КУБАНЬ ПОД ЧЁРНЫМ СОЛНЦЕМ

— Андрей Петрович. Ты мне как на духу. Что там?

Северин помолчал. Потом сказал:

— Иван Степаныч, я тебе скажу, как на духу. Там лежит человек, с которого содрана кожа от лодыжек до макушки. С которого вынуты все внутренности и голова, а позвоночник — целиком, до копчика, — вынут и положен ему на грудь. Вокруг — ни капли крови. На костях — узор, вырезанный инструментом. В грязи — след босой... — он запнулся, — след ступни с пятью пальцами и когтями. Длиной тридцать четыре сантиметра.

Калюжный долго молчал. Потом переспросил:

— С пятью?

— С тремя.

— И когтями?

— И когтями.

Калюжный тяжело поднялся. Подошёл к окну. Долго смотрел на улицу, где по жаре шли люди, ехали грузовики, катилась обычная жизнь.

— Ты понимаешь, что если это всплывёт — в прессе, у людей, — начнётся? — сказал он, не оборачиваясь. — До Олимпиады — месяц. К нам приедут корреспонденты, иностранцы, делегации. А у нас тут — человек без кожи.

— Понимаю.

— И что ты предлагаешь?

— Правду, — сказал Северин. — Пока в узком кругу. Экспертиза. Наблюдение. Тихое расследование. Без шума.

Калюжный повернулся. Глаза у него были усталые — усталые до дна.

— А если это... ну... не человек? — спросил он почти шёпотом. — Что тогда?

Северин посмотрел ему в глаза.

— Тогда, Иван Степаныч, мы всё равно обязаны узнать, что это. Потому что если мы этого не узнаем — оно придёт снова. И тогда уже будет не до Олимпиады.

Калюжный сел, взял рапорт, перечитал его и поставил резолюцию: «Начальнику УГРО. Обеспечить. Контроль лично», — а ниже добавил карандашом, так, чтобы Северин прочитал:

«Будь осторожен, Андрей. Это не наше. Это сверху».

Северин прочитал. Кивнул. Взял рапорт и вышел.

В коридоре, у окна, он остановился. Посмотрел на небо.

В чистом вечернем небе, над морем, висел тонкий след — будто самолёт прошёл. Только самолётов в эту сторону не летало.

Северин смотрел на след долго — пока он не растаял.

«Исключи невозможное. Останется одно — невозможное.»

Он спустился вниз, сел в «Волгу» и поехал в морг. К знакомому патологоанатому — с просьбой, которая уже зрела в нём со вчерашнего вечера.

Ему нужен был человек, который умеет читать мёртвых.

Так в его жизни появилась Тамара Львовна Штерн.

ГЛАВА 2. МАЙОР ИЗ ТЕМРЮКА

След — улика. Улика — приговор.

1

Экспертизу назначили на четырнадцатое июня.

Четыре дня Северин работал как одержимый. Он мотался между Темрюком и Курчанской, поднимал архивы, опрашивал людей, рисовал в блокноте схемы лимана — и всё время чувствовал, как внутри него растёт тяжёлый, липкий ком, который не проходит ни после еды, ни после сна.

Сначала он держался версии «маньяк». Темрюкский район — небольшой, все друг друга знают. Маньяк — это кто-то свой: из Темрюка, из Курчанской, из соседнего Славянска. Кто-то, кто знал Коваля, знал лиман, знал, куда тот ходит ставить сети.

Он составил список. В него вошли: - трое освободившихся в последние два года — двое сидели за грабёж, один за изнасилование; - двое браконьеров, с которыми у Коваля были конфликты из-за мест; - один тракторист из соседней бригады, которого Коваль публично обозвал «козлом» за то, что тот продавал колхозные запчасти; - все психически больные на учёте в районном диспансере.

Северин отработал список за два дня. Все алиби подтвердились. Ни у кого не было ни мотива, ни возможности сделать такое — даже если предположить, что кто-то из них умеет снимать кожу с человека за полчаса, не оставляя следов.

Тогда он вычеркнул «маньяка» и перешёл к «зверю».

«Зверь» не работал ещё быстрее. Северин поднял данные о крупных хищниках района: волков в Темрюкском районе не было с пятьдесят четвёртого. Кабаны есть — но кабан не снимет кожу и не вырежет позвоночник. Собаки? Собака рвёт, а не режет. Ни одна собака в мире не сделает ровный разрез инструментом.

«Человек», «зверь» — вычеркнуто.

Оставалось «невозможное».

Северин сидел в кабинете, перед ним лежали: протокол осмотра, двадцать три фотографии, гипсовый слепок отпечатка и карта лимана с карандашными пометками. Он смотрел на слепок.

Пять пальцев. Когти. Длина — тридцать четыре сантиметра. Ширина в пятке — четырнадцать.

Он взял линейку, измерил слепок ещё раз. Тридцать четыре. Не ошибся.

Человеческая стопа — двадцать шесть-двадцать восемь сантиметров. В очень высоких сапогах — тридцать два. Тридцать четыре — это уже не человек. Это... что-то очень крупное. И с пятью пальцами.

«Невозможное», — подумал он. И впервые за четыре дня позволил себе додумать мысль до конца, не отворачиваясь от неё:

«Это невозможно для человека. Но это возможно для чего-то, что я не знаю. И если оно существует, то оно может прийти снова. Мне нужно понять, что это. Мне нужно понять, как оно думает. И мне нужно понять, как его остановить.»

Он взял лист бумаги. Написал сверху: «ВЕРСИИ». Ниже — аккуратно, печатными буквами:

1. ЧЕЛОВЕК (маньяк) — ИСКЛЮЧЕНО: нет следов, нет мотива, нет возможностей. 2. ЖИВОТНОЕ — ИСКЛЮЧЕНО: нет биологических следов, характер повреждений инструментальный. 3. НЕИЗВЕСТНОЕ.

Он посмотрел на третью строку. Долго. Потом дописал внизу:

«Вопрос: что? Вопрос: зачем? Вопрос: как остановить?»

И подписал: «Северин А.П., капитан милиции. 14.06.1980».

2

Тамара Львовна Штерн приехала в Темрюк четырнадцатого июня в одиннадцать утра на попутной «Волге» краевого управления.

Она была невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Сорока лет, судебно-медицинский эксперт краевого бюро СМЭ, стаж восемнадцать лет. В Краснодаре о ней говорили: «Штерн читает труп как газету — и замечает опечатки, которые не видят другие».

Северин встретил её у входа в морг. Протянул руку — сухую, тёплую, уверенную.

— Капитан Северин. Андрей Петрович.

— Тамара Львовна. — Она окинула его взглядом, коротким, профессиональным, как осматривают новую дверь. — Вы тот, кто нашёл тело?

— Я тот, кто его ведёт.

— Тогда ведите, — сказала она. — Показывайте.

Морг Темрюкской районной больницы — маленький, на два стола, с кафельным полом в трещинах и вечным запахом формалина, смешанного с хлоркой. Заведующий — старенький доктор Гаркуша, патологоанатом со стажем сорок лет, — встретил их у входа, вытирая руки о халат.

— Тамара Львовна! Вот это да! Из краевого? А мы-то думали — заурядная работа, а тут вон оно что...

— Где тело? — спросила Штерн.

— В камере. В холодильнике. Я его... — Гаркуша замялся, — я его не трогал. Смотрел только. Глазами.

— Правильно, — сказала Штерн. — Показывайте.

Они вошли в секционный зал. Гаркуша подкатил стол, накрытый простынёй. Снял простыню.

Тело лежало на спине, как оставили его в камышах: мышцы обнажены, рёбра разведены, полость пуста. Пахло слабо — формалин перебивал всё. Но даже сквозь формалин Северин уловил странный оттенок — металлический, сладковатый, тот, что он запомнил ещё на лимане.

Штерн не изменилась в лице. Подошла. Наклонилась. Осмотрела края кожи на лодыжке, провела пальцем в перчатке по краю мышцы, по рёбрам, по позвоночнику.

— Инструмент, — сказала она через минуту. — Рез.

— Что?

— Рез. Не разрыв. Не разрез. Рез. — Она повернулась к нему. — Вы понимаете разницу, капитан? Разрез оставляет ровный край и микротрещины. Разрыв — рваные волокна. А рез — это когда ткань рассекается под действием высокой температуры. Край при этом — как стекло. Оплавленный. Прижжённый.

Она взяла пинцет, приподняла край кожи на лодыжке.

— Смотрите. Край гладкий. Блестящий. При осмотре под лупой — ни одной зазубрины. Ни одного разрыва волокон. Никаких следов зубов, ногтей, лезвия. Это не нож, капитан. Нож оставил бы хоть что-то: царапину, скол, микротрещину. Здесь — ничего. Ткань рассечена одномоментно, на всю глубину, с прижиганием краёв.

Она отпустила кожу. Выпрямилась.

— Чем это можно сделать?

Штерн помолчала. Потом сказала:

— Лучом. Каким-то лучом, который режет и прижигает одновременно. Лазером, если хотите. Только у нас таких лазеров, — она посмотрела ему в глаза, — в открытом доступе нет. И в закрытом, насколько мне известно, тоже.

Северин молчал.

Штерн продолжила осмотр. Прошлась по всему телу. Осмотрела пальцы — без ногтей. Осмотрела полость — пустую, чистую. Осмотрела основание черепа — отсутствовало, срез гладкий.

Взяла позвоночник, лежавший рядом, — тот, что извлекли при вскрытии. Провела пальцем по насечкам.

— Это не царапины, — сказала она. — Это гравировка. Инструментом по кости. Три параллельные борозды, пересечённые косым штрихом. И ещё знаки — точки, чёрточки, петли. Похоже на... письменность. Или на ритуальные знаки. Как в книжках по этнографии, когда описывают трофеи охотников...

Она замолчала. Посмотрела на Северина.

— Трофеи, капитан. У некоторых народов до сих пор принято снимать с убитого врага скальп или брать череп. Но здесь — не скальп. Здесь взяли позвоночник целиком, вместе с черепом, и положили на грудь. Это не действие маньяка, который ищет славы или мести. Это действие человека... или существа, — поправилась она, — которое стремится сохранить трофей. Которое гордится трофеем. Которое ведёт учёт.

— Учёт? — переспросил Северин.

— Да. — Она указала на насечки. — Это знаки. Каждое убийство — отметка. Это как зарубки на прикладе.

Она сняла перчатки. Вымыла руки. Долго, тщательно, как делала всегда после вскрытия, — привычка, выработанная годами.

— Мне нужен анализ крови, — сказала она. — Точнее — того, что осталось. И проба тканей из полости.

— Крови там не было, — сказал Северин. — Почти.

— Почти?

— Несколько капель. Взял на анализ. В лаборатории сказали — кровь человеческая, группа вторая, резус положительный, Коваль. Всё сходится.

— Капли, — повторила Штерн, задумчиво. — Значит, тело обескровлено. Всё, до последней капли, кроме нескольких, которые успели... — она замолчала.

— Что «успели»? — спросил Северин.

— Успели вытечь сами, — сказала Штерн. — Обескровить человека так, чтобы не осталось ни капли, — это технология, капитан. У нас такой нет. Есть у ветеринаров — когда забивают скот, спускают кровь. Но у человека, в полевых условиях, без следов — у нас такой технологии нет.

Северин стоял у стола, глядя на тело.

— Тамара Львовна, — сказал он тихо, — вы понимаете, что вы сейчас говорите? Что это не человек. Не животное. И что у нас нет ни одной версии, кроме... — он запнулся, — кроме невозможной.

Штерн посмотрела на него спокойно. В её глазах не было ни удивления, ни страха — только усталость профессионала, который видел слишком много, чтобы удивляться.

— Капитан, я восемнадцать лет читаю трупы. Я видела всё: от бытовухи до железнодорожных катастроф. Но такого я не видела никогда. — Она помолчала. — И я вам скажу, что я об этом думаю. Хотите?

— Хотим.

— Думаю, что это — не с нашей планеты.

В комнате стало тихо. Слышно было, как гудит холодильника мотор, как капает кран.

Северин не нашёл сил ответить сразу.

— Почему вы так думаете? — спросил он наконец.

— Потому что я исключила всё, что можно исключить. Это не человек. Это не животное. Это не машина — машина не оставит следов, но и не будет снимать кожу с ритуальной тщательностью. Остаётся одно: существо, которое умеет резать лучом, которое охотится на людей как на дичь, которое ведёт учёт трофеев и оставляет на них знаки.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я не знаю, что это, капитан. Но я знаю, что это опасно. Очень опасно. И что если оно вернётся — а оно вернётся, потому что такие, как оно, всегда возвращаются, — нам нужны будут не протоколы, а оружие.

Северин стоял, смотрел на тело, на позвоночник с насечками, на пустые глазницы — глазниц не было, был ровный срез черепа, ушедший вместе с головой.

Он молчал долго. Потом сказал:

— Оружие у нас есть. Вопрос — поможет ли оно.

3

Северин повёз Штерн обратно в Темрюк в своей «Волге». По дороге молчали. Каждый думал о своём.

У здания РОВД Штерн сказала:

— Я напишу заключение. Официальное — для протокола — и второе, для вас. Для истории. В официальном будет сказано: «смерть наступила в результате обширных повреждений, несовместимых с жизнью, характер повреждений требует дальнейшего исследования». А в неофициальном я напишу правду.

— Какую правду? — спросил Северин.

— Ту, которую вы и сами уже знаете, капитан. Что такое с человеком сделать невозможно. Что здесь поработало что-то, чему в нашем мире нет имени. И что если вы не найдёте его — оно найдёт вас.

Она взяла свою сумку, вышла из машины, потом обернулась:

— И ещё. Вы просили «всё, что можно исключить». Я исключила. Но есть одна вещь, которую я не исключила. Я не проверяла. — Она помолчала. — След от ожога. Тот, что на позвоночнике, на втором шейном позвонке. Я его видела краем глаза, но мне нужно посмотреть под микроскопом. Если это ожог, как я думаю, — он не от огня. Он от электричества. Или от чего-то, что жжёт так же.

Она ушла.

Северин смотрел ей вслед, потом поднялся в кабинет, сел за стол, открыл блокнот и написал:

«14.06.1980. Экспертиза Штерн Т.Л. Вывод: не человек, не животное. Трофейная система. Знаки на кости. Ожог на позвонке — не от огня. Вопрос: что? Вопрос: откуда? Вопрос: зачем?»

И ниже, другим почерком, почти неразборчиво:

«Оно вернётся. Мне нужно отдохнуть».

Он решил, что сегодня вечером — домой, к Пашке, к тишине, к нормальной жизни. Хотя бы на вечер.

Но вечером позвонил Гончар.

— Товарищ капитан, — голос у участкового был странный, глухой, — у нас тут... ещё один.

4

Северин выехал немедленно. Темнело. Дорога — сначала асфальт, потом гравий, потом грунтовка — петляла между лиманами. Фары выхватывали из тьмы камыш, воду, редкие деревья.

«Второй», — думал он. — «Второй. За четыре дня. Оно вернулось быстрее, чем я думал».

В Курчанской его встретил Гончар. Лицо у лейтенанта было белое, как мел.

— Где? — спросил Северин.

— На Ахтанизовском. На том берегу. Метрах в трёхстах от воды. Браконьер. — Гончар глотнул воздух. — Не наш. Из Славянского района. Приезжий. Я его знаю — Тишка Седов, из хутора Чёрный Ерик. Он тут сети ставит... ставил. Всю жизнь.

— Показывай.

Они пошли через поле. Ночь была тёплая, душная, без ветра. Комары вились тучами. Где-то далеко, на лимане, ухала выпь.

Тело лежало на тропе среди бурьяна. Точно такое же, как первое. Кожи нет. Рёбра разведены. Пустота. Позвоночник — отдельно, на груди, с насечками.

Северин и Гончар стояли над ним молча. Потом Северин присел, взял фонарь, осветил.

Насечки были другими. Не те, что на Ковале. Здесь — не три борозды с косым штрихом, а четыре точки в ряд, под ними — дуга, и рядом — два косых штриха.

— Другой рисунок, — сказал Северин. — Не тот, что у Коваля.

— Что это значит? — спросил Гончар.

— Это значит, — медленно сказал Северин, — что оно ведёт учёт. Каждое убийство — новый знак. Как будто оно отмечает... — он замолчал, — отмечает, сколько взяло. Или кого взяло.

Он выпрямился. Посмотрел на лиман, на тёмную воду, на камыш.

— Оно не одно, — сказал он. — Если бы оно было одно, оно не оставило бы второго тела так близко к первому. Оно бы ушло, спряталось, выждало. А тут — четыре дня, и снова. Это не осторожность. Это... — он подыскивал слово, — это азарт. Оно вошло во вкус.

— И что нам делать? — спросил Гончар.

Северин посмотрел на него. В темноте глаза капитана казались чёрными.

— Нам, лейтенант, делать нечего. Мы — добыча. Теперь нам нужно понять, как стать охотниками.

Он достал папиросу, закурил, глядя на лиман.

Где-то там, в темноте, среди камыша, среди гнилой воды, среди островов, где топкое дно, — оно смотрело на них.

Северин чувствовал этот взгляд. Не спиной — всем телом, как чувствуют опасность звери.

«Оно вернётся, — подумал он. — Оно уже здесь».

Он не обернулся. Но рука сама легла на кобуру.

ГЛАВА 3. СКАЛЬПЕЛЬ И ПРОТОКОЛ

Труп — это протокол, написанный кровью.

1

Тамара Львовна Штерн не любила слова «страшно».

Восемнадцать лет судебно-медицинской практики научили её одному: страх — это роскошь, которую эксперт не может себе позволить. Когда перед тобой на столе лежит человек, которого больше нет, когда его тело — единственный документ, который остался от его жизни, ты не имеешь права бояться. Ты имеешь право только читать. Внимательно. До последней буквы.

Но этой ночью, в четырнадцать ноль-ноль... нет, в два часа ночи, в маленькой лаборатории Темрюкской больницы, куда она привезла пробы с Ахтанизовского, Тамара Львовна поймала себя на том, что впервые за долгие годы ей не хочется открывать конверт.

Конверт был простой, бумажный, из-под рентгеновских снимков. Внутри — предмет, который она извлекла из позвоночника второго тела: небольшой осколок, застрявший между третьим и четвёртым позвонками. Крошечный, не больше ногтя. Тёмный, с блестящим краем.

Она высыпала его на ладонь.

Осколок был лёгкий. Слишком лёгкий для металла. Слишком твёрдый для кости. На краю — ровный срез, как у стекла. И на нём, под лупой, — узор.

Не насечки. Не царапины. Узор — микроскопический, в виде тончайших линий, расходящихся от центра, как прожилки листа. Под лупой он казался почти живым: линии изгибались, переплетались, уходили в глубь материала.

— Что ты такое? — спросила Тамара Львовна вслух.

Осколок молчал. Осколки не говорят.

Она положила его в чашку Петри, накрыла, убрала в сейф. Потом села за стол, включила настольную лампу, раскрыла толстую тетрадь в клеточку — свою, личную, куда записывала всё, что не могло войти в официальные протоколы.

«15.06.1980, 02:10. Второе тело (Ахтанизовский лиман, Седов Т.И., 41 год, рыбак, х. Чёрный Ерик). Осмотр в 23:40 того же дня. Картина идентична первому случаю: кожный покров удалён полностью (от лодыжек до макушки), края ровные, оплавленные, без следов механического воздействия. Полость грудная и брюшная — пустые, стенки чистые. Череп и первые два шейных позвонка отсутствуют. Позвоночник извлечён целиком, уложен на груди. На кости — знаки: четыре точки в ряд, дуга, два косых штриха. Рисунок ОТЛИЧАЕТСЯ от первого случая (три борозды + косой штрих). Вывод: рисунок на кости — не случайность. Это система. Каждое убийство — новая метка. Либо учёт добычи, либо... иероглифическое письмо, которое я пока не умею читать. ВНИМАНИЕ: в позвонках второго тела найден инородный предмет (осколок). Материал не определён. Не металл, не кость, не пластик. Плотный, лёгкий, с микроузором. Похоже на... отколовшийся фрагмент какого-то инструмента или устройства. Если это инструмент — то инструмент, который оставил след в КОСТИ. Который режет кость, как бумагу, и при этом сам крошится. Кто это делает - я не знаю. Но теперь у меня есть вещественное доказательство того, что это «кто-то» использует технологию, которой у нас нет. Т.Ш.»

Она перечитала запись. Подчеркнула последнюю строчку. Закрыла тетрадь.

За окном занимался рассвет. Серый, мутный, с лимана тянуло сыростью.

Тамара Львовна вздохнула, потёрла глаза, встала. Впереди был долгий день: нужно было оформить официальное заключение по второму телу, вернуться в Краснодар, доложить начальству, успеть на вечернюю электричку...

Но вместо этого она села обратно. Достала осколок. Положила на ладонь. И долго смотрела на него, на странный микроузор, на ровный срез, на лёгкость, которую не могла объяснить.

— Ты не отсюда, — сказала она тихо. — Я не знаю, откуда ты, но ты не отсюда.

Осколок лежал на ладони, тёмный, тёплый — от её тепла он нагрелся, и это было странно, потому что ни металл, ни кость, ни пластик не нагреваются так быстро и так ровно.

Тамара Львовна положила его обратно в сейф. Закрыла. Повернула ключ.

И выбросила мысль о том, что осколок, кажется, слегка — самую чуточку, на миллиметр — повернулся на ладони, когда она на него смотрела.

Выбросила. Но до конца не выбросила.

2

В Краснодар она вернулась к полудню.

Краевое бюро судебно-медицинской экспертизы размещалось на улице Седина, в старом здании, где пахло воском, бумагой и той особенной медицинской тишиной, которая отличает учреждения, привыкшие к смерти. Кабинет начальника бюро — заслуженного врача РСФСР профессора Викентия Павловича Ястребова — находился на втором этаже, с высокими окнами, выходящими во двор с чахлым тополем.

Ястребов был стар, сух, носил очки с толстыми линзами и галстук, который не менял с юбилея Победы. К Тамаре Львовне он относился с уважением, которое в ведомственном мире встречается редко: уважением профессионала к профессионалу.

— Ну, — сказал он, когда она вошла, — что там у тебя за чудеса из Темрюка?

Тамара Львовна положила на стол папку. Сверху — фотографии. Отдельно — конверт с осколком.

— Викентий Павлович, — сказала она, — я не знаю, как это объяснить. Поэтому я просто покажу.

Она разложила фотографии: первое тело, второе тело, крупные планы краёв кожи, позвонков, насечек.

Ястребов смотрел долго. Потом взял лупу, посмотрел на фотографии ещё раз. Потом открыл конверт, высыпал осколок на ладонь и долго вертел его, рассматривая на свет.

— Металл? — спросил он.

— Нет.

— Керамика?

— Нет.

— Кость?

— Нет.

Ястребов положил осколок обратно. Снял очки. Потёр переносицу.

— Тамара Львовна, — сказал он тихо, — я видел многое. Я видел, как умирают от ножа, от пули, от болезни, от старости. Я видел тела, изуродованные так, что их не могли опознать матери. Но такого... — он кивнул на фотографии, — такого я не видел никогда. Это не человеческая работа. Это даже не звериная работа. Это...

Он замолчал. Посмотрел на неё.

— Вы понимаете, что, если я подпишу это заключение в таком виде, — он постучал пальцем по фотографиям, — нашему ведомству придётся отвечать на вопросы, на которые у нас нет ответов?

— Понимаю.

— И вы понимаете, что если я НЕ подпишу — я совершу должностное преступление, потому что скрою факт, имеющий значение для расследования?

— Понимаю.

Ястребов долго смотрел на неё. Потом взял ручку, развернул бланк заключения и написал:

«Смерть наступила в результате повреждений, несовместимых с жизнью. Характер повреждений требует углублённого исследования. Данные осмотра прилагаются.»

— Так, — сказал он. — Официально. Для протокола. А для себя, Тамара Львовна, я скажу вам другое: будьте осторожны. Тот, кто это сделал, — он не человек. И он, судя по всему, не один. Если эта тварь выйдет на вас — зовите. Я стар, но винтовку ещё держу.

Тамара Львовна взяла папку. Улыбнулась — первый раз за сутки.

— Спасибо, Викентий Павлович.

— Не за что. — Он посмотрел на осколок. — Этот... предмет. Вы его куда?

— Пока у меня. Потом — в специальное хранилище для вещдоков. Если доживёт.

— Доживёт, — сказал Ястребов. — Такие, как этот осколок, доживают до всего.

Он проводил её взглядом до двери. Когда она вышла, взял телефонную трубку.

— Соедините меня с первым отделом управления КГБ по краю, — сказал он в трубку. — Есть материалы, которые следует передать. По линии... — он помолчал, — по линии особой важности.

Тамара Львовна ещё не знала, что уже через несколько часов её имя окажется в папке, которую читают совсем другие люди. Люди, которые не носят белых халатов и которым не нужны протоколы вскрытий, чтобы принимать решения.