Пятая жертва

· · ·

В Хельсинки вечер держался над двором дольше, чем хотелось Элиасу Виртанену. В открытое кухонное окно доносились детские голоса, дребезжал автобус на повороте. Он стоял у подоконника с горшком в руках и вытряхивал из него мёртвые листья.

Растение продавщица когда-то назвала почти неубиваемым. Элиас купил его из-за этого слова и теперь испытывал неловкость: даже такое не удалось сохранить. На подоконнике остался круг засохшей земли. Он взял тряпку, но прежде чем успел вытереть след, позвонил телефон.

Софи.

— Ты дома?

— Если не считать моего участия в гибели одного комнатного растения, да.

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

— Только на вопросы, которые задают вместо приветствия.

Софи хмыкнула. В трубке слышался коридорный шум, затем хлопнула дверь, и её голос стал отчётливее.

— Из Осло пришёл запрос. Пока предварительный, но с нами хотят поговорить срочно.

— По какому делу?

— Убийство. Женщина по имени Эва Нюгорд.

Элиас поставил горшок возле раковины.

— Не знаю такого имени.

— У неё в квартире нашли распечатку письма тебе.

Он не стал отвечать сразу. На запястье осталось пятно от земли, которое пришлось стереть о край полотенца.

— Что в нём?

— Она изучала материалы дела 1998 года и сомневается в одном из выводов. В письме упоминает тебя и твою работу в Хельсинки, но не объясняет, откуда о ней узнала.

— На то старое расследование в Хельсинки?

— Да.

Он сел за стол. На его краю лежала папка, которую Элиас давно собирался убрать подальше от кухни. Дело закончилось, но некоторые записи так и оставались без убедительного ответа. От бумаги всегда трудно было отделить то, что установили, от того, чего хотели бы не помнить.

— Она отправила письмо?

— Пока неизвестно. Норвежцы нашли два распечатанных листа. Никаких сведений о доставке.

— Кем работала Нюгорд?

— В медицинской лаборатории. В девяносто восьмом участвовала в оформлении материалов по убийству Кристин Фосс. За него осудили Йонаса Вика.

— Есть связь с финскими экспертами?

— В старых документах упоминаются сравнительные исследования. Неизвестно, проводились ли они у нас. Я уже запросила архив.

Элиас потянулся за блокнотом, лежавшим под газетой, и записал два имени. Софи знала, что он делает: шелест листа дошёл до неё через телефон.

— Расследование ведёт Ингрид Мёэн, полиция Осло, — добавила она. — Пока спрашивают о возможных документах и твоей работе. Не о твоём участии в этом деле.

— Разумно.

— После этого слова ты обычно делаешь что-нибудь, чего никто не просил.

— Сегодня я ещё даже из квартиры не вышел.

— Тем более. Береги эту редкую традицию.

Он улыбнулся, но недолго. Перед глазами стояли слова «женщина убита» и два листа, которые та, по-видимому, так и не отправила.

— Посмотри отдельно приложения к материалам девяносто восьмого, — сказал он. — В тех делах иногда основное заключение лежит в одном архиве, а переписка — в другом.

— Уже попросила проверить.

Он услышал, как Софи перелистнула бумагу.

— Элиас, — сказала она спокойнее. — Я понимаю, почему ты зацепился за письмо. Но ты слышишь, что я сказала первым?

— Что её убили.

— Да. Не теряй женщину за документами.

Он посмотрел на горшок у раковины, на влажную землю, приставшую к ручке полотенца.

— Не потеряю. Позвони, когда будет ответ.

После разговора Элиас включил ноутбук. Ввёл в поиск «Кристин Фосс», потом «Йонас Вик». На экране появилась фотография молодой светловолосой женщины. Снимавший, похоже, поймал её в тот момент, когда она засмеялась. Элиас прочёл подпись под изображением, открыл следующий материал и перенёс чашку подальше от клавиатуры.

· · ·

В управлении Осло к вечеру опустели многие кабинеты. В коридоре пахло бумажной пылью и разогретым пластиком копировального аппарата. Ингрид закрыла папку с первыми материалами, надела лёгкое пальто и подошла к доске, которую Юнас успел поставить у стены.

На ней пока было немногое: Эва Нюгорд, Кристин Фосс, фотография знака и две девушки на причале. Ингрид передвинула снимки, чтобы они не перекрывали друг друга. Между именами осталось белое место, и она написала туда: «Почему Эва искала Виртанена?»

Она собиралась уходить, но заметила на одной фотографии перекошенный уголок. Поправила скрепку, затем записала ещё два вопроса: откуда у Эвы снимок 1997 года и кто встречался с ней накануне смерти.

Когда Ингрид выключила настольную лампу, отражение коридорного света легло на фотографию стены. Длинная пятая линия оказалась в тени, остальные четыре — на свету. Она перевернула лист снимком вниз: ночью от этого знака всё равно нельзя было получить ответ.

На Марквейен, 42, к тому времени опечатали дверь квартиры двенадцать. Из гостиной увезли цветы и осколки; после отбора образцов часть тёмного вещества на стене побледнела, но рисунок оставался различимым. Вода под окном высыхала вдоль швов паркета.

Рагнхильд остановилась у собственной двери с мусорным пакетом. Снизу поднимались чьи-то шаги — быстрые, неровные. Она дождалась, пока на площадке покажется сосед с велосипедом, и спросила, не нужна ли ему помощь с дверью. Он удивлённо поблагодарил и прошёл мимо.

У себя на кухне Рагнхильд поставила пакет возле ведра. Потом достала оставшуюся половину булочки и выбросила её. Газету она так и не прочла.

Глава 1. Чужой город

Осло. 9 июля 2013 года.

Самолёт сел в Гардермуэне под мелким дождём. Сначала качнулся на шасси, потом покатился по мокрой полосе, и люди вокруг Элиаса Виртанена почти одновременно потянулись к телефонам. Кто-то сообщил, что прилетел. Женщина через проход заговорила с ребёнком по-фински, уже не стараясь шептать. Элиас выключил режим полёта, увидел сообщение от дежурного из Хельсинки и не открыл его. На четыре дня он приехал сюда по делу, в котором пока даже не имел права задавать официальные вопросы от имени полиции Норвегии.

В ручной клади лежали два комплекта документов: сведения об убийстве Эвы Нюгорд, присланные коллегами, и копия письма, адресованного лично ему. На последнем листе оставалась фраза о том, что некоторые ошибки лучше не исправлять. Элиас не любил такие предупреждения. Они ничего не объясняли человеку, который должен решить, где искать факты, и слишком многое объясняли задним числом, когда дело уже заканчивалось плохо.

В зале прилёта пахло разогретым хлебом и мокрыми куртками. Очередь перед кофейной стойкой изгибалась вокруг рекламного щита. Элиас пропустил вперёд мужчину с двумя чемоданами, поправил лямку сумки и остановился у стеклянных дверей. Встречавшую его женщину он узнал не сразу. Она стояла чуть в стороне от основной толпы, не поднимая листа с фамилией: телефон в одной руке, ключи от машины — в другой. Среднего роста, лет пятидесяти, светлые волосы собраны в строгий узел. Тёмный пиджак был помят на локте, как бывает после долгой дороги за рулём. Женщина посмотрела не на его лицо, а на удостоверение, которое он доставал из внутреннего кармана.

— Инспектор Виртанен?

— Да. Ингрид Мёэн?

— Полиция Осло. — Она убрала телефон. — Прежде чем вы попросите кофе: мы опаздываем на совещание.

— Тогда не буду.

— Удивительно быстро договорились.

Её рукопожатие было крепким, без попытки произвести впечатление. Элиасу это понравилось. Ингрид оглянулась на табло отправлений, будто проверяла время не на собственных часах, и повела его к выходу.

— В вашем письме было сказано, что нашли моё имя, — произнёс он, когда автоматические двери раскрылись. — Но не было сказано, где именно.

— В бумагах Эвы. Оригинал сейчас у криминалистов. Сегодня увидите копию и место, где её обнаружили.

— Я никогда с ней не встречался.

— Это мы уже проверили настолько, насколько возможно за сутки. — Ингрид застегнула пиджак, но дождь оказался сильнее: на плече сразу выступили тёмные точки. — Мой автомобиль там.

Серый «Вольво» стоял на открытой парковке. У заднего крыла тянулась неглубокая царапина. Ингрид сама подняла крышку багажника, дождалась, пока он уложит чемодан, и только потом села за руль. На приборной панели лежала квитанция с заправки, в подстаканнике остывал кофе без крышки. От этой мелкой небрежности её собранный вид становился человеческим.

На выезде из аэропорта она проверила боковое зеркало и сказала:

— У нас четыре дня. Это подтверждено вашим руководством?

— Четыре. Если потребуется дольше, придётся согласовывать отдельно.

— Хорошо. И ещё один вопрос. Ваши полномочия здесь?

— Консультирую. Могу изучать материалы, участвовать в согласованных беседах, объяснять, что относится к расследованию в Хельсинки. Официальные допросы и изъятия проводите вы.

Ингрид кивнула, не скрывая облегчения.

— Я предпочитаю выяснять это до первого конфликта.

— И часто конфликтуете?

— С иностранными коллегами редко. Со своими — регулярно. Вы можете считать это обнадёживающим знаком.

Он усмехнулся. За окном начинались развязки, мокрые полосы шоссе, полосы тёмного леса. По соседней полосе двигался грузовик с открытым тентом; вода стекала с него на асфальт. Элиас достал из сумки папку, но Ингрид попросила пока не читать.

— Скажите своими словами, что вы знаете об Эве Нюгорд.

— Тридцать девять лет. Работала в медицинской лаборатории. Убита в квартире на Марквейен. Перед смертью подготовила письмо мне, человеку, которого знала только по материалам одного финского дела.

— Человеку, который разбирался в старом финском расследовании.

— Да.

— И который, как она считала, мог разобраться с судебной ошибкой.

— Мы не знаем, была ли ошибка именно судебной, — сказал Элиас. — Знаем, что она в это верила.

Ингрид коротко взглянула на него и снова вернулась к дороге.

— Значит, вы умеете различать утверждение свидетеля и установленное обстоятельство.

— Когда выговариваюсь, да.

В Хельсинки у него когда-то ушла почти неделя на простую, как казалось, вещь: выяснить, почему две карточки с разными датами называли одним и тем же документом. Номер в углу выглядел надёжнее памяти людей. Потом выяснилось, что и номер можно перенести с одного листа на другой. Элиас помнил об этом, но не собирался делать из опыта прошлого расследования универсальный ответ на чужое преступление. Норвежцам он был нужен не для того, чтобы повторить финскую историю.

— В девяносто восьмом Эва участвовала в оформлении лабораторных сравнительных материалов по делу Кристин Фосс, — продолжила Ингрид. — Ей было двадцать четыре. Она подписывала один из документов после руководителя лаборатории. По описи существует дополнительное исследование, но самого приложения сейчас нет.

— Отдельное хранение?

— Не исключено. Мы запросили учётные записи и движение дела.

— Руководителя нашли?

— Проверяем, кто может подтвердить подпись и порядок оформления. Пока я не хочу называть потерянное приложение подделкой.

— И правильно.

Ингрид сжала руль ладонями. Её раздражало, когда соглашались слишком легко, но спорить она не стала.

— Ещё там есть часы.

— Какие?

— Наручные часы с гравировкой «J. V.». Их предъявляли как улику против Йонаса Вика.

— Где нашли?

— У склада, возле которого обнаружили Кристин.

— При первичном осмотре?

— Через несколько дней. После того как территорию уже проверяли.

Элиас придержал папку, чтобы она не соскользнула с колен.

— Кто зафиксировал обнаружение?

— Томас Рууд. Один из тогдашних следователей.

— Будем разговаривать с ним?

— Сегодня. Я договорилась о встрече.

— Тогда мне хотелось бы услышать сначала его собственный рассказ.

— Вот об этом, — сказала Ингрид, — мы и можем договориться.

К моменту, когда они добрались до управления, дождь почти закончился. На перекрёстке велосипедист без шлема ругался с водителем автобуса; женщина с коляской ждала зелёного сигнала, прикрывая ладонью лицо ребёнка от брызг. Чужой город жил без всякого интереса к фамилии человека, из-за которого два следственных дела вновь стали тревожить полицию.

В служебном коридоре пахло кофе, бумагой и влажной шерстью. Ингрид остановилась, чтобы поздороваться с дежурным, и провела Элиаса в кабинет. Здесь не было ничего похожего на комнаты следователей из телевизионных сериалов: два занятых стола, коробка с неработающим принтером, журнал регистрации на подоконнике, доска с фотографиями. С одной стороны — Эва Нюгорд; с другой — молодая женщина с тёмными волосами, снятая у воды. Между снимками закрепили фотографию пяти линий на стене.

— Кристин Фосс? — спросил Элиас.

— Да. Фото сделано при её жизни.

Он подошёл к изображению знака. На стене были пять вертикальных полос. Две казались почти одинаковыми, у первой было неровное начало, у третьей — тонкий подтёк; пятая тянулась чуть ниже остальных и сужалась к концу. В обычном протоколе такие особенности легко становились словами «пять параллельных линий». На фотографии они выглядели менее похожими друг на друга.

— Материал исследуют?

— Предварительно установлено присутствие крови. Происхождение ещё не определено.

— А последовательность нанесения?

— Не установлена. Почему спрашиваете?

— Разные окончания. Я не утверждаю, что это делали разные люди. Просто не хочу раньше времени записывать всё одним жестом.

Ингрид взглянула на снимок не так, словно увидела его впервые, а так, будто проверяла собственную привычку смотреть на знакомую вещь.

— Наши криминалисты это тоже зафиксировали, — сказала она. — Другой вопрос, что с этим делать.

Вошёл мужчина с папкой под мышкой, лет тридцати пяти, с короткими тёмными волосами и рукавами рубашки, закатанными до локтей. На указательном пальце у него осталось чернильное пятно.

— Юнас Эйде, — представила его Ингрид. — Работает с нами по делу.

— Привет. Вам достался не лучший день для знакомства с городом, — сказал Юнас и положил папку на свободный угол стола. — Зато документы уже здесь.

Он не стал изображать радость от иностранного гостя. Сразу развернул схему старого дела и обвёл пальцем дату.

В августе 1998 года двадцатилетнюю Кристин Фосс обнаружили мёртвой возле заброшенного складского здания. Она училась, подрабатывала в небольшом магазине, жила с матерью в пригороде Осло. Установили тяжёлую травму головы и насильственный характер смерти. Но старое медицинское заключение не давало достаточно точного ответа на вопрос, когда именно девушка умерла относительно получения травмы. Пятнадцать лет назад это расхождение не остановило расследование.

— Вы видели оригинал? — спросил Элиас у Юнаса.

— Медицинского заключения? Копию в деле. Оригинал и приложения запрошены отдельно.

— Значит, пока у нас не весь документ.

— Именно.

Йонасу Вику в 1998 году было тридцать четыре года. Механик, жил один, некоторое время встречался с Кристин. После разрыва отношений следствие приняло версию, что он не смирился с её решением. Показания, отдельные экспертные выводы и найденные часы стали частью обвинения. В ноябре того же года суд вынес обвинительный приговор. Вик почти пятнадцать лет провёл в заключении.

Ингрид положила перед Элиасом копию решения о пересмотре дела.

— Комиссия по пересмотру уголовных дел разрешила повторное рассмотрение. Суд оправдал Вика весной этого года. Важно различать эти два решения: комиссия не выносила оправдательный приговор.

— Важно и другое, — добавил Юнас. — Оправдание не отвечает на вопрос, кто убил Кристин.

— А что стало достаточным основанием, чтобы вернуться к делу? — спросил Элиас.

— Противоречия в показаниях, вопросы к тому, как хранили отдельные предметы, и новая оценка некоторых экспертиз. Не одна волшебная улика, — ответил Юнас. — Несколько вещей, которые раньше рассматривали по отдельности.

Элиас перелистнул документы. На полях копии кто-то давно оставил карандашную пометку; было не разобрать, принадлежала она сотруднику суда или архивисту.

— Аксель Брандт, — прочитал он имя под обвинительным заключением. — Это прокурор?

— Был, — уточнила Ингрид. — Несколько лет назад ушёл с государственной службы, теперь консультирует по юридическим вопросам. По пересмотру дал письменные пояснения.

— Вы с ним работали?

— Пересекались. Он из тех, кто внимательно слушает вопрос, прежде чем решить, на какую его часть отвечать.

— Полезное качество для юриста.

— И не всегда полезное для следователя, — сказала Ингрид.

Юнас, севший на край стола, откинулся назад, освобождая место для следующей папки.

— Сегодня ещё Рууд. Потом вернёмся к списку подписантов. Не хочу, чтобы один разговор съел полдня.

— Начните с часов, — сказал Элиас. — Только не говорите ему заранее, на каком ответе он должен споткнуться.

Ингрид посмотрела на него с явным неодобрением.

— В наших опросах мы тоже стараемся не подсказывать.

— Я не сомневался. Неудачно выразился.

— Вы уже один раз так сказали с утра.

Он закрыл папку. У них, похоже, будет много возможностей поправлять друг друга.

После полудня Ингрид вновь привела его на Марквейен. На входной двери дома висело объявление о ремонте водопровода. Возле велосипедной стойки двое подростков спорили, кому чинить спущенное колесо. Элиас не стал задерживаться во дворе. Снаружи адрес ничего не говорил о том, как в одном помещении могло оказаться столько причин для старого преступления вернуться в настоящее.

На лестнице пахло полиролью и сырым деревом. У квартиры номер двенадцать их встретил сотрудник, отвечавший за доступ к месту происшествия; Ингрид отметила посещение в журнале. На дверной коробке оставался след от служебной пломбы. Внутри уже убрали часть предметов и отобрали образцы, но расположение мебели не меняли без фиксации.

В прихожей висело лёгкое пальто. Под ним стояли женские туфли; на полке лежали ключи от велосипеда и несколько рекламных листков. Не убрано, не приготовлено для чужих глаз — просто оставлено в тот момент, когда хозяйка ещё собиралась жить здесь дальше. Элиас прошёл в гостиную и остановился у отметок на полу, обозначавших прежнее положение тела.

Пять полос на стене после взятия проб выглядели иначе, чем на фотографиях. На некоторых участках была нарушена поверхность краски; внизу темнели неровные края.

— Человек не скрывал знак, — сказала Ингрид.

— Не скрывал. Но и не расположил так, чтобы его сразу увидели целиком.

Элиас отошёл в прихожую. Оттуда первую часть рисунка было видно хорошо. Конец пятой линии заслонял выступ книжного шкафа.

— Это было видно на первоначальном осмотре? — спросил он.

— Есть общие фотографии комнаты и снимки со стороны двери.

— Давайте сравним. На крупном плане всё кажется очевидным. С порога — другое впечатление.

Ингрид сделала пометку. Не восторженную, не униженную чужим замечанием; обычную рабочую запись человека, который не собирался спорить со стоящим перед ним шкафом.

На кухне пустое место на столе имело странную форму: после изъятия чашек остались только слабые кольца на поверхности. Ингрид разложила фотографии первоначального осмотра.

— Три чашки, — сказала она. — В двух кофе. Третья разбита, в ней был чай. Исследования следов ещё идут.

— По словам соседки, Эва обычно пила кофе?

— Да. Но и чай иногда.

Элиас присел, чтобы рассмотреть расположение осколков на снимке. Один из них лежал не возле ножки стола, а ближе к проходу. Этого было недостаточно, чтобы сказать, где разбили чашку; фотография лишь помогала не забыть вопрос.

— Мы уверены, что она разбилась на кухне?

— Положение осколков допускает такую версию, — ответила Ингрид. — Но мы не исключаем, что их перемещали.

— Значит, не станем пока считать, что все трое сидели здесь одновременно.

— Именно этого мы и не делаем.

На стене возле стола выделялся более светлый участок. Можно было подумать, что там недавно протёрли штукатурку или сняли вещь, закрывавшую часть поверхности.

— Снимков кухни до убийства пока нет? — спросил Элиас.

— Ищем. В том числе фотографии из телефона Эвы.

Элиас выпрямился и машинально поправил рукав. Ингрид убрала снимки в папку. В тесной кухне пришлось пройти мимо друг друга боком, и он заметил, что она не любит, когда чужой человек оказывается за спиной. Профессиональная привычка или просто маленькая особенность — пока понять было нельзя.

В спальне, где осматривали бумаги из стола Эвы, Ингрид передала ему копию письма. Оригинал находился у криминалистов. Элиас читал без спешки. Письмо не содержало просьбы немедленно приехать, не называло убийцу и всё же было обращено к нему точнее, чем случайная жалоба в полицию. В нём упоминались неверное заключение, материалы за пределами медицинского исследования и человек, предупредивший Эву, что некоторые ошибки лучше не исправлять.

Он задержался на словах: «Но один человек уже предупредил меня, что некоторые ошибки лучше не исправлять».

— Кто это сказал, не установили?

— Нет. Изучаем звонки, почту, её рабочие связи.

— Почему она выбрала меня, она объясняет. Но откуда узнала, что я не пройду мимо её письма?

— Вы стали известны после расследования в Хельсинки.

— Газеты писали об убийствах, — сказал Элиас. — Но не о том, как мы работали. Если Эва знала обо мне что-то ещё, хотелось бы понять, от кого.

Ингрид задержала взгляд на распечатке письма. За аккуратными строками не было ни одного имени, которое объясняло бы выбор адресата.

— То есть Эва могла узнать о вас что-то не из газет?

— Могла. Или просто надеялась, что я вникну. Пока это две разные возможности.

— А письмо почему не отправила?

— Это хотел спросить у вас.

— Мы не знаем, собиралась ли она отправлять именно бумажную версию.

Элиас повернул лист. На сгибе копии виднелась темноватая полоса от сканера.

— Значит, выясним и это. Не будем сочинять за неё намерения.

На выходе они встретили Рагнхильд Эвенсен. Пожилая женщина поднималась по лестнице, неся продукты в двух пакетах. В одном явно лежало что-то тяжёлое: тонкие ручки впились ей в ладонь. Она остановилась, увидев открытый дверной проём соседки, и теперь смотрела уже не на полицейских, а на номер двенадцать.

— Госпожа Эвенсен, — обратилась Ингрид. — Мы говорили вчера. Это инспектор Виртанен из Финляндии, он помогает нам с материалами дела.

— Из Финляндии? — переспросила Рагнхильд. — Далеко приехали.

— Не надо угадывать, — мягко сказал Элиас. — Расскажите только то, что помните.

Старушка поискала удобное место, чтобы поставить пакеты, но не решилась положить их на пол у той самой двери.

— Она боялась, — сказала она наконец.

— Вы говорили вчера, что она выглядела испуганной, — напомнила Ингрид.

— Вчера я говорила о её лице. Теперь — о том, что она делала. Усталость легко принять за страх, но Эва в последние дни проверяла, кто идёт за ней, даже когда несла хлеб домой.

— Был конкретный случай? — спросил Элиас.

— В магазине. Мы стояли у кассы. Она купила молоко, хлеб и кофе. У неё зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, звонок не приняла. А потом вдруг не смогла набрать код карты. Кассир уже помогала следующему человеку, Эва вся покраснела.

— Номер на экране вы видели?

— Нет. Я стояла не так близко.

— Вы слышали, что она сказала?

— Ничего. В том-то и дело.

Рагнхильд подняла пакет повыше. Хлебная упаковка шуршала между бутылкой молока и чем-то металлическим.

— Она помнила дни рождения моих внуков, — добавила женщина. — Всегда. А там стояла и смотрела на эти цифры, как на чужие.