека на открытом месте и ждать, пока она придёт.

— Да.

— Это самоубийство, — сказал Гущин ровным голосом, без эмоций — констатация факта.

— Это военная хитрость, — возразил Северин. — Она охотится по ночам. Она ищет одинокую добычу, особенно такую, которая подаёт звуковые и тепловые сигналы — костёр, голос, движение. Если мы поставим приманку на острове, в камышах, с костром, с удочкой, с видимостью беззащитности — она придёт.

— А если она убьёт приманку раньше, чем мы успеем выстрелить?

— Приманка должна быть готова к этому. — Северин посмотрел на Гущина. — И мы должны быть рядом. В двадцати метрах, в засаде. С оружием, с планом отхода.

— А если она видит в темноте? Если она видит тепло?

— Тогда приманка должна сидеть в воде, — вмешался Гончар. — Как в прошлый раз. Мы сидели в воде, и она нас не видела. Я буду сидеть на острове, у костра — но ноги в воде. Если она подойдёт — я нырну и уйду под водой. Она не полезет в глубокую воду — мы это уже проверили.

Гущин молчал. Карандаш в его пальцах остановился.

— Кто будет приманкой? — спросил он наконец.

— Я, — сказал Гончар.

— Нет, — сказал Северин. — Я.

— Ты — командир, — возразил Гончар. — Ты должен командовать операцией, а не сидеть в засаде. Я — местный. Я знаю лиман. Я знаю, как вести себя на воде, как дышать, когда страшно, как не поддаться панике.

— Я тоже знаю, — сказал Северин. — Я прошёл Даманский. Я сидел в засадах, когда пули свистели над головой, и нельзя было не то что кашлянуть — дышать приходилось через раз.

— Даманский — это война, — возразил Гончар. — А здесь — другое. Здесь не пули. Здесь — когти. Ты не знаешь, как она двигается, как прыгает, как бьёт. Ты её в бою-то видел всего пару раз. А я видел — и понял, что против неё у нас нет приёмов, кроме как бежать и прятаться в воде.

— Поэтому я и хочу быть приманкой, — сказал Северин. — Чтобы понять её. Чтобы почувствовать, как она мыслит.

— Ты не успеешь её почувствовать, — жёстко сказал Гончар. — Она тебя убьёт раньше, чем ты успеешь подумать. И вся операция пойдёт прахом.

Северин хотел возразить, но вмешался Гущин:

— Хватит, — сказал он. — Приманка — Гончар. Он местный, он знает воду, он знает камыш. Ты — командир группы. Командуй.

Северин замолчал, сжав зубы. Он понимал, что Гущин прав. Но внутри всё равно закипала злость — не на Гущина, не на Гончара, на себя. На то, что не может быть в самом опасном месте, когда кто-то другой идёт под пули — или под когти — вместо него.

— А если она тебя убьёт? — спросила Тамара Львовна, которая сидела в углу с блокнотом.

Гончар посмотрел на неё. Усмехнулся — но в глазах у него не было веселья.

— Тогда, Тамара Львовна, похороните меня с рыбацкими почестями. И скажите бабке Насте с улицы Садовой, что я её должок за самогон прощаю. — Он помолчал. — Зачем ей мои долги, если меня не будет?

Никто не усмехнулся.

2

Приманку решили ставить в полночь. Место — старый рыбацкий стан на острове, метрах в ста от берега, там, где Курчанский лиман сужался, образуя естественный проход между камышовыми стенами. В этом месте дед Степан когда-то держал зимовье — ветхую хижину, сложенную из скреплённых глиной камышин, с земляным полом и очагом из камней. Хижина развалилась ещё в пятидесятых, но остов остался: три стены, крыша из прогнившего камыша и старое кострище перед входом.

Гончар должен был сидеть у этого кострища. С виду — один, с удочкой, с котелком. На деле — в двадцати метрах, в остатках хижины, замаскировались Северин, Громов (выписавшийся из госпиталя под расписку — врачи ругались, но он пригрозил «самоволкой с оружием»), Еремеев и Царёв.

План действий утвердили на карте: - Гончар разжигает костёр в двадцать три тридцать. - Громов с Северином сидят в хижине — по флангам, с автоматами. - Еремеев и Царёв — в лодке, в камышах, метрах в сорока, с задачей перекрыть отход к воде. - Сигнал: вспышка ракеты. Если яутжа покажется — зелёная ракета взлетает, все открывают огонь.

— Если она придёт — дайте ей подойти поближе, — инструктировал Громов, уже с перевязанной рукой, но в полной выкладке. — Не стреляйте сразу. Пусть она войдёт в круг света от костра. Тогда — сигнал. Я стреляю первым. Все — за мной.

— А если меня не увидят? — спросил Гончар. — Костёр яркий, свет слепит. Вы можете не разглядеть, где я, а где она.

— Ты будешь с той стороны костра, спиной к воде, лицом к хижине. Мы — с другой стороны. Твой силуэт — на фоне света. Её — нет, она будет в тени. Понял?

— Понял.

— И запомни, — Громов посмотрел ему в глаза. — Ты — местный. Ты знаешь эти камыши лучше неё. Если что — ныряй в воду. Под водой — к берегу. Она не полезет за тобой в глубокую воду.

— А если полезет?

— Значит, будешь героем, — сказал Громов без тени улыбки. — У нас будет пара секунд, чтобы её завалить.

3

В двадцать три тридцать Гончар сидел у костра на острове.

Костер горел ярко, трещал, кидал искры в тёмное небо. Вокруг — камыш, тьма, вода, и тишина, которая давила на уши плотнее, чем любой звук.

Гончар сидел на ящике, держал в руках старую удочку без лески — просто для вида — и делал вид, что проверяет снасть. Сердце колотилось так, что он боялся, как бы его не услышали: оно стучало в горле, в висках, в кончиках пальцев, и он дышал медленно, как учил когда-то дед Степан: «Рыбу ловить — не в милиции служить. Тут главное — терпение: затаись, жди, и рыба придёт».

Рыба, ради которой он ждал, была опаснее любой акулы.

Первый час прошёл в тишине. Второй — тоже.

Комары сжирали его заживо. Он не шевелился. Только руки — он сжимал и разжимал их, чтобы не затекли.

В третьем часу ночи костер начал затухать. Гончар подбросил веток — пламя вспыхнуло снова, выхватило из темноты камыш, воду, чёрные силуэты коряг на берегу.

И в этот момент он почувствовал — то, что чувствовал каждый раз, когда она была рядом: тишина стала другой. Не той, что была — тишиной ожидания, — а другой, плотной, давящей, как перед грозой, когда воздух наливается электричеством и всё живое замирает.

Лягушки замолкли. Ветер стих. Даже костёр, казалось, горел тише — пламя перестало трещать, только светило ровным, молчаливым светом.

Гончар медленно поднялся. Сделал вид, что всматривается в темноту.

— Эй! — крикнул он в камыш. Голос прозвучал сипло — от напряжения, от сухости в горле. — Кто там? Выходи!

Тишина. Ни шороха. Ни движения. Только запах — тот самый, металлический, сладковатый, который он запомнил навсегда.

Он отошёл от костра на шаг, держа удочку как копьё.

— Я милицию позову! — крикнул он и подумал: «Какая ирония».

И тогда из тьмы выступила фигура.

4

Она возникла бесшумно — не из камыша, а как будто из самого воздуха, сгустилась из темноты в трёх шагах от костра. Без маски. Жёлтые глаза горели в темноте — не отражённым светом костра, а сами, холодным, ровным огнём, который не мерцал, не менялся, просто горел, как две звёздочки в глубине черепа. Дреды свисали на плечи, мокрые, тяжёлые. Пять пальцев с когтями блестели, сжатые в кулаки.

Она была выше, чем он помнил. Шире. Массивнее. Она стояла, чуть наклонив голову, и смотрела на него — изучающе, без угрозы, без злобы, как смотрят на диковинное животное, которое ведёт себя необычно.

Гончар сжал удочку. Пальцы дрожали — он не мог их остановить.

— Ну, — сказал он. — Давай. Я готов.

Она шагнула вперёд.

И тогда ударил выстрел.

Громов — из хижины, короткой очередью — целясь в ноги, не в корпус. Сбить, повалить, чтобы она не могла бежать.

Пули ударили в землю у её ног, взрыли грязь. Она дёрнулась — не от боли, от неожиданности. Обернулась — и впилась взглядом в хижину, откуда стреляли.

Из её плеча, выше локтя, брызнула зелёная кровь — одна пуля всё же достала.

— Огонь! — крикнул Громов.

И все, кто был в засаде, открыли огонь одновременно.

5

Пятеро — из хижины, из камыша, с берега — стреляли в неё, не целясь, сея пули в центр тёмной фигуры, подсвеченной костром. Яутжа рванулась в сторону, прикрываясь руками. Она двигалась быстро, несмотря на раны, — прыжок, перекат, снова прыжок. Пули взрывали камыш вокруг неё, вздымали фонтанчики воды — но она уходила, уходила, уходила, растворяясь в темноте, как тень, которую нельзя застрелить.

— Уходит! — крикнул Еремеев.

— Не упусти! — заорал Громов, выскакивая из хижины.

Но она уже была в камыше. Только зелёная кровь на листьях — и тишина.

Гончар, не думая, бросился за ней — с удочкой, с голыми руками, забыв про автомат, забыв про всё. Адреналин нёс его вперёд быстрее, чем он успевал соображать.

— Стой! — заорал Громов. — Назад!

Но Гончар уже вбежал в камыш, туда, где мелькнула тень.

— Витя! — закричал Северин.

Тишина. Секунда. Две. Три.

Потом — всплеск. Падение в воду. Громов и Северин рванули к камышу, ломая стебли, не видя ничего, кроме темноты.

И вдруг — голос Гончара, запыхавшийся, с хрипом, но живой:

— Ушла! В воду ушла! Я вижу зелёный след — тут течение, она пошла по течению!

Из камыша вышел Гончар — мокрый с головы до ног, грязный, с рассечённой щекой, с кровью на лице, но живой, живой, живой.

Он стоял, согнувшись, держась за колени, тяжело дыша. Потом выпрямился и улыбнулся — разбитыми губами, с кровью на зубах.

— Она ушла, — сказал он. — Ранена. Сильно. Я видел — зелёная кровь хлещет из неё, как из ведра. Она еле шла. Если мы пойдём сейчас — догоним.

— Ты — дурак, — сказал Громов, подходя. — Ты мог погибнуть.

— Не погиб, — сказал Гончар. — Я знаю эти камыши. Я тут каждый куст знаю. Она — нет. Она — чужая. — Он вытер кровь с лица. — А мы — свои.