Пятая жертва

— Мы уже говорили об этом.

— Тогда речь шла о фотографии. Теперь они нашли часы.

На другом конце ненадолго замолчали.

— Какие?

— Не надо. Ты знаешь, о чём я.

— Хенрик, ты не можешь звонить каждый раз, когда полиция задаёт вопрос.

Даль посмотрел на запись, лежавшую перед ним.

— Я больше не собираюсь отвечать за это один.

Собеседник что-то сказал тихо. Даль не перебил, хотя слова явно ему не понравились.

— Я слышал тебя. Встретимся лично.

Он отключил вызов и положил первые два листа обратно в папку. Записка осталась на столе. Шесть слов, которые он когда-то счёл достаточной инструкцией:

«Часы должны появиться после второго осмотра».

Даль прочитал их ещё раз. В тексте не было имени того, кто должен был это сделать. Не было объяснения, почему записку сохранили. Он сложил бумагу по прежнему сгибу, но в папку не вернул. Утром он решит, куда её убрать. Сейчас не хотелось снова поворачивать ключ в замке.

· · ·

Утром Ингрид получила сообщение от Юнаса ещё до того, как успела снять плащ.

«Есть подтверждение по журналу лаборатории. Часы Вика действительно зарегистрированы до времени, указанного в протоколе обнаружения. Проверяем оригиналы и возможные исправления».

Элиас вошёл в кабинет с двумя бумажными стаканами кофе. Ингрид протянула ему телефон, не объясняя ничего заранее. Он прочёл сообщение и поставил один стакан на свободный край стола.

— Нам нужно установить, кто фактически доставил часы, — сказал он.

— По старым бумагам — Рууд. Но это пока запись, которую надо сверить.

— Кто принял предмет. Когда отметку внесли в журнал. И почему протокол обнаружения показывает другое время.

— Ты уже думаешь, что его подбросили?

— Думаю, что порядок событий нельзя восстановить по одной копии документа. Если Рууд ошибся, это надо установить. Если запись переписали позже — тоже.

Ингрид открыла папку с делом Вика и нашла лист, который накануне отложила в сторону. Пятнадцать лет назад часы с инициалами «J. V.» стали одним из предметов, связанных с обвинением. Теперь сами записи о них могли оказаться не менее важными, чем металл и ремешок.

— Поедем к Йонасу, — сказала она. — Пусть расскажет, когда и где потерял свои часы. С самого начала. Без наших версий.

Элиас кивнул и придвинул к себе лист с двумя отметками времени. Между ними оставался промежуток, который не могли объяснить ни часы, ни подпись под протоколом. Он запомнил место расхождения, прежде чем отложить бумагу. Теперь им предстоял разговор с Йонасом — без подсказанного ответа.

Глава 6. Человек после тюрьмы

Через три недели после освобождения Йонас Вик купил на вокзале часы за сто девяносто крон. В отделе электроники было людно; за его спиной мальчик упрашивал мать купить наушники, кассирша жевала жвачку и спрашивала, нужен ли чек. Йонас долго выбирал между двумя одинаковыми пластиковыми корпусами, хотя разница заключалась лишь в цвете кнопок. Ему казалось неприличным занимать столько чужого времени из-за дешёвой вещи.

В тюрьме у него не было часов. Утро начиналось, когда открывали двери, обед — когда приносили тележку, а вечер определялся звуком ключей в коридоре. Сначала он считал дни. Потом перестал: считать оказалось легче, чем ждать ответа на вопрос, зачем отбывать срок за смерть человека, которого он не убивал.

На свободе отсутствие распорядка оказалось не подарком, а отдельной работой. В понедельник Йонас пришёл в муниципальную контору за полчаса до открытия и простоял под дождём, не заметив таблички с часами приёма. В среду забыл, что назначенную встречу можно перенести обычным звонком. Он по-прежнему спрашивал разрешения там, где достаточно было сказать о своём намерении.

Новые часы были нужны прежде всего ради дня недели. В тюрьме вторник отличался от четверга без всякого календаря, а здесь каждая суббота внезапно становилась похожа на вторник. Йонас несколько раз просыпался до рассвета, одевался и только потом понимал, что никто не ждёт его на проверке.

Теперь часы лежали на кухонном столе, рядом с надорванной упаковкой батареек, купленных не того размера. Экран погас вчера. Йонас мог бы сходить в магазин, но пока оставил всё как есть. Из окна виднелись мастерская внизу, остановка и полоса парковочных мест, на которой машины менялись в течение дня. За пятнадцать лет он привык наблюдать, как люди уходят, а теперь наблюдал, как они приезжают.

Серый «Вольво» остановился у мастерской чуть в стороне от подъёмника. Из него вышли мужчина и женщина. Женщина подняла голову, сверяясь с номером дома; мужчина отступил с проезда, пропуская автомобиль клиента.

Йонас узнал обоих. Элиас Виртанен и Ингрид Мёэн.

Первым побуждением было отойти от окна и выключить свет, хотя утро стояло светлое. Он знал, что полиция уже не может войти в его квартиру так, как приходила за ним пятнадцать лет назад. Всё же тело отреагировало раньше рассудка: плечи собрались, пальцы стиснули край занавески.

На кухне лежали две тарелки. Йонас убрал одну в шкаф, потом вернул на стол. Сын вчера действительно приходил. Не было смысла устраивать комнату так, будто в ней никто, кроме хозяина, никогда не бывал.

Он открыл дверь до того, как Ингрид нажала звонок.

— Вы рано, — сказал он.

— Мы не договаривались о времени, — ответила она. — Если неудобно, можем приехать позже.

Йонас посмотрел на стоящего за ней Элиаса. Тот держал в руках тонкую папку, а не диктофон или пакет для изъятого.

— В прошлый раз вы тоже сказали, что не будете возвращаться к моей виновности.

— И не будем, — сказала Ингрид. — Сегодня вопрос о часах.

— Я уже рассказал всё про часы.

— У нас появились два документа, которые противоречат друг другу. Хотим понять, что именно вы помните, а не подогнать ваш рассказ под них.

Он помедлил, пропуская мимо себя людей, которые могли снова потребовать от него объяснений. На этот раз выбор открыть дверь всё-таки принадлежал ему.

— Проходите. Обувь можно не снимать. Пол ещё не мыл.

В квартире пахло хлебом, который Йонас купил по дороге из магазина. На газетном листе подрезали сыр. Рядом лежала раскрытая страница с фотографией Эвы Нюгорд; увидев взгляд Элиаса, Йонас перевернул газету. Не из вежливости. Ему хватило собственного лица в старых вырезках.

Ингрид села у стола. Элиас выбрал стул напротив окна, так что солнечный свет не падал Йонасу в глаза. Папка открылась на копиях двух листов, но следователь не стал сразу разворачивать их к хозяину.

— В журнале лабораторной регистрации стоит одно время поступления часов с вашими инициалами. В протоколе обнаружения — другое, более позднее, — сказала Ингрид. — Мы выясняем, кто, когда и на каком основании внёс эти записи.

Йонас отвёл взгляд от бумаг.

— Вы хотите сказать, что часы кто-то принёс заранее?

— Это один из вариантов. Есть и другие: ошибка записи, позднее оформление протокола, исправление времени. Пока мы не установили порядок действий, делать вывод нельзя.

— Пятнадцать лет вы объясняли мне, что всё записано правильно. Теперь всё вдруг может быть ошибкой.

— Понимаю, почему это звучит издевательски, — сказала Ингрид.

— Нет, — перебил он. — Не понимаете. В суде из-за этих часов люди переставали меня слушать. Им не нужны были остальные слова.

В мастерской внизу ударили железом по железу. Йонас не вздрогнул, но быстро повернул голову, будто ждал продолжения звука. Элиас заметил его движение и ничего не сказал.

— Я не прошу вас снова доказывать, что вы невиновны, — сказал он. — Нам нужны проверяемые обстоятельства пропажи. Те, которые существовали независимо от судебного дела.

— Вы тоже не верите, что их подбросили?

— Я допускаю такую возможность. Но если мы назовём её установленным фактом раньше времени, любой адвокат разобьёт этот вывод на первом же вопросе. А ошибка снова ударит по вам.

Йонас усмехнулся без удовольствия.

— Разумно. Наверное, именно это я должен был услышать пятнадцать лет назад.

Элиас выдержал паузу, не пытаясь оправдывать чужую работу.

— Можем начать с места, где часы пропали?

Йонас принёс из кухни стакан воды, хотя никто не просил. Выпил половину стоя, поставил его слишком близко к краю стола и придвинул обратно.

— На работе. Мастерская под домом. Я снимал часы, когда лез к двигателю. Ремешок цеплялся за кромку, а запястье всё время пачкалось маслом. Положил на верстак, рядом с ящиком для инструментов.

— В тот день вы их больше не надевали?

— Нет. После работы вернулся, часов не было.

— Сколько дней оставалось до смерти Кристин?

— Несколько. Я всегда говорил: до. Точную дату тогда не записал.

— Кто был в мастерской?

— Оле, хозяин. Два механика. Стажёр ещё. Клиенты приходили и уходили. Дверь летом стояла открытой, если не работал компрессор.

— Стажёра помните по имени?

— Матс Хольм. Племянник Оле. С тех пор не видел.

Ингрид повторила имя и попросила уточнить, кто помогал искать пропажу.

— Матс, — сказал Йонас. — Заглянул под верстак, вытащил ящик с тряпками. Мы даже сливную решётку проверили. Тогда я ругался из-за часов. Сейчас смешно вспоминать.

Он отставил стакан.

— Нет, не смешно. Всё время думаю, что должен был в тот день оставить их дома. Или сообщить о пропаже. Или купить новые. Найти один правильный поступок, после которого ничего бы не случилось.

— Вы не могли знать, что случится, — произнесла Ингрид.

— А кто-то, возможно, знал. Вот это вы и пытаетесь проверить?

Она не стала отвечать за результат, которого ещё не было.

Элиас спросил, говорил ли Йонас о пропаже Томасу Рууду при первом допросе.

— Сказал сразу. Он спросил, где часы, и я ответил, что потерял в мастерской.

— Он показывал вам фотографию предмета?

— Нет. Я бы запомнил.

— А гравировку упоминал?

Йонас прижал язык к внутренней стороне щеки, возвращаясь мысленно в комнату с серым столом и плохо закрывавшимся окном. За годы он видел её столько раз во сне, что уже не был уверен, какие мелочи там были в действительности.

— Кажется, да. Спросил, мои ли инициалы на задней крышке.

Элиас не спешил записывать. Ингрид подала Йонасу распечатку страницы стенограммы.

— Здесь есть ваши слова о пропаже. О том, что Рууд назвал инициалы раньше предъявления, записи нет.

Йонас прочёл отрывок, двигая лист поближе к свету. Потом вернул его.

— На суде я пытался объяснить, что он уже всё знал.

— Вы уверены, что говорили именно о гравировке? — уточнила Ингрид.

Долгое время Йонас смотрел на белое поле внизу страницы.

— Нет. Уверен только, что он расспрашивал о часах. Я тогда ещё надеялся, что их найдут в мастерской. Может, инициалы появились в памяти позже, когда мне сотни раз показывали ту фотографию.

— Мы так и запишем, — сказал Элиас. — Что вы допускаете смешение воспоминаний.

— Прокуратура обрадуется.

— Нам важно получить точный рассказ, а не удобный.

Йонас выпрямился. Он не благодарил: слишком часто за доброжелательными словами следовали вопросы, ответы на которые уже считались неправильными.

Ингрид закрыла папку и спросила, получал ли Йонас после освобождения угрозы или необычные звонки.

— Журналисты до сих пор звонят. Одни спрашивают, каково мне начинать новую жизнь, другие уверены, что я должен признаться и оставить семью Кристин в покое. Писали незнакомые люди, будто знают меня лучше сына.

— А участники старого дела? Кто-нибудь связывался?

— Не называли себя.

Он встал за водой, снова остановился у кухонного стола. Там стояла тарелка с половиной бутерброда, хлеб по краю подсох.

— Вчера сын приходил, — сказал он неожиданно. — Пытались поужинать. Он спросил, почему я всё время возвращаюсь к Кристин.

Ингрид не открывала блокнот.

— Что вы ответили?

— Что для него прошло пятнадцать лет, а для меня в каком-то смысле ничего не прошло. Он был мальчишкой, когда меня увезли. Теперь разговаривает со мной так, будто я не умею оплачивать счета и пользоваться автобусом. И бывает прав.

— Ссора из-за расследования?

— Из-за того, что он хочет отца, которого можно пригласить в гости, а не человека, которого журналисты ждут у подъезда. Он ушёл, пока чайник кипел. Бутерброд остался.

Йонас взял со стола тарелку, но не убрал. Снизу донёсся визг пневматического ключа. Он резко обернулся к двери, затем увидел в руках посуду и коротко выдохнул.

— На свободе никто не запрещает мне выйти на улицу, — сказал он. — Только я иногда выбираю остаться дома.

Ингрид спросила, не удобнее ли сделать перерыв. Йонас отрицательно качнул головой.

— Несколько недель назад звонила женщина. Номер не определился. Я сказал, что больше не разговариваю с журналистами, а она спросила, помню ли Кристин.

Элиас снова взял ручку.

— Она назвала себя?

— Нет. Я ответил, что помню. Тогда она сказала: «Вы должны помнить и то, что она боялась». И отключилась.

— Дословно?

— Эту фразу помню хорошо. Она меня разозлила. Будто я обязан был знать всё, что чувствовала Кристин, когда мне самому никто ничего не говорил.

— Вы сохранили сведения о вызове?

— В телефоне, наверное. Я почти не умею с ним обращаться.

— Мы можем объяснить, как сохранить запись в журнале вызовов и передать её для проверки, — сказала Ингрид. — Без вашего разрешения ничего из телефона сейчас брать не будем.

Йонас достал аппарат из ящика с письмами и чеками. Экран был в трещине от падения, которое он не мог вспомнить. Когда Ингрид показала, где искать историю звонков, он проследил за её пальцем так внимательно, будто учился чему-то более сложному, чем простое движение по экрану.

Перед уходом Элиас попросил разрешения спуститься в мастерскую. Йонас указал на дверь под навесом.

— Если Оле до сих пор ведёт журналы, спросите про них. Тогда он всё записывал. Мне казалось, у него в бумагах даже время, когда лампа над верстаком перегорала, можно было найти.

— Вы сами не хотите пойти с нами? — спросила Ингрид.

— Пока нет. Там меня когда-то все знали другим человеком.

Он проводил их до порога. Когда дверь закрылась, Йонас не сразу вернулся в комнату. Прислушался к шагам на лестнице, дождался, пока хлопнет наружная дверь. Только потом поставил на кухонный стол вторую тарелку — ту, которую утром едва не спрятал.

· · ·

Автомастерская занимала первый этаж и половину двора. Под навесом стоял разобранный двигатель, рядом сушились на солнце тряпки, чёрные от масла. Внутри шумела вытяжка. Оле Хольм, коренастый седой мужчина с мелкими порезами на пальцах, только что вылез из-под поднятой машины и щурился, пытаясь рассмотреть удостоверение Ингрид на свету.

— Йонас наверху? — спросил он прежде, чем они успели объяснить цель визита.

— Дома. Мы с ним разговаривали, — сказала она.

— Как держится?

— Об этом лучше спросить его самого. Нам нужны сведения о пропаже часов в августе девяносто восьмого.

Оле повесил тряпку на металлический край стола. Сначала посмотрел на Ингрид, потом на Элиаса. В помещении работали ещё двое механиков; хозяин кивнул им, и один убавил громкость радио.

— Я помню часы. Простые, с чёрным ремешком, — сказал Оле. — Йонас каждый день снимал их перед работой. Когда пропали, мы решили, что они завалились за ящики.

— Он говорил, что положил их на верстак, — уточнил Элиас.

— Так и было. Я сам видел, как он там копался. Только не знаю, видел ли часы после того, как он их снял. Это разные вещи.

Ингрид отметила оговорку. Оле говорил с той осторожностью, которая появляется не от страха перед полицией, а от желания не повторить старую ошибку.

— В поисках участвовал Матс Хольм?

— Племянник. Стажировался у нас летом. Сейчас в Ставангере, на грузовых машинах.

— У вас остался его адрес или телефон?

— Могу найти через сестру. Поговорю с ней сегодня.

— Нам нужно связаться с ним самостоятельно, — сказала Ингрид. — И оформить его показания без подсказок о нашей версии.

Оле кивнул.

— У Йонаса всегда была привычка класть инструменты точно на место. В тот день он все полки перебрал. Злился на себя, потому что считал, что сам куда-то переложил часы. Потом пришёл разговор о Кристин, а ещё позже — полиция. Всё смешалось.

— Можете назвать дату пропажи?

— День — нет. До смерти девушки, это помню. У меня был журнал заказов, может, по машинам удастся восстановить. Но сначала нужно найти его в старом шкафу. После ремонта мы часть коробок вывезли на склад.

— Не перебирайте записи ради нас, — сказал Элиас. — Лучше сообщите, где они лежат. Если понадобится изъятие или осмотр, оформим отдельно, чтобы порядок хранения был понятен.

— Вы боитесь, что я лист испорчу?

— Боюсь, что мы через месяц не сумеем объяснить, откуда взяли нужную дату.

Оле долго смотрел на него, а потом неожиданно усмехнулся.

— Вот с этим у ваших коллег в прошлый раз было хуже.

Ингрид спросила, обращалась ли к нему полиция в 1998 году.

— Приходили. Один записывал, другой стоял возле двери. Я рассказывал, что часы искали ещё до убийства. Не помню, кто именно спрашивал. Рууд мог быть, но утверждать не стану.

— На суд вас приглашали?

— Нет. Сначала думал, ещё позовут. Потом услышал приговор по радио.

Оле прислонился бедром к верстаку. На рабочей поверхности проступили старые круги от жестяных банок; возле тисков по-прежнему лежала деревянная подкладка, которую он сделал ещё до ремонта.

— Часы тогда никто не считал дорогими, — добавил он. — Но если Йонас потерял их до смерти Кристин, почему они потом оказались в материалах следствия? Это меня больше всего мучило.

— Этот вопрос остаётся открытым, — ответила Ингрид. — И важно, чтобы вы не меняли воспоминание, пытаясь на него ответить.

Когда они вышли, над двором стоял горячий воздух, от прогретого асфальта пахло пылью. В переулке грузовик пытался развернуться между припаркованными машинами. Ингрид остановилась возле «Вольво», не торопясь садиться за руль.

— Уже два свидетеля говорят, что часы пропали до гибели Кристин, — сказала она.

— Два рассказа спустя пятнадцать лет. Если журнал сохранился, появится возможность проверить дату независимо.

— Ты совершенно не умеешь радоваться хорошим новостям.

— Умею. Просто пока это направление, а не результат.

Ингрид открыла дверь, но не села.

— Йонас вздрогнул от инструмента. Как будто снова оказался в комнате, из которой нельзя выйти.

Элиас посмотрел на окна над мастерской. На одном висела выцветшая занавеска, на другом стояла цветочная банка без растения.

— Не будем объяснять за него то, что он сам не сказал, — ответил он. — Пятнадцать лет заключения не сделали его удобным свидетелем. И не должны.

— Ты прав. Я просто думаю о его сыне. О том, сколько у них осталось незнакомых друг другу лет.

Элиас ничего не ответил. Когда машина отъехала, Оле вышел под навес и вернулся к двигателю. Для него рабочий день продолжался, как продолжался в августе девяносто восьмого. Тот день всё ещё нельзя было вернуть, но можно было найти оставшуюся от него бумагу.

· · ·

В управлении Нора ждала их с распечатками старых газет. На экране её компьютера одна за другой открывались страницы, пожелтевшие при сканировании по краям.

— Пятого мужчину на фотографии я пока не установила, — сказала она. — Сравнила с архивами прессы и документами старого дела. Ни одно совпадение не выдержало проверки.

— Значит, оставляем без имени, — сказала Ингрид.

— Зато нашла публикацию Лив Берге. Она вышла за неделю до смерти Кристин Фосс.

Нора передала им распечатку. В статье говорилось о жалобах на сотрудников частного молодёжного центра, получавшего муниципальное финансирование. Имена заявителей редакция не раскрывала. Под фотографией здания значилась дата, но о Кристин там прямо не говорилось.

— Лив рассказывала, что Кристин хотела сообщить ей о злоупотреблениях со стороны взрослого, — напомнила Ингрид.

— Это может быть тот же центр, — сказала Нора. — А может, и нет. Пока совпадают время и тема публикации.

Элиас попросил показать сведения об учреждении. Центр закрыли в начале двухтысячных, по сообщениям тогдашней прессы — после выявления финансовых нарушений. В сохранившемся списке попечительского совета стояла фамилия Акселя Брандта.

Ингрид взяла распечатку ближе к свету.

— Мы знали о его интересе к старому расследованию. Но членство в совете само по себе не делает его тем человеком, которого боялась Кристин.

— Зато объясняет, почему его документы могут понадобиться следствию, — сказал Элиас.

— Я запросила материалы о финансировании и закрытии центра, — добавила Нора. — Отдельно попрошу сведения о жалобах. Если часть архива закрыта для доступа, нужно выяснить законное основание получения, а не обходить ограничения.

Элиас посмотрел на фотографию Кристин, прикреплённую к доске. На снимке она была молодой женщиной в обычном летнем платье; ничего в лице не объясняло, почему её имя пятнадцать лет произносили вместе с именем обвиняемого мужчины. Между газетной статьёй и убийством пока оставался промежуток, заполненный предположениями.

— Найдите, кто в тот год отвечал за рассмотрение жалоб, — попросил он. — И кому Лив могла передать информацию от источника. Не сам источник, если она не согласится говорить, а движение документов.

— Хорошо, — сказала Нора. — Ещё выясню, сохранился ли журнал мастерской Оле. Два разных архива, но оба могут дать нам даты, которых сейчас не хватает.

· · ·

Под вечер в маленькой комнате для совещаний остались Элиас и Ингрид. С улицы доносились гудки машин; кто-то в соседнем кабинете долго ругался с принтером, пока тот не выплюнул пачку пустых листов. На столе рядом с остывшим кофе лежали увеличенные фотографии двух часов.

Элиас положил изображение часов Йонаса Вика слева, Томаса Рууда — справа.

— Напомним себе, что это два предмета, — сказал он. — И два разных вопроса.

Ингрид посмотрела на задние крышки.

— У часов Вика инициалы «J. V.». Те самые, которые позже фигурировали в деле. А на часах Рууда — дата двенадцатого августа девяносто восьмого.

— Четыре дня после смерти Кристин.

— И день, который указан в протоколе обнаружения часов Вика, — добавила она. — Но не доказательство того, что вещи связаны.

Элиас развернул лист с предварительным описанием специалиста.

— На крышке часов Рууда гравировка частично проходит по старой царапине. Специалист предполагает, что надпись появилась после того, как вещью уже пользовались. Окончательного заключения пока нет.

— Значит, дата не обязательно была нанесена при покупке.

— Да. Нам нужно установить, кто и когда мог сделать гравировку. Если сохранился продавец или мастер, это будет проверяемее любой догадки.

Ингрид провела ногтем по краю распечатки, не касаясь самого изображения.

— Рууд сохранил дату, связанную с находкой часов, которая обернулась обвинением. Зачем?

— Мы можем придумать полдюжины объяснений. Подарок, личный знак, попытка помнить, попытка забыть. Ни одно пока не подтверждено.

— А ты всё-таки думаешь, что для него это был день, когда что-то изменилось.

— Думаю. Но написать это в протоколе не могу.

Ингрид слабо улыбнулась. В последние дни ей всё чаще приходилось отличать то, во что она верила, от того, что могла отстаивать перед другим следователем. Элиас не делал эту работу приятнее, зато и не позволял ей притворяться завершённой.

Они ещё раз составили перечень проверок: оригинальные лабораторные журналы, журнал мастерской, личность того, кто доставлял часы в 1998 году, происхождение второй гравировки и показания людей, присутствовавших при первом допросе Йонаса. Список не выглядел как близкая развязка. Скорее как работа на несколько следующих дней.