Пятая жертва

Арвид Норд

Пятая жертва

Пролог. Квартира на четвёртом этаже

Осло. 8 июля 2013 года.

Утреннюю газету Рагнхильд Эвенсен обычно забирала после чая. Так меньше приходилось нагибаться на пустой желудок: в семьдесят шесть лет даже такое движение иногда отзывалось болью в пояснице. Но в понедельник, восьмого июля, она вышла раньше. Чайник ещё остывал на плите, на блюдце лежала недоеденная булочка, а в прихожей пахло влажным картоном — ночью дождь забрался под оконный откос.

Будильник щёлкнул в шесть двадцать, уже после того, как она открыла глаза. Этот звук Рагнхильд берегла по привычке. Когда-то муж ворчал, что она заводит часы даже в выходные; теперь часы стояли на его половине тумбочки, а заводить их было некому, кроме неё. Одиннадцать лет — срок достаточный, чтобы перестать разговаривать с пустым креслом, но не для того, чтобы выбросить стоявшую возле него лампу.

За окном двора на Марквейен дворник вытаскивал из решётки водостока размокший пакет. Он потянул сильнее, пакет разорвался, и мужчина выругался. Влажный воздух с улицы пах липовыми листьями, мусорными баками и асфальтом, который за ночь так и не остыл до конца. Лето в Грюнерлёкке не обещало тишины: снизу уже доносились голоса, кто-то двигал велосипеды, а за стеной недолго работала кофемолка.

Дочь из Бергена накануне прислала сообщение о детях. Сын обещал позвонить в воскресенье, но не позвонил. Рагнхильд отметила это, не обидевшись. Если бы все люди делали то, что обещают, жизнь, вероятно, стала бы скучнее. По крайней мере, так она обычно говорила сыну, когда тот извинялся.

Она накинула лёгкий кардиган, сунула ноги в домашние туфли и вышла на лестничную площадку. Замок снова заел. Пришлось приподнять ручку и одновременно повернуть ключ, как учил покойный муж. К тому времени он уже плохо различал лица, но мог за полчаса объяснить, как устроена дверная защёлка.

Газета лежала у коврика, слегка отсыревшая по краю. Рагнхильд подняла её и только тогда увидела пятно у двери напротив.

Тёмная капля на серой плитке. Ещё одна — возле латунной цифры 12, там, где край двери почти касался порога. Между ними тянулась короткая полоска, неровная, словно кто-то провёл по полу мокрым пальцем.

Она сперва подумала о красном вине. Эва Нюгорд часто возвращалась с бумажными пакетами из магазина; бутылка могла разбиться, вытечь, а остатки — уйти под дверь. Но края пятен подсохли до бурого цвета, и в самой большой капле было что-то плотное, чего у вина не бывает. Рагнхильд присела, ухватившись за косяк собственной двери, и тотчас выпрямилась. Она уже знала, что не должна ничего трогать.

Соседку она знала около девяти лет. Знала — слово слишком сильное. Эва здоровалась первой, могла помочь с сумкой, но никогда не задерживалась обсудить погоду, хотя Рагнхильд предлагала. Худощавая женщина с быстрым шагом и неизменно аккуратной одеждой. В последние недели она заметно уставала. Однажды у лифта так долго не могла попасть ключом в скважину, что Рагнхильд спросила, не вызвать ли врача.

— Нет, спасибо. Просто трудный день.

— На работе?

Эва посмотрела на неё с неожиданной настороженностью, потом коротко кивнула.

— Да. На работе.

Вспоминать эту беседу сейчас оказалось неприятно: Рагнхильд поняла, что её забота тогда прозвучала как допрос. Она сложила газету пополам и постучала в дверь квартиры двенадцать.

— Эва? Это соседка.

Внутри не отозвались.

Она постучала ещё раз, уже не заботясь о том, слышат ли её на лестнице.

— Эва, откройте, пожалуйста. У вас там что-то пролилось.

Раздался короткий щелчок. Не шаг, не голос — что-то сухое, почти механическое. Рагнхильд повернула голову. Звук мог прийти от холодильника в соседней квартире, от старых труб, от двери на другом этаже. Она ждала, пока за дверью станет слышно хоть какое-нибудь движение, но услышала только, как снизу хлопнули входной дверью.

Тогда она вернулась к себе, положила газету на табурет и позвонила в полицию.

Оператор попросил объяснить, что она видит. Рагнхильд принялась описывать лестничную площадку, даже ширину плиток, и услышала, как её мягко остановили.

— Вы уверены, что это кровь?

— Нет. Именно поэтому и звоню.

Её попросили не приближаться к двери. Она согласилась, хотя уже успела приблизиться. После разговора обнаружила, что крепко держит телефон двумя руками. На кухне всё ещё пахло чаем, в котором давно растворился сахар.

Патруль приехал через четырнадцать минут. Первым поднялся молодой полицейский с коротко остриженными волосами; воротник форменной рубашки натёр ему шею. Второй присел возле пятен и сразу попросил Рагнхильд отойти за собственный порог.

— Когда вы видели госпожу Нюгорд?

— Вчера. Около четырёх. Она несла покупки.

— Одна?

— Я видела только её.

Полицейский посмотрел на неё поверх блокнота.

— То есть одна?

— Вы хотите, чтобы я сказала то, чего не видела?

Он опустил ручку.

— Нет. Извините.

Замок был закрыт. Свежих повреждений на двери не обнаружили. Пока вызывали специалиста для вскрытия, один из полицейских разговаривал с соседкой, другой следил, чтобы любопытные не выходили на площадку. Кто-то на третьем этаже спросил, не случилась ли протечка; ответа ему не дали.

Когда дверь открыли, наружу вышел застоявшийся квартирный воздух. Сладковатый запах срезанных цветов смешивался с кофе и слабой металлической нотой. Молодой патрульный вошёл первым. В прихожей лежали туфли, на крючке висела сумка, у зеркала стояла начатая бутылка воды. Он сделал ещё несколько шагов и остановился.

— Позови группу, — сказал он коллеге.

— Что с ней? — спросила Рагнхильд из-за своей двери.

Полицейский не стал изображать спокойствие, которого не было. Попросил её войти к себе и пообещал, что с ней поговорят.

— Скажите хотя бы, жива ли она.

Он задержался у открытого проёма. Потом тихо произнёс:

— Мне очень жаль.

· · ·

В гостиной Эвы Нюгорд стояли диван, низкий столик и зелёное кресло, обивка которого протёрлась на подлокотнике. На столике была раскрыта газета с перечёркнутым объявлением, возле ножки лежала хозяйская заколка для волос. Два высоких окна выходили во двор; с карниза после ночного дождя ещё срывались капли.

Ваза разбилась рядом с диваном. Вода растеклась по доскам, увлекая мелкие осколки. Под опрокинутым стулом лежали белые цветы, и один длинный стебель оказался прижат ножкой. Полиция сфотографировала их до того, как кто-либо попытался пройти через комнату.

Эва лежала на паркете. Ей было тридцать девять лет. Светлая блузка на груди потемнела от крови, брюки собрались складками у коленей. На шее виднелись повреждения, происхождение которых нельзя было определить с первого взгляда. Одна рука была вытянута вдоль тела, другая согнулась возле плеча. Патрульный проверил признаки жизни и сообщил результат коллегам; позже этот короткий осмотр требовалось восстановить по секундам и движениям.

На левой кисти не было безымянного пальца. Молодой полицейский заметил это лишь тогда, когда убрал руку от запястья. Он едва заметно отшатнулся и выругался себе под нос. Его напарник положил ладонь ему на плечо, не произнеся ничего. От этого прикосновения молодому стало только неловче.

На стене напротив окна был знак: пять отдельных вертикальных тёмно-красных линий. Четыре заканчивались примерно на одной высоте, пятая уходила ниже. Линии шли параллельно, не соприкасаясь; между ними оставались узкие полоски светлой стены. От третьей к плинтусу тянулся подсохший потёк. Знак находился на уровне, доступном взрослому человеку без подставки. Из дверного проёма его нельзя было не заметить.

Криминалисты установили штатив, зафиксировали комнату общим планом, отдельными кадрами сняли тело, положение мебели, осколки и стену. Каждому предмету предстояло получить номер. Пока у них не было ни серии убийств, ни послания, которое можно было прочесть, — только факты, часть которых ещё следовало проверить.

Кари Странд приехала незадолго до девяти. На лестнице её встретил сотрудник, протянувший бахилы и краткую сводку. Кари выслушала его, но вопросы задала уже у порога: кто входил, что трогали, в каком положении нашли тело. Снаружи она сняла мокрую куртку и передала коллеге, чтобы ничем не задеть предметы в квартире.

Возле Эвы она присела на корточки. Кари была опытным судебным медиком и давно перестала считать первые минуты осмотра временем для эффектных выводов. Она попросила увеличить свет, затем осмотрела кисти. На правой ладони — ссадина, под ногтями — частицы, требующие отдельного исследования. Левую руку фотографировали ещё раз, прежде чем к ней приблизились.

— Палец нашли?

— Поиск продолжается, — ответил следователь.

— Не формулируйте пока, когда он был отделён. И тем более не пишите, чем. Это мы установим, если будут основания.

Следователь сделал пометку.

— А время смерти?

— После осмотра назову рабочий интервал. Точность до минуты оставьте часам в коридоре.

Она говорила без раздражения. Ей и самой хотелось получить ответ, но желание было плохим основанием для заключения.

Кари поднялась и подошла к стене. Кто-то из следственной группы спросил, похож ли знак на ритуальный.

— Я не знаю, для чего он здесь, — ответила она. — Проверьте состав вещества и способ нанесения. Тогда будет о чём говорить.

— Образцы взяли после съёмки.

— Хорошо. Отметьте точные места отбора.

Кухня была тесной и неожиданно светлой. Над раковиной всё ещё горела лампа, хотя через окно хватало дневного света. На столе стояли две чашки: в одной оставался кофе, другая была почти пустой, с тёмным осадком. Третья чашка разбилась возле ножки стула. Пятно пролитой жидкости пахло чаем. Рядом с сахарницей лежали две ложки; на подоконнике сохли три чистых стакана.

— У хозяйки были гости? — спросил молодой следователь.

— Посуда не умеет давать показания, — сказала Кари, и он невольно усмехнулся.

Она показала, где следует сфотографировать каждую чашку до изъятия. Удобно было бы принять число чашек за число присутствовавших, но Кари знала, как часто людям приходится наливать себе чай второй раз.

На одном из осколков обнаружилась светлая крупинка. Криминалист заметил её под направленным светом. Кари попросила выделить фрагмент отдельно, не счищая частицу на месте.

— Штукатурка? — предположил следователь.

— Возможно. У лаборатории будет своё мнение.

Пока работали на кухне, по двору проехала машина с доставкой. Водитель несколько раз нажал на сигнал, не сумев разъехаться с велосипедистом. Звук проник через окно, и молодой следователь почти обрадовался ему: можно было на секунду вспомнить, что за пределами квартиры продолжается обычный понедельник.

В спальне Эвы пахло лавандовым средством для белья. На тумбочке были очки и часы; постель заправлена. В книге между страницами лежал автобусный билет, раскрыта она была на сто восемьдесят седьмой. Вещи снимали и описывали, не решая заранее, какие окажутся важными.

Письменный стол стоял у стены. В верхнем ящике нашли квитанции, конверты, фотографии и несколько медицинских документов. В нижнем — синюю папку, на корешке которой аккуратно было написано «1998». Следователь зафиксировал её положение и только после этого раскрыл.

Внутри лежали копии судебных материалов и газетные вырезки. На фотографии темноволосого молодого мужчину выводили из здания суда два полицейских. Подпись сообщала: «Йонас Вик признан виновным в убийстве Кристин Фосс». Ноябрь 1998 года.

На газетном поле шариковой ручкой были вписаны четыре слова: «Он не убивал её».

— Снимите оборот тоже, — попросил следователь, передавая вырезку криминалисту.

— Чей почерк?

— Пока неизвестно. И дата надписи тоже.

Папка была устроена с нарочитой аккуратностью: листы с номерами, даты, отдельные приложения. После страницы четырнадцать сразу шла семнадцатая. Следователь проверил корешок и прозрачные карманы обложки. Пятнадцатой и шестнадцатой не было.

Он не записал «вырваны». Только «отсутствуют в представленном комплекте». Между этими формулировками помещалось слишком много возможных историй.

Внизу книжного шкафа стоял старый фотоальбом. Между его страницами лежала карточка: две девушки у деревянного причала, низкие сосны, спокойная вода, хотя волосы одной из девушек трепал ветер. Светловолосая смеялась прямо в объектив. Темноволосая, старше её на вид, смотрела в сторону.

С обратной стороны синими чернилами: «Кристин и Сигне. Лето 1997». Позже кто-то тонко обвёл карандашом имя Кристин. Ни надпись, ни карандашный овал пока не объясняли, как фотография попала к Эве.

Ещё два листа обнаружились в лотке принтера. На первом, в правом верхнем углу, было напечатано: «Инспектору Элиасу Виртанену. Хельсинки, Финляндия».

Следователь присел к столу, чтобы не читать их на весу. Письмо было на английском. Без даты. Без подписи. Он начал с первой строки и, дочитав до конца, вернулся к середине.

«Уважаемый инспектор Виртанен.

Вы не знаете меня. Меня зовут Эва Нюгорд. Я работала с медицинскими материалами одного уголовного дела в Норвегии в 1998 году.

Я читала о вашей работе в Финляндии. Меня заинтересовало, как вы возвращались к свидетельствам, которые многие уже считали окончательными, и проверяли выводы, не доверяя одной только уверенности их авторов.

Я обращаюсь к вам, потому что больше не уверена, кому могу доверять здесь.

Пятнадцать лет назад я подписала документ, который не должна была подписывать.

Тогда мне сказали, что это формальность. Что результаты уже проверены. Что от меня требуется только подтвердить правильность оформления.

Я была молодой. Я боялась потерять работу.

Но страх не оправдывает того, что я сделала».

Следователь перевернул страницу. От ветра стукнула неплотно закрытая створка. Он попросил коллегу зафиксировать положение окна, прежде чем прикрыть её.

«Человек, которого осудили, не должен был оказаться в тюрьме.

Я сохранила материалы, которые могут это подтвердить. Не все они относятся непосредственно к медицинскому заключению.

Я хочу передать их лично.

Пожалуйста, не связывайтесь со мной через местное отделение полиции, пока мы не договоримся о безопасном способе передачи.

Я понимаю, насколько подозрительно звучит такая просьба.

Но один человек уже предупредил меня, что некоторые ошибки лучше не исправлять».

Дальше текста не было. Письмо обрывалось после последней точки; два белых листа оставались без конверта и адреса отправителя.

— В папке есть оригиналы? — спросил один из коллег.

— Пока вижу копии. Отдельно укажите это в перечне.

Они зафиксировали положение листов в лотке и приготовили их к изъятию. Ноутбук стоял закрытым на кухонном столе, подключённый к зарядному устройству. Специалист по цифровым доказательствам записал состояние устройства и подготовил его к исследованию. Возможно, в памяти обнаружится отправленный текст. Возможно — только черновик. Утверждать сейчас было рано.

Над верхней строкой письма следователь на секунду задержал карандаш. Имя финского инспектора никак не сочеталось у него с этой маленькой квартирой и чашкой, разбитой возле ножки стула. Он записал вопрос о том, отправлялось ли обращение, и положил листы в отдельный пакет.

· · ·

Рагнхильд не включала радио с тех пор, как полицейские увели её с площадки. Ей казалось неприличным слушать прогноз погоды, пока за стеной работают незнакомые люди, хотя она не могла объяснить, кому именно этим помешала бы. Чай остывал в чашке. Половина булочки лежала там же, где утром.

Женщина из следственной группы пришла ближе к полудню. На ней были тёмные брюки и лёгкая куртка, волосы собраны без особенной аккуратности; на запястье виднелась красная полоска от часов. Она показала удостоверение, спросила, можно ли сесть, и отказалась от кофе.

— Вчера около четырёх вы встретили госпожу Нюгорд?

— Да. С пакетами. Я сама шла из магазина, поэтому помню время.

— Вы разговаривали?

— Поздоровались. Она торопилась.

— Выглядала испуганной?

Рагнхильд попробовала повторить в памяти лицо соседки. Сумка сползала у той с плеча, и Эва пыталась подхватить её, не выпуская ключи. Больше ничего определённого.

— Не знаю. В последнее время она была нервной, но вчера я не разглядывала её как на фотографии.

Полицейская кивнула, хотя в блокноте Рагнхильд успела заметить слово «тревога», написанное прежде, чем она закончила ответ.

— Кто-нибудь приходил к Эве?

— Иногда. Здесь много квартир. Я не могу помнить каждого.

— Я спрашиваю не про каждого. Может, был кто-то необычный?

— А кто у вас считается необычным?

Женщина поджала губы, потом улыбнулась одним уголком рта.

— Вы правы. Спросила неправильно.

Рагнхильд потянулась к чашке, но чай давно стал холодным. Отставила её и вспомнила шаги. Она слышала их накануне вечером, после новостей; тяжёлые, размеренные. Человек поднялся на четвёртый этаж, остановился возле её двери и пошёл дальше.

— Вы его видели?

— Нет.

— Можете сказать, мужчина это был или женщина?

— По шагам? Нет, конечно.

— Когда он ушёл?

— Не знаю, ушёл ли. Я легла спать.

Полицейская записала. Потом спросила, почему Рагнхильд не сказала об этом патрульным.

— Ваш коллега спрашивал о криках и ссоре, — ответила старуха. — Он не спрашивал, кто ходил по лестнице. Если бы я начала перечислять все звуки, мы с ним до сих пор сидели бы здесь.

Женщина отложила ручку. Ей, кажется, было стыдно за вопрос, но она всё-таки задала следующий:

— Криков вы действительно не слышали?

— Нет. И телевизор у меня был включён. Запишите оба обстоятельства.

Под окном ударили крышкой контейнера. Рагнхильд вздрогнула, а потом рассердилась на себя за это. Она поправила салфетку на столе и произнесла:

— Эва вчера попросила меня об одной странной вещи.

— Какой?

— Сказала, что если кто-то станет спрашивать, давно ли она живёт здесь, мне нужно сказать правду. Именно так: «Скажите правду».

— Вы спросили, зачем?

— Разумеется. Я сказала, что мне нечего скрывать о соседях.

— И что она ответила?

Рагнхильд посмотрела на вторую чашку в шкафчике, оставшуюся со времён мужа. Почему-то именно сейчас ей стало важно, что она не выбросила её.

— Сказала, что устала от людей, которые заставляют её сомневаться в собственной памяти.

Полицейская повторила фразу вслух, сверяясь с записью. Рагнхильд попросила не менять ни слова.

— Я могу ошибиться в том, как она выглядела, — сказала она. — Но это я запомнила.

После ухода следовательницы она снова подошла к двери. В коридоре пахло моющим средством: кто-то пытался оттереть грязь, оставшуюся от полицейской обуви. За порогом соседней квартиры двигались люди в защитной одежде. Рагнхильд вернулась на кухню, так и не забрав газету с табурета.

· · ·

К полудню следственная группа закончила первичный осмотр. Тело отправили на судебно-медицинское исследование; квартиру подготовили к опечатыванию. В предварительном перечне изъятого насчитали сорок семь позиций. Туда вошли образцы со стены, три чашки и остатки жидкости, отдельный осколок, синяя папка, фотография, распечатка письма, электронные устройства и другие предметы. К каждому прилагались указания о месте обнаружения и упаковке.

Перед выходом криминалист снова поставил штатив в дверном проёме гостиной. Он хотел получить кадр именно с той точки, откуда знак впервые увидел патрульный. Сдвинул штатив на полшага в сторону, проверил прямоугольник стены на экране. Пять линий сразу оказывались в центре, хотя сбоку оставались сломанные цветы и мокрый паркет. Он сделал два снимка. Ему не требовалось решать, хотел ли кто-то привлечь внимание; достаточно было показать, что внимание действительно привлекало.

В половине третьего в управлении полиции Осло началось совещание.

Ингрид Мёэн пришла раньше остальных и успела просмотреть первичные фотографии. Ей было сорок восемь. За двадцать с лишним лет службы она привыкла, что самая громкая версия редко бывает самой полезной. На столе лежали снимки тела, кухни, двух листов письма и стены со знаком. У края — список вещей, которые ещё не успели доставить в лабораторию.

Юнас Эйде вошёл с бумажным стаканом кофе и блокнотом. Его рубашка помялась на спине после нескольких часов за рулём. Он сел напротив, потянулся за фотографией, но Ингрид придвинула её к себе.

— Сначала то, что мы знаем, — сказала она. — Не то, на что это похоже.

Юнас открыл блокнот.

— Эва Нюгорд, тридцать девять лет. Найдена в квартире сегодня утром. Вероятное убийство. Замок закрыт, явного взлома до вскрытия не отмечено. Точный интервал смерти пока не установлен.

— Палец?

— Не найден. Продолжают поиск.

— Не забудьте проверить, нет ли старых медицинских документов о повреждении кисти.

Он записал распоряжение. Ингрид выложила фотографию стены.

— Этот знак сделан так, чтобы его увидели сразу от входа.

— Думаешь, убийца хотел что-то сообщить?

— Возможно. Или хотел, чтобы мы слишком долго пытались его расшифровать.

— Разница невелика.

— Разница в том, будем ли мы сначала проверять людей или рисовать объяснения на доске.

Юнас кивнул, не став спорить. Ингрид заметила, что у него остался с вечера след от маркера на пальце, и подумала: вечером он, наверное, так и ушёл домой, не вымыв руки. У неё самой в сумке второй день лежало письмо из банка, которое она обещала разобрать.

— Что с распечаткой для финского инспектора?

— Адресована Элиасу Виртанену. Хельсинки. Эва ссылалась на его участие в одном давнем финском расследовании и просила о личной встрече. Отправку пока не подтвердили. Ноутбук изъяли.

— Что можем подтвердить о девяносто восьмом?

Юнас перевернул страницу.

— Кристин Фосс убили, Йонаса Вика осудили. Он недавно вышел на свободу. У Эвы хранилась копия вырезки о приговоре, поверх неё — надпись, что Вик невиновен. Из папки не хватает двух нумерованных листов.

— Само отсутствие не доказывает, что их забрали из этой квартиры.

— Я так и записал. В документах ещё есть ссылки на исследования, к которым могли привлекать финских специалистов. Подтверждения нет.

— Значит, отправляем запрос в архив и отдельно в Финляндию. Не смешиваем предположения с ответами.

Юнас раскрыл другую страницу.

— Среди фамилий по делу 1998 года есть Томас Рууд.

Ингрид подняла глаза.

— Бывший полицейский?

— Да. Уже не служит. Предположительно живёт в Осло.

— Найдите адрес. Предложите встретиться. Пока речь идёт о выяснении обстоятельств старого дела, а не об обвинении.

Она посмотрела на фотографию двух девушек у причала.

— Сигне Фосс. Сестра Кристин?

— Судя по старым материалам, да.

— Попросите Нору найти её контакт. И выясните, когда Эва получила снимок. Это может быть важно, а может оказаться чужой семейной фотографией.

Юнас допил кофе и посмотрел на знак.

— Если появится ещё один такой?..

— Пока у нас один. Работай с одним, — ответила Ингрид.

Он собрал бумаги и вышел. Ингрид осталась за столом. В кабинете негромко гудел кондиционер, за дверью кто-то обсуждал неисправный принтер. Она ещё раз изучила снимок стены. Четыре черты примерно одинаковые, пятая заметно длиннее. Сделала запись: «Виден от входа. Уточнить последовательность нанесения».

Телефон высветил сообщение от бывшего мужа: «В воскресенье будешь на семейном обеде?» Ингрид набрала «Конечно», стёрла и написала: «Не обещаю. Новое дело».

Ей не нравилось, что пришлось отвечать именно так. Но она не стала обещать того, чего не могла обеспечить. Затем открыла папку с фотографией Кристин и Сигне и попросила Нору позвонить, как только найдётся адрес сестры.