КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

6

Утром Гончара перевязали в участковом пункте. Царапина на щеке — от ветки, не от когтя — оказалась пустяковой. Тамара Львовна обработала её зелёнкой, наложила пластырь и сказала:

— Жить будешь. Шрам останется, но это красиво. Будешь рассказывать девушкам, что дрался с медведем.

— С лиманским зверем, — поправил Гончар.

— Тем более.

Они сидели на крыльце, пили чай — крепкий, переслащённый, как любили в станице, — и смотрели на лиман. День вставал солнечный, тихий. Птицы перекликались в камышах. Обычное утро. Если не считать, что всего несколько часов назад здесь охотилась инопланетная тварь.

— Она ранена, — сказал Северин. — Теперь она не уйдёт далеко. Она — в лимане, где-то прячется. Или в плавнях, или в сопках.

— Мы найдём её, — сказал Громов. — Сегодня. Пока она не оправилась.

— Сегодня, — согласился Северин.

Он поднялся, застегнул кобуру.

— Собираемся. Выходим через час. Я, Громов, Еремеев, Царёв. Ты — остаёшься. — Он посмотрел на Гончара.

— Почему? — Гончар вскочил, пролив чай. — Я — приманка! Я имею право...

— Ты — герой дня, — сказал Северин. — Ты сделал своё дело. Ты рисковал. Ты выжил. А теперь — сиди и отдыхай. Дальше — мы.

Гончар хотел возразить, но встретил взгляд Громова — холодный, жёсткий, не терпящий возражений. И осел обратно на крыльцо.

— Ладно. Но если она вернётся — зовите. Я — первый.

— Договорились, — сказал Северин и пошёл к машине.

Громов задержался на секунду, обернулся к Гончару.

— Ты — молодец, — сказал он коротко. — Настоящий солдат.

И пошёл следом за Северином.

7

Гончар остался один на крыльце. Допивал чай. Смотрел на лиман, на воду, на камыши.

Где-то там, в зелёной чаще, среди гнилой воды и тины, пряталась раненая тварь. И он — местный, знающий каждый ерик, каждую тропу, каждую яму, — сидел на крыльце и пил чай, пока другие шли на охоту.

Он стиснул кружку так, что побелели костяшки.

— Ничего, — сказал он вслух. — Я ещё вернусь.

Камыш молчал. Лиман дышал.

Где-то над морем, за горизонтом, ждал своё время корабль. И охотник, который ещё не знал, что его охота — только начинается.

ГЛАВА 16. РАДИО

Враг заговорил — значит, у него есть цель.

1

Двадцать седьмое июня. Одиннадцать утра.

Радиоперехват Гущин получил в одиннадцать ноль-ноль. Звонок из Краснодара — не по городской сети, по закрытой линии ВЧ-связи. Дежурный офицер радиоразведки доложил: «Зафиксирован сигнал, не идентифицированный. Природа — предположительно искусственная. Источник — квадрат 47–12, Темрюкский район. Координаты — Курчанский лиман».

Гущин слушал молча. Положил трубку. Посмотрел на часы.

Через двадцать минут он был в машине — «Волга» ГАЗ-24, чёрная, с номерами краевого управления. Водитель гнал по трассе Темрюк — Краснодар так, будто за ними гнались. На заднем сиденье Гущин слушал запись — катушечный магнитофон, привезённый из Краснодара, выдавал шипение, треск и — сквозь них — ритмичные щелчки, пульсирующие, как сердце, но быстрее, сбивчивее, будто кто-то торопился передать сообщение.

В РОВД Темрюка Гущин вошёл без стука. Северин, Громов (уже выписанный), Гончар и Тамара Львовна сидели в кабинете Калюжного над картой. Разговор оборвался, когда дверь распахнулась.

— Слушайте, — сказал Гущин и включил магнитофон.

Из динамика пошёл звук: не речь, не морзянка, не музыка. Серия щелчков — два коротких, один длинный, пауза, снова два коротких, один длинный. Потом — низкий гул, похожий на дыхание — или на вибрацию, проходящую через толщу воды. Потом — снова щелчки, быстрее, настойчивее.

— Это не помехи, — сказал Гущин. — Это — связь.

Он выключил запись. В комнате повисла тишина, в которой ещё звучало эхо тех щелчков.

— Что это? — спросил Северин.

— Это — связь, — повторил Гущин. — Межпланетная, судя по всему. Или, по крайней мере, межорбитальная. Сигнал — направленный. Передатчик — маломощный, но очень точный — бьёт чётко вверх, в зенит. Как лазер.

— Откуда она шла? — спросил Громов.

— С лимана. — Гущин положил на стол карту с пометкой — красный крест в квадрате 47–12. Рядом — карандашная надпись: «Курчанский лиман, сев. часть, о. Топкий».

— Здесь, — он обвёл пальцем точку. — Там, где, по словам деда Степана, «топкое место, куда никто не ходит». Где молния била в грозу. Где, предположительно, упал её аппарат.

— Её корабль, — сказал Громов.

— Не весь корабль. Осколок. Часть. Может быть, аварийный маяк.

Гущин достал из портфеля распечатку — осциллограмму сигнала.

— Смотрите. Первый сеанс — в три десять ночи. Второй — в три сорок пять. Третий — в четыре двадцать. После этого — тишина. Она вызывала помощь.

— Или получила приказ, — сказал Громов.

— Или то, или другое.

Гущин положил распечатку на стол. Все смотрели на осциллограмму — чёрные всплески на белой бумаге, похожие на кардиограмму, только ритм был нечеловеческий.

— Сколько у нас времени? — спросил Северин.

Гущин снял очки, протёр стёкла.

— Если она вызвала помощь, и помощь идёт с орбиты... Если её корабль на орбите, он может быть здесь через несколько часов. Если он дальше — через несколько дней. Если он вообще есть, — он надел очки, — то от нескольких часов до нескольких дней.

— Несколько дней, — повторил Северин. — Может быть, несколько часов.

— Да.

Северин встал. Посмотрел на карту, на красный крест, на карандашную надпись «о. Топкий».

— Значит, нам нужно идти сейчас. К кораблю. Найти её. И закончить это, пока помощь не подоспела.

2

К челноку они вышли в три часа дня.

Лодка — старая, плоскодонная, рыбацкая, которую Гончар выпросил у деда Степана. «Бери, Витя, — сказал дед, — только верни. Она мне ещё для ухи послужит». Мотор — «Вихрь», старый, дребезжащий, с перебоями — кашлянул, чихнул и завёлся с третьего раза. На корме — Еремеев с веслом, на случай если мотор заглохнет среди лимана.

Северин, Громов и Царёв сидели в лодке молча. Каждый смотрел вперёд — туда, где за камышовыми островами темнела точка, отмеченная на карте как «Топкий».

Лиман в этот час был спокоен — зеленоватый, с плёнкой ряски, с белыми кувшинками у берегов. Солнце пекло. Над водой висели стрекозы. Всё дышало миром, ленью, летом. И где-то под этой тихой водой, на дне, лежал аппарат, который видел другие звёзды.

— Здесь, — сказал Гончар, указывая на остров. — Там, за тем выступом. Глубоко. Я тут в детстве нырял — дно резко уходит вниз, метра четыре, может, пять. Если она утопила челнок — он там.

Громов поднялся, глядя на воду.

— Стоп. Заглуши мотор.

Еремеев заглушил. Тишина накрыла их — такая плотная, что зазвенело в ушах.

Челнок нашли не сразу. Пришлось трижды прочёсывать акваторию у острова, вглядываясь в мутную зелёную воду. Наконец Царёв, сидевший на носу с веслом, ткнул им в воду и крикнул:

— Там!

Сквозь мутную гладь, в полуметре от поверхности, проступали очертания: тёмные, угловатые, не похожие ни на корягу, ни на камень. Обводы были плавными, органическими — яйцевидная форма, с узким концом, обращённым к северу.

— Челнок, — сказал Громов. — Он затоплен намеренно. Люк открыт.

— Она внутри? — спросил Северин.

— Или оставила его и ушла.

— Как — ушла? — не понял Царёв. — Под водой? Она же не рыба.

— Может быть, и рыба, — сказал Громов. — Для неё вода — не преграда. Мы не знаем, как она дышит. Может — жабрами, может — кожей. Может — ей вообще не нужно дышать, как нам.

Он поднялся, перегнулся через борт, всмотрелся.

— Люк открыт — не сорван, не сломан. Отодвинут в сторону, аккуратно. Для воды — слишком аккуратно. Она не бросала его в панике. Она вышла спокойно.

— Куда? — спросил Северин.

Громов выпрямился.

— Туда, где её никто не найдёт. Или туда, откуда она будет ждать нас.

3

Они не стали нырять — не было снаряжения, да и вода была мутной, опасной. Вместо этого обвязали лодку вокруг острова, отметили место буйком и вернулись на берег.

— Челнок — пустой, — доложил Громов Гущину по рации. — Источник сигнала, судя по пеленгу, — внутри. Но он продолжает работать. Мы слышим его — на границе слышимости — щелчки, пульсацию.

— Она бросила корабль? — спросил Гущин.

— Бросила, — подтвердил Громов. — Значит, ей не нужен корабль, чтобы уйти. У неё есть другой путь — или другой транспорт.

— Или она не уходит, — сказал Гущин. — Она прячется. Она ждёт. И она чувствует, что мы близко.

— Мы близко, — сказал Громов. — Но и она — близко. Встретимся.

Он выключил рацию.

Вечером, сидя на пирсе, глядя на закат, Громов заговорил снова.

— Она не просто бросила корабль. Она оставила нам маяк. Приманку.

— Зачем? — спросил Северин, садясь рядом.

— Чтобы мы пришли. Чтобы мы думали, что нашли её слабое место. А она — в засаде.

— Значит, мы идём в ловушку?

— Необязательно, — сказал Громов. — Если мы знаем, что это — ловушка, — она перестаёт быть ловушкой. Мы можем переиграть её.

— Как?

Громов посмотрел на лиман. Солнце садилось в камыши, и вода стала красной, потом чёрной.

— Мы не пойдём за ней в её убежище. Мы заставим её выйти к нам.

— Как?

— Осколок. — Громов повернулся к Северину. — Тот, что у Тамары. Если она слышит его — если он — её часть, — мы можем использовать его как приманку. Привязать к камню, бросить в воду, — и ждать, пока она придёт за ним.

— А если она не придёт?

— Придёт, — сказал Громов. — Это — её трофей. Её честь. Она не оставит его нам.

Идея с осколком-приманкой родилась не на пустом месте. Громов вспомнил: в Афганистане, в горах, он видел, как местные охотники привязывали к приколе козлёнка, а сами залегали в камнях — ждали барса. Барс всегда приходил, потому что не мог уйти мимо добычи, которая звала его запахом. Осколок яутжа был таким же «запахом» — только не для носа, для того чувства, которым она видела мир в тепловом спектре, в радиоволнах, в чём-то ещё, неведомом людям.

— А что, если она не одна, — сказал Северин, — и на приманку придут сразу все?

— Значит, будет жарко, — усмехнулся Громов. — Но это даже лучше. Встретить весь клан сразу — чем ждать, пока они будут приходить по одному.

Он встал, посмотрел на тёмный лиман. Над водой поднимался туман — белый, молочный, стелющийся по самой поверхности, как дым над сценой.

— Завтра мы идём к сопке. Тамара Львовна говорит — сигнал идёт оттуда. Но осколок мы возьмём с собой. Если она не выйдет на бой — бросим осколок в грот и подождём.

4

Ночью Северин не спал.

Он сидел на крыльце участкового пункта, смотрел на звёзды, курил одну папиросу за другой. Над лиманом висела луна — полная, жёлтая, как старый медный пятак.

К нему подошёл Гончар. Молча сел рядом. Молча взял папиросу, прикурил.

— Не спится? — спросил участковый.

— Не спится.

— Я тоже не могу. Всё думаю: а если бы я не нырнул вовремя? Если бы она успела достать меня клинком?

— Но не достала.

— Не достала, — согласился Гончар. — В этот раз.

Он затянулся. Выдохнул дым.

— Андрей Петрович, я всё думаю... А что, если она — не одна? Что, если её сигнал — вызов другим? Что, если завтра над лиманом появится целый флот?

— Тогда, — сказал Северин, — нам придётся воевать.

— И мы выиграем?

Северин посмотрел на звёзды. Потом на тёмный лиман. Потом на Гончара.

— Не знаю. Но мы будем пытаться. Другого не дано.

Он затушил папиросу, поднялся.

— Иди спать. Завтра — решающий день.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал Северин. — Чувствую. Завтра — всё кончится. Или мы, или она.

Он повернулся и пошёл в участок.

Гончар остался сидеть на крыльце, глядя на лиман. Луна поднималась выше, и вода серебрилась. Где-то там, под водой, лежал пустой челнок с работающим маяком. А где-то в темноте, за камышами, охотница зализывала раны и ждала рассвета.

— Завтра, — сказал он вслух. — Значит, завтра.

Он не пошёл спать сразу. Ещё долго сидел на крыльце, глядя на лунную дорожку, дрожащую на воде, на чёрные силуэты камыша, на редкие огни станицы, угасающие один за другим, и думал о том, что завтра, возможно, будет последний день его жизни. Не потому, что он умрёт — а потому, что после завтрашнего дня он уже никогда не будет прежним. Даже если они победят. Даже если она уйдёт. Что-то сломается в нём, что-то изменится навсегда, и он уже никогда не сможет смотреть на лиман как на просто воду, на камыш — как на просто траву, на звёзды — как на просто звёзды. Он будет видеть за ними её. Всегда.

— Завтра, — повторил он вслух и поднялся. — Значит, завтра.

5

Утром Тамара Львовна привезла осколок. Она держала его на раскрытой ладони, как святыню — или как взрывчатку.

— Всю ночь не спала, — сказала она. — Он пульсировал каждые полторы секунды. Ровно, как часы.

— Он вызывает её? — спросил Северин.

— Или отвечает ей.

Громов взял осколок, поднёс к уху, прислушался.

— Он гудит, — сказал он. — Тихо. На пределе слышимости.

— Покажи, — сказала Тамара Львовна.

Она достала из сумки простой радиоприёмник, включила, настроила на длинные волны. Из динамика пошёл треск — и сквозь треск, то усиливаясь, то затихая, пульсирующий сигнал: два коротких, один длинный.

— Тот же, что мы перехватили, — сказала она. — Он повторяет сигнал. Как ретранслятор.

Громов положил осколок на стол. Все смотрели на него — тёмный, неподвижный, но живой.

— Значит, — сказал он, — она нас слышит. Всё это время. И знает, где мы.

— И где осколок, — добавил Северин.

— И где осколок. — Громов кивнул. — Значит, мы используем это. Сегодня ночью мы идём к сопке. Осколок — с нами. Если она там — она почувствует его, выйдет на бой. Если её нет — оставим осколок в гроте и устроим засаду.

— А если осколок — ловушка? — спросил Гончар. — Если он — бомба?

— Тогда мы все умрём, — спокойно сказал Громов. — Но иначе мы её не достанем.

ГЛАВА 17. КОРАБЛЬ

Трофей врага — не всегда победа.

1

Двадцать восьмое июня. Утро.

Совещание в кабинете Гущина началось в семь утра и продолжалось два часа. Никто не завтракал — не до того. На столе — карта лимана, осциллограммы сигнала, фотографии отпечатков пятипалых ступней. И кофе — жидкий, переваренный — в трёх алюминиевых кружках.

Гущин сидел во главе стола, положив руки на зелёное сукно. Лицо у него было бледным — он не спал вторую ночь, изучая документацию по Петрозаводску и Приморью, сверяя данные, ища закономерности. И — кажется — находил.

— Челнок нужно поднимать, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Это — главная улика. И — возможно — единственный шанс понять, с кем мы имеем дело. Технология, которая не с нашей планеты. Если она действительно инопланетного происхождения, мы обязаны её изучить. Даже если она мертва. Даже если пуста. Её материал, её устройство, её системы — это знание, которого у нас нет. И которое может стоить жизни, если мы его не получим, — он обвёл взглядом присутствующих, — когда они вернутся.

— Они? — переспросил Гончар.

— Они, — сказал Гущин. — После того, что мы видели, глупо предполагать, что это единичный случай.

— Она может быть опасна, — предупредил Громов. Он стоял у окна, скрестив руки — правая всё ещё в бинтах, но он старался не показывать, что рука болит. — Мы не знаем, что там внутри. Может быть, заряды, взрывчатка, системы самоуничтожения. Они могли оставить ловушку.

— Поэтому на осмотр пойдёте вы, — сказал Гущин. — С оружием, с осторожностью, с миноискателем.

— Миноискателя у нас нет, — напомнил Северин.

— Найдёте. В военкомате, в гарнизоне, где угодно.

Но миноискатель не нашёлся — в Темрюкском РОВД его не держали, военкомат развёл руками («всё на учёте, товарищ капитан»), а гарнизонные склады были закрыты на ревизию. Взамен Громов взял старый армейский щуп — длинный, трёхгранный металлический прут с заострённым концом, которым сапёры проверяют грунт на мины. Инструмент был простой, как лом, но надёжный: если ткнуть — и под челноком что-то взрывоопасное, щуп передаст вибрацию раньше, чем детонатор сработает.

— Если там что-то взрывоопасное, — сказал он, — щуп покажет.

— А если не покажет? — спросил Гончар.

— Значит, мы узнаем это опытным путём.

— Оптимист, — сказала Тамара Львовна.

2

К челноку вышли в одиннадцать утра. Лодка — та же плоскодонка деда Степана, мотор «Вихрь», знакомый дребезжащий звук. В этот раз группа была меньше: Громов, Северин, Гончар. Тамара Львовна осталась на берегу — развернула на капоте «Волги» полевую лабораторию: пробирки, контейнеры, стерильные салфетки.

— Если там есть биологические образцы, — сказала она, — я должна получить их свежими. Не через час, не через два — сразу.

Челнок нашли с первого раза — буёк, оставленный накануне, всё ещё торчал из воды, чуть накренившись. Вода вокруг была мутной, зелёной, с маслянистыми разводами. Пахло тиной, железом и тем сладковатым, металлическим запахом, который уже стал привычным.

Громов первым перегнулся через борт, всмотрелся в толщу воды.

— Он на месте. Люк — открыт. Вокруг — никаких изменений.

— Она не вернулась за ним, — сказал Северин.

— Или не захотела, — ответил Громов. — Или не смогла.

Громов разделся до пояса. Раненая рука была перевязана, поверх бинтов он натянул резиновый рыбацкий костюм — тесный, но герметичный. В зубы — нож. В руку — щуп.

— Я — первый. Если дёрнусь — тащите.

— Может, не надо? — спросил Гончар.

— Надо, — сказал Громов и соскользнул в воду.

Вода приняла его без всплеска — тёплая, мутная, как кисель. Он ушёл с головой, и несколько секунд ничего не было видно — только круги на воде. Потом его голова показалась рядом с челноком — он уже был там, вцепившись в край люка.

— Внутри пусто, — крикнул он. — И сухо. Как будто челнок загерметизирован сам. Вода не заходит внутрь — стоит на пороге и не проникает. Будто силовой барьер, невидимый.

— Ты можешь войти? — спросил Северин.

— Могу. Иду.

Он подтянулся, перевалился через край люка и исчез внутри. Прошло полминуты — показалось, что вечность. Потом он высунулся по пояс.

— Пусто. Никого. Системы — не знаю, что это такое, — работают. Там...

Он замолчал, подбирая слова.

— Там необычно. Совсем.

— Что именно? — спросил Северин.

— Это не машина, — сказал Громов. — Внутри — нет приборов. Нет проводов, нет панелей, нет экранов. Стены — тёплые. Они пульсируют. Как будто дышат. Пол — мягкий, упругий, как живая ткань. И запах... — он снова помолчал. — Не как в механизме. Как в живом помещении.

— Ты хочешь сказать — челнок живой? — спросил Гончар.

— Я хочу сказать, что я не знаю, как это назвать, — ответил Громов. — Но это — не наш способ строить корабли. Наши корабли — мёртвые. Сварные, склёпанные, собранные из кусков. А этот — цельный. Как выросший. Как орган. И он всё ещё функционирует. Что-то внутри него работает — питает системы, генерирует тепло, поддерживает атмосферу. Даже без неё.

Он выбрался наружу, сел на борт лодки, переводя дух. Вода стекала с его плеч, с бинтов, с костюма. В глазах у него было выражение, которого Северин не видел раньше: не страх, не злость, а задумчивость. Растерянность профессионала, который встретил технологию, не поддающуюся его пониманию.

— Мы не можем его изучать здесь, — сказал Громов. — Нужно вытаскивать на берег, изолировать, звать специалистов.

— Гущин уже вызвал группу из Москвы, — сказал Северин. — Должны быть послезавтра.

— Послезавтра — поздно. — Громов резко повернулся к нему. — Она — там. Она ранена, но не добита. Если мы будем ждать московских умников — она либо оправится и уйдёт в плавни, либо сородичи заберут её с орбиты.

— У неё нет связи, — возразил Северин. — Осколок — у нас. Сигнал — не зафиксирован.

— У неё есть инстинкт, — сказал Громов. — Она — охотник. Она знает, когда за ней придут. И она готовится.

Он перевёл дух. Посмотрел на лиман — туда, где за камышами, в направлении грязевых сопок, уходил слабый, почти незаметный след зелёной крови, тянущийся по воде, словно маслянистая дорожка.

— Надо идти за ней, — сказал он. — Немедленно. Пока она не пришла в себя.

3

На берегу их ждала Тамара Львовна. Она взяла пробы воды с поверхности челнока — со стенок, из люка, с порога, где вода не проникала внутрь. Упаковала, подписала, убрала в термобокс.

— В воде — микрочастицы материала, — сказала она, рассматривая пробирку на свет. — Те же, что в осколке. Челнок — из того же вещества, что и её кровь, её кожа, её тело. Это не корабль в нашем понимании. Это — часть её. Или её сородичей. Они не строят корабли — они их... выращивают? Создают из собственной биомассы?

— Как паук — паутину? — спросил Гончар.

— Как паук — паутину, — кивнула она. — Или как коралл — риф.

Челнок оставили на месте — Гущин, прибывший через полчаса, распорядился не трогать его до прибытия московской группы. Громов спорил, доказывал, что аппарат нужно поднять немедленно: спрятать в ангаре, накрыть брезентом, выставить круглосуточную охрану. Но Гущин был непреклонен. Он стоял на берегу, глядя на воду, на едва различимые очертания затопленного аппарата, и курил — одну папиросу за другой.

— Если мы его поднимем без специалистов, — сказал он, — мы можем повредить его. Или активировать систему самоуничтожения. Ты видел, что внутри — технологии, которых мы не понимаем. Риск слишком велик.

— А если её сородичи придут за ним? — возразил Громов. — Если челнок — маяк? Если они запеленгуют его и вытащат с орбиты?

— Тогда, — сказал Гущин, глядя на воду, — мы потеряем улику. Но если она вернётся и убьёт ещё — мы потеряем людей. Ты выбирай, что важнее. Я выбираю людей.

Громов не стал спорить. Он просто повернулся и пошёл собирать группу. У него было своё мнение о том, что важнее. Людей терять он не собирался, но и позволять врагу уйти безнаказанно — тоже не входило в его планы.

— Еремеев, Царёв, — сказал он, подходя к курсантам, сидевшим на травe в тени кустарника. — Проверьте оружие, запаситесь патронами. Мы идём в сопки через час. Берите всё, что есть: гранаты, ножи, запасные магазины. И воды — много воды.

— А челнок? — спросил Царёв, кивнув в сторону лимана. — Его охранять не надо?

— Надо, — ответил Громов. — Но не нам. Для этого Гущин вызовет людей из Краснодара. Наше дело — найти её, пока она не оправилась от ран. Челнок подождут. Она — нет.

Он повернулся и пошёл к машине, бросив через плечо:

— Выходим через пятьдесят минут. Опоздаете — уйдём без вас. Слышали, как я шучу? Я не шучу.

4

В пещеру грязевого вулкана они вышли к полудню. Солнце стояло в зените, жара давила. Серные запахи, пузырящаяся грязь, пар, поднимающийся от грифонов, — место было безжизненным, выжженным. Тамара Львовна развернула на капоте «Волги» самодельный пеленгатор — собранный из полевого армейского радиоприёмника Р-105М и спиральной антенны, найденной в радиокружке ДОСААФ. Прибор потрескивал, издавал высокий, почти ультразвуковой свист.

— Сигнал идёт оттуда, — она указала на сопку. — Непрерывный. Слабый, но стабильный. Она — там. И она не уходит.