КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

5

Ночью, когда Гущин ушёл, а Громов ушёл спать, Северин остался один в кабинете.

Он сидел перед схемой, смотрел на неё, и думал.

Он думал о том, что у него есть: - четыре трупа; - одно существо, которое их оставило; - пули, которые его «берут, но не останавливают»; - предположение, что оно видит тепло; - идея с грязевыми вулканами; - и осколок, который «передаёт сигнал».

Он думал о том, чего у него нет: - знания, что это за существо; - знания, откуда оно; - знания, зачем оно здесь; - знания, как его убить.

«Исключи невозможное, — подумал он. — Останется одно — невозможное.»

Он взял блокнот. Написал:

«Оно — охотник. Оно видит тепло. Оно ведёт учёт трофеев. Оно — не одно. Оно — не с нашей планеты».

Он посмотрел на последнюю строчку. Долго. Потом дописал:

«Но оно — живое. Значит, его можно убить».

Он закрыл блокнот. Погасил свет. Вышел в коридор.

За окном — ночь, луна, и далеко — чёрная полоса лимана.

Северин смотрел на неё и думал о том, что где-то там, в темноте, охотник тоже не спит. Тоже думает. Тоже планирует.

«Мы думаем друг о друге, — подумал он. — Мы изучаем друг друга. Мы — две стороны одной охоты. Только она охотится, чтобы убить — а я чтобы защитить. И в этом наше преимущество. Потому что, защищая, я буду драться до конца. А она — она может отступить, если охота станет слишком опасной. Она может выбрать другую жертву, другое место, другое время. А я — не могу. Потому что за мной — станица, люди, Пашка. Потому что я должен быть здесь, когда она вернётся».

Он повернулся и пошёл домой. Через пустой ночной город, по улицам, где ещё горели редкие фонари, мимо спящих домов, мимо закрытых магазинов, мимо РОВД, где в окне кабинета горел свет — дежурный листал бумаги, клевал носом. Обычная ночь. Обычный город. Но для Северина эта ночь была последней перед чем-то большим, чем он мог себе представить.

Он повернулся и пошёл домой. К Пашке. К тишине.

Впереди был новый день. И новая охота.

ГЛАВА 11. ЗЕЛЁНАЯ КРОВЬ

Наука не спит. Она работает в ночную смену.

1

Двадцать второе июня, воскресенье, три часа ночи. Краснодар, улица Седина.

Тамара Львовна Штерн не спала уже вторые сутки. Она сидела в лаборатории краевого бюро судебно-медицинской экспертизы — длинной узкой комнате с кафельными стенами, цокольным этажом, где всегда гудел холодильник и пахло формалином, смешанным с хлоркой. Над головой — лампа дневного света, гудящая, мертвенная, выжигающая глаза. За окном — пустой Краснодар: редкие фары, сонные трамваи, звёзды над Кубанью.

Перед ней, на предметном стекле, под микроскопом, лежал образец. Мазок зеленоватой жидкости, взятый Севериным с камыша после ночной перестрелки в плавнях. Зелёная, тягучая, с металлическим блеском — она была собрана ватным тампоном с камышового листа утром следующего дня, когда солнце уже высушило ночную росу, но пятно ещё блестело, живое, не засохшее.

«Прострел навылет, — сказал Северин по телефону. — Мы стреляли — она отвечала. Пули её берут, но не останавливают. Потом я видел — она отступала. А утром нашёл кровь. Она была ранена, Тамара Львовна. Думаю, той самой очередью Громова. Кровь зелёная. Собрал сколько смог — тампоном, в пробирку. Срочно — анализ. Это может быть всё, что у нас есть».

Теперь этот анализ лежал перед ней. И она не знала, что писать в заключении.

2

Под микроскопом структура образца была нечеловеческой — и не животной. Клетки — если это можно было назвать клетками — не имели ядер, не имели мембран, не имели ничего, что она привыкла видеть за восемнадцать лет работы. Вместо этого — клубок тончайших металлических нитей, сплетённых в сетку, похожую на кристаллическую решётку, какая бывает у полупроводников или у минералов.

Но сетка пульсировала. Двигалась. Жила.

Тамара Львовна откинулась на спинку стула, потёрла глаза. Восемнадцать лет вскрытий, экспертиз, протоколов. Сотни трупов — зарезанных, застреленных, раздавленных, утонувших, сожжённых. Она видела всё, что может сделать с человеческим телом человек, машина, стихия. Но такого она не видела никогда.

Она взяла блокнот и написала:

«22.06.1980, 03:00. Образец № 11-А (зелёная жидкость, лиман, после ночного боя 21–22.06). Микроскопия: структура нитевидная, металлоподобная. Ядер и мембран нет. Пульсация регулярная, период ~1,5 с. При нагреве до 40 °C активность усиливается. Это не кровь в нашем понимании. Это — носитель информации. Как ДНК, только не из углерода».

Она перечитала. Подчеркнула последнюю фразу. Зачеркнула — слишком смело для протокола.

Взглянула на часы — три ночи. За окном — тишина, редкие фары машин, звёзды.

Она взяла телефонную трубку, набрала домашний номер Северина. Длинные гудки.

«Спит, — подумала она. — И правильно».

Она положила трубку и вернулась к микроскопу.

3

И увидела то, от чего похолодела.

Образец изменился.

Там, где полчаса назад была ровная сетка металлических нитей, теперь образовалась структура. Похожая на букву. Нет, на иероглиф — такой же, как на позвонках яутжа, которые она рассматривала в морге Темрюка. Две скрещённые линии и точка. Чёткие, неподвижные, почти красивые.

Тамара Львовна замерла. Не дыша. Смотрела.

Она перевела взгляд на снимок позвоночника, лежащий на столе рядом. Сравнила. Иероглифы совпадали — не были похожи, а совпадали, до последней черты.

«Это не кровь, — подумала она. — Это не биология. Это — отпечаток. Как след, который оставляет тот, кто прошёл. Или — послание, которое тот, кто прошёл, оставил нарочно».

Она оторвалась от окуляра. Взяла чистую пробирку, отлила немного образца, запечатала сургучом, пометила: «Зелёная жидкость, 22.06.80, объект неопознан». Убрала в холодильник — тот, что в углу, с замком, где хранила особо важные вещдоки.

Потом взяла телефонную трубку и набрала номер, который ей дал Гущин: московский, закрытый, с пометкой «для экстренной связи».

Трубку сняли после первого гудка.

— Слушаю, — голос мужской, сухой, без интонаций.

— Это Штерн, Краснодар. У меня новый материал по тому же делу.

— Что за материал?

— Жидкость. Зелёная. Биологическая жидкость объекта. — Она помолчала. — Она структурируется. Под микроскопом образует знаки. Те же, что на костях.

В трубке замолчали. Потом спросили:

— Вы уверены?

— Я видела это своими глазами.

— Завтра я высылаю человека. Он заберёт материалы. Вы ничего никому не говорите.

— Кому вы?

— Это неважно. — В трубке дали отбой.

4

Тамара Львовна сидела с трубкой в руке, глядя на холодильник, где стояла пробирка с зелёной жидкостью. Так делала всю жизнь: когда что-то не укладывалось в голове, она смотрела на предмет, который это что-то воплощал, и ждала, пока мысль созреет.

«Оно живёт, — подумала она. — Оно не кровь, не ткань, не орган. Оно — носитель. Оно хранит информацию. Оно размножается — я видела, как его стало больше. Оно оставляет везде свои знаки. Помечает территорию. Как зверь метит границы».

Она закрыла холодильник. Повернула ключ.

«И мы — на его территории».

Она села, сняла халат, повесила на крючок. Потом достала из кармана другой ключ — от ящика стола, где лежал второй осколок, тот, что она не отдала. Тот, что хранила про запас, сама не зная зачем.

Осколок лежал на дне ящика, в бархатной коробке из-под часов. Тёплый. Как всегда. Она взяла его, положила на ладонь, поднесла к свету.

На осколке, на тёмной гладкой поверхности, был тот же иероглиф — две скрещённые линии и точка. Только теперь он не был царапиной — он был выжжен, как тавро. Или — проступил сам.

— Ты знал, — сказала она осколку. — Ты знал, что я приду.

Осколок молчал. Но ей показалось, что он потеплел на градус.

«Показалось, — подумала она. — Усталость. Две ночи без сна».

Но она знала: не показалось.

5

Спать она не легла — легла на кушетку в углу, прямо в одежде, не выключая света. Старая привычка дежурного эксперта: задремать на двадцать минут, встать, доделать. Она закрыла глаза — и провалилась в темноту, в которой её ждал сон.

Сон был странный. Она стояла на берегу лимана — на том самом, где нашли первое тело. Вода была чёрной, как нефть. Из воды выходила фигура — высокая, широкая, без маски. Жёлтые глаза смотрели на неё. Фигура подняла руку — пять пальцев с когтями — и показала на неё. Потом на небо. Потом растворилась в воде, как тень.

Тамара Львовна проснулась с бьющимся сердцем. За окном серело — рассвет. Часы показывали шесть утра.

Она села, потёрла лицо. Голова гудела.

«Я слишком много думаю об этом деле, — сказала она себе. — Я начинаю видеть их во сне».

Но что-то — профессиональное, упрямое чутьё, которое не раз спасало ей жизнь, — подсказывало: сон не случаен. Она записала его в блокнот — кратко, без выводов. «Сон: она показывает на меня, потом на небо. Возможное значение: я — следующая цель? Или — источник информации?»

6

Утром — в восемь сорок — в лабораторию вошёл человек.

Он не представился. Показал удостоверение — коротко, не давая рассмотреть, — красную книжечку с гербом и зелёной полосой. Сказал: «Мне нужны все материалы по делу «Охотник». Все. Немедленно».

Тамара Львовна открыла холодильник, отдала пробирку. Достала снимки микроскопии, свой письменный отчёт — тот, что писала ночью, — вложила в конверт. Запечатала.

Человек убрал всё в дипломат. Посмотрел на неё — холодно, без выражения.

— Вы молодец. Дальше — не ваше дело.

— Моё, — возразила она. — Я эксперт по этому делу. Я должна знать, что это.

— Если узнаете больше — вас закроют. Понимаете?

— Понимаю. Но я должна знать.

— Это не ваша война, — сказал он. И ушёл, оставив её одну в лаборатории.

Она долго сидела, глядя на пустой стол, на холодильник с замком, на шкаф, где лежал отчёт. «Москва. Они всё знают. И не говорят. Они собирают информацию, как грибы — в корзинку, не рассказывая, что будут с ней делать».

Она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна.

— А я, — сказала она вслух, — узнаю. Даже если придётся идти одной.

7

Она открыла ящик стола, достала второй осколок — тот, что не отдала. Тёплый. Как всегда. Она положила его на ладонь. Он слабо пульсировал — раз в полторы секунды, в том самом ритме, что и зелёная жидкость под микроскопом.

— Ты — часть её, — сказала она тихо. — Или ты — часть чего-то большего, что она носит с собой.

Осколок лежал на ладони, тёплый, спокойный. Ей показалось — на мгновение, — что его пульсация ускорилась. Два удара в секунду. Три.

— Ты отвечаешь, — прошептала она. — Ты слышишь меня.

Осколок затих. Снова — раз в полторы секунды.

Она положила его в коробку, закрыла, убрала в ящик.

«Показалось, — подумала она. — Конечно, показалось».

Но, запирая ящик, она поймала себя на том, что рука её дрожит.

8

Вечером позвонил Северин. Голос у него был глухой, усталый.

— Тамара Львовна, что узнали?

— Кровь — не кровь, — сказала она. — Это что-то другое. Организованное. Оно формирует знаки под микроскопом — те же, что на костях. Я сравнила — совпадают до черты.

— Те же?

— Те же. И ещё — из Москвы прилетал человек. Забрал образцы. Сказал — дело не наше.

— Вы отдали всё?

— Почти, — помолчав, сказала она. — Оставила осколок. На всякий случай.

— Вы смелая женщина, Тамара Львовна.

— Нет, — сказала она. — Я упрямая. Это другое.

Она положила трубку. Подошла к окну. За окном зажигались огни Краснодара — тёплые, жёлтые, человеческие.

Она смотрела на них и думала: «Где-то там, на лимане, охотница зализывает раны. И она знает, что мы взяли её кровь. И она знает, что мы изучаем её. И она — я почти уверена — всё это время слышит осколок, который лежит в моём ящике».

Она вернулась к столу, открыла ящик, взглянула на коробку.

— Я тебя не боюсь, — сказала она осколку. — Слышишь? Не боюсь.

Осколок лежал молча. Но в темноте ящика он слабо светился — зеленоватым, ровным светом, которого не было раньше.

Она не заметила. Или не хотела заметить.

9

Ночью, в три часа, она проснулась от звука.

Тихий, ритмичный — как будто где-то в квартире, в темноте, билось второе сердце.

Она села на кровати. Прислушалась. Сердцебиение шло из прихожей — из сумки, в которой она носила коробку с осколком.

Она встала, прошла в прихожую, на ощупь нашла сумку, открыла, достала коробку.

Осколок лежал внутри. И он светился.

Зеленоватый, ровный свет — слабый, но явственный — исходил от него, как от гнилушки в сыром лесу. Пульсация — раз в секунду.

Тамара Львовна стояла в темноте прихожей, смотрела на светящийся осколок, и впервые за свои сорок лет, за восемнадцать лет работы с мёртвыми, ей стало по-настоящему страшно. Не из-за осколка. Из-за того, что он значил.

— Ты передаёшь, — прошептала она. — Ты всё это время передавал. Не нам. Ей. Ты — её маяк.

Осколок мигнул — раз. И погас.

В темноте прихожей стало тихо. Только часы тикали — раз в секунду.

Тамара Львовна стояла, сжимая холодную коробку.

— Она знает, — сказала она вслух. — Теперь она точно знает, где мы.

Она вернулась в спальню, но больше не спала — сидела у окна до рассвета, глядя на восток, туда, где за сотней километров лежал лиман.

Она ждала, когда он загорится.

10

Утром, в семь, она позвонила Северину раньше обычного.

— Андрей Петрович.

— Да. — Голос сонный, но мгновенно собранный — привычка опера.

— Я знаю, что это значит, — сказала она. — Осколок, который я храню, — не вещдок. Он — маяк. Она оставила его, чтобы находить нас. Или — чтобы находить его челнок. Я проверила — он пульсировал вчера ночью, в три часа. В то же время, когда я записывала сон.

Северин молчал.

— Я думаю, — продолжала она, — что нам нужно решить, что делать с осколком. Оставить — значит, подарить ей приглашение. Выбросить — значит, потерять единственный ключ к тому, как она нас находит.

— А если использовать его, — медленно сказал Северин, — против неё?

Она замерла.

— Как?

— Как приманку. — В голосе Северина появилась та твёрдость, которую она знала. — Если она слышит осколок — мы можем сделать так, чтобы она услышала его там, где мы будем ждать.

Тамара Львовна помолчала, глядя на коробку в своей руке.

— Андрей Петрович, — сказала она, — я начинаю думать, что вы — такой же, как ваш Громов.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Она положила трубку. Потом, стоя у окна, глядя на утренний Краснодар, тихо добавила:

— Но вы правы. Нам нужно использовать всё, что у нас есть. Даже такое.

Она убрала коробку с осколком обратно в сумку и пошла собираться в Темрюк.

11

Дорога до Темрюка заняла четыре часа — сначала электричка до Крымской, потом перекладная «Волга» райисполкома, которую Гущин, узнав, что эксперт едет в район, распорядился подать к вокзалу. Тамара Львовна ехала вполуха, глядя в окно, мимо плавней, мимо рисовых чеков, мимо станиц, дремлющих в полуденной жаре.

Она думала о том, что сказал Северин. «Использовать осколок как приманку». Это была идея Громова — она узнала его почерк: жёсткий, прямой, без сомнений. Но она же была и правдой: если осколок — маяк, то маяк можно переставить. И тогда охотница придёт туда, где её будут ждать с оружием.

Но что-то в этой логике её смущало. Она никак не могла поймать мысль — ускользающую, как рыба в мутной воде.

Машина пересекла мост через старицу Кубани, и впереди открылся лиман — серо-зелёный, с камышовыми островами, с чайками над водой.

— Остановите, — сказала она водителю.

Машина остановилась на обочине. Тамара Львовна вышла, подошла к воде, встала на берегу.

Ветер шевелил камыш. Вода дышала — медленно, ровно, как огромный зверь.

Она достала из сумки коробку с осколком. Открыла. Взяла осколок — тёплый, пульсирующий — в руку.

Он был здесь. Он всегда был здесь — чуть тёплый, чуть живой. Как будто всё это время, пока она возила его в Краснодар, он чувствовал этот лиман, эту воду, эту тишину.

— Ты тоскуешь по дому, — сказала она тихо. — По ней.

Осколок дрогнул на ладони. Или ей показалось.

Она сжала его в кулаке, посмотрела на лиман, туда, где в полутора километрах, за островами, лежал Курчанский лиман — место первой охоты.

— Мы ещё встретимся, — сказала она. — Я это чувствую.

Она убрала осколок в коробку, коробку — в сумку, вернулась в машину.

— Поехали, — сказала она водителю.

12

В Темрюк она приехала к вечеру.

В РОВД её встретили Северин, Гончар и Громов — спасшийся из госпиталя, с перевязанной рукой, но уже в строю, уже с автоматом на плече. На столе лежала карта.

— Тамара Львовна, — сказал Северин, — мы ждали вас.

— Я знаю, — сказала она. — Я думала всю дорогу.

Она положила коробку на стол, открыла.

— Осколок — маяк. Но она может слышать его только тогда, когда он рядом с ней — или когда она активно его ищет. Я не знаю радиус. Могу только предположить: если мы поместим осколок на открытом месте, в центре лимана, она рано или поздно придёт за ним.

— А если не придёт? — спросил Гончар.

— Тогда мы потеряем осколок, — сказала она. — Но и не получим ничего.

— А если придёт — и заберёт его вместе с нашими головами? — уточнил Громов.

— Тогда, — сказала она, — у нас будет шанс, которого сейчас нет.

Она посмотрела на Северина.

— Ваш план — верный. Но есть одна вещь, которую мы должны понять раньше, чем она придёт.

— Какая?

— Почему она оставила осколок. Почему не забрала. Если осколок — часть её, если он для неё ценен, — почему он остался в теле её второй жертвы? Почему она не вытащила его?

Громов и Северин переглянулись.

— Может, не заметила? — предположил Гончар.

— Яутжа, которая замечает следы в темноте, в воде, сквозь камыш, — не заметила осколок в собственном клинке? — Тамара Львовна покачала головой. — Нет. Она оставила его нарочно.

Она помолчала, глядя на осколок.

— И теперь я боюсь, что мы не знаем — зачем.

13

Группа расходилась поздно вечером. Тамара Львовна осталась в кабинете одна — переписать заключение, упаковать образцы.

Она сидела за столом, и перед ней лежал осколок — на чистом листе бумаги, в кругу света от настольной лампы. Она смотрела на него уже полчаса, не отрываясь, стараясь увидеть то, что пряталось в этом тёмном, гладком, живом обломке.

Он был тёплым. Он пульсировал — ровно, успокаивающе, как сердце спящего.

И вдруг она поняла.

Не умом — всем телом, холодом, пробежавшим по спине. Она поняла, почему он пульсирует, почему он тёплый, почему он светился ночью.

Он не звал её. Он не передавал ей сигнал.

Он ждал.

Он был — как яйцо, из которого вот-вот вылупится что-то. Или — как спящая бомба, которая ждёт своего часа, своего сигнала, своей команды.

Она медленно, не сводя глаз с осколка, потянулась к трубке телефона.

Но не набрала номер. Рука замерла.

— Ты не маяк, — прошептала она. — Ты — детонатор.

Осколок лежал в кругу света, тёплый, ровный, спокойный.

И впервые за всё время, что она держала его в руках, ей захотелось выбросить его — далеко, в лиман, на дно, в тину, — чтобы он никогда больше не пульсировал.

Но она не выбросила.

Потому что если он — детонатор, то без него она не сможет понять, что именно он должен взорвать.

Она взяла осколок, положила в коробку, закрыла, убрала в сейф, заперла на два ключа.

И до утра не сомкнула глаз, слушая, как в сейфе, в темноте, тикает второе сердце.

ГЛАВА 12. ВОЛНА

Паника — оружие врага. Спокойствие — наше.

1

Двадцать третье июня. Утро.

Курчанская проснулась от слухов. Слухи — как ряска на лимане: появляются вроде из ниоткуда, покрывают всё за час, и не сгребешь. К десяти утра в станице не было ни одного человека, который не знал бы, что «на лимане — зверь».

Бабы у колодца передавали друг другу страшные подробности: «Говорят, Коваля нашли без кожи, а голову унёс в мешке», «Милиция всё скрывает, а сами боятся в камыши соваться», «Вчера ночью видели — над лиманом свет зелёный, аж вода кипела».

Мужики в курилках при правлении совхоза хмуро молчали, изредка переругиваясь: «Ты, Петрович, сам-то веришь в эти байки?» — «А ты на кладбище был? Видел, кого вчера хоронили?» — «Не были это — хоронили, а в гробах — мешки с песком, чтобы народ не волновать». — «Дурак ты, Ефим. Какие мешки, я своими глазами видел...».

К обеду докатилось до Темрюка. В райисполкоме начали названивать: из школ, из совхозов, из военкомата, — «что за зверь?», «почему нас не предупредили?», «когда примут меры?».

Калюжный, приняв три звонка за полчаса, набрал Гущина.

— Борис Фёдорович, у нас тут... паника. Весь район на ушах. Работать невозможно. Что делать?

— Ничего, — спокойно ответил Гущин. — Паника — это нормально. Люди имеют право бояться. Важно, чтобы страх не помешал нам делать своё дело.

— А если кто-то из местных сам пойдёт на лиман? С ружьями, с вилами? Самосуд?

— Тогда, — сказал Гущин, — мы их остановим. Силой, если потребуется. Потому что если они пойдут толпой — они погибнут. И мы не сможем их защитить. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Калюжный.

— Держите связь. Если что — звоните сразу.

2

В станице, тем временем, события развивались своим чередом.

Около двух часов дня на крыльцо участкового пункта, где сидел Гончар с кружкой чая и картой, вышли трое: дед Степан, председатель сельсовета Семён Ильич Бородин и парторг совхоза «Курчанский» Николай Фёдорович Дёмин.

— Виктор, — начал Бородин, человек грузный, с красным лицом и голосом, привыкшим командовать, — у нас народ тревожится. Требуют объяснений. Мы что им скажем?

— Скажите правду, — Гончар отставил кружку, — насколько она известна.

— А насколько она известна?

— Известно, — Гончар помолчал, — что на лимане завёлся зверь. Опасный. Необычный. Мы его ищем. Пока — без результата.

— А когда будет результат? — спросил Дёмин, худой, очкастый, с нервным тиком.

— Когда найдём, — сказал Гончар.

— А если он кого-нибудь ещё убьёт, пока вы ищете? — вступил дед Степан. — Тогда что?

Гончар посмотрел на него. Дед Степан стоял спокойно, смотрел прямо.

— Мы делаем всё, что можем, дед.

— Мало, — сказал дед Степан. — Ты, Витя, мужик хороший, я тебя помню с пелёнок. Но дело это — не ваше. Не милицейское. Вы ищете человека, а там — не человек. Там — зверь. И охота на него — не по вашей части.

— А по чьей? — спросил Бородин.

— По военной, — сказал дед Степан. — Надо армию звать. С танками, с вертолётами. А то и... — он перекрестился, — батюшку с крестом.

Бородин и Дёмин переглянулись.

— Ты, Степан, того... — Бородин покрутил пальцем у виска. — Какая армия? Какой зверь? Ты что, в бога уверовал?