Пятая жертва

Ингрид попросила уточнить, какие сравнительные образцы и какие предметы ещё исследуются. Кари перечислила их по журналу, не обещая результатов к определённому часу.

— И есть ещё волокна, — сказала она, открывая новую папку. — С одежды Рууда выделили несколько тонких синтетических нитей. По общим признакам материал напоминает серое волокно, изъятое на кухне Эвы Нюгорд.

— Они одинаковые? — спросила Ингрид.

— Мы этого ещё не установили. Такая ткань встречается повсюду: рабочая одежда, обивка, сумки. Сопоставление продолжается. Не стройте на одном цвете общую мастерскую убийцы.

Элиас вспомнил две чашки на столе Эвы и осколки третьей. Серое волокно, обнаруженное там, могло иметь сотни объяснений. Но теперь возникала проверяемая линия между двумя местами, которая не зависела от чьих-либо признаний и знаков на стенах.

— Значит, будем искать источник ткани, — сказал он.

Кари кивнула.

— И способы, которыми она могла попасть в оба места. Это две разные задачи.

Когда они вышли из лаборатории, Ингрид попросила не распространять предварительное заключение шире следственной группы. Элиас согласился. Газетная фраза «на жертве найдена кровь женщины» могла погубить осторожную работу за одно утро: незнакомые люди начали бы искать раненых знакомых, а настоящий источник крови успел бы подготовиться к вопросам.

· · ·

К вечеру дождь усилился. На окнах управления появилась сплошная водяная плёнка; красные огни тормозящих машин расплывались, будто кто-то провёл по стеклу влажной кистью. Из коридора слышалось, как техник ругается с принтером: тот снова втянул сразу три листа.

Элиас сидел на краю стола и смотрел на доску, где рядом оказались снимки двух погибших и карта их последних дней. Ингрид принесла чай в бумажных стаканчиках. Один поставила ему, не спрашивая, нужен ли сахар. За неделю она успела запомнить эту мелочь.

— Мы привыкли думать о Рууде как о человеке, которого убили, — сказала она. — Но до этого он мог участвовать в подлоге. И неизвестно, какую роль играл в самом убийстве Кристин.

Элиас посмотрел на копии протоколов.

— Эва призналась, что поставила подпись под документом, в подлинности которого позднее усомнилась. Это не доказывает её осведомлённости обо всём, что происходило. По Рууду у нас показания и расхождения с часами. У Даля — пропавшие приложения и его собственное молчание. Ни одна из этих строк пока не заменяет расследование.

— Знаю. И всё же кто-то последовательно приближается к людям из старого дела. Каждому будто предъявляют то, о чём он предпочёл бы забыть.

Она достала фотографию знака. Линии на стене Эвы и на парковке Рууда напоминали отметки в списке, но Элиас уже не доверял подобным образам. Слишком удобно было назвать их счётом — и начать подгонять людей под количество штрихов.

— Месть? — спросил он.

— Одна возможность. Только месть предполагает, что человек знает, кого наказывает. А если он ошибается? Если в 1998 году ему рассказали историю, которая с самого начала была неполной?

Элиас повернул фотографию обратной стороной к столу.

— Тогда убийца может считать виновными не тех людей. Или считать виновными их за то, чего они не делали.

— И всё равно готов убивать.

Они вернулись к списку практических задач. Проверить, кто мог пользоваться арендованным фургоном. Установить сотрудников молодёжного центра, оставшихся после закрытия. Получить оригинал журнала передачи часов, а не очередную копию. Допросить управляющего гаражом отдельно от бывшего сотрудника. Сравнить волокна, когда криминалисты будут готовы говорить о конкретных признаках.

Работа выглядела прозаично — фамилии, подписи, ключи, расписания. На фоне двух убийств она могла показаться жалкой. Но именно такая проза отделяла расследование от рассказа, который следователь сочинил себе сам.

Ингрид потерла ладонью глаза.

— Нам нужно закончить на сегодня хотя бы один пункт.

— Мы подтвердили, что кровь не Рууда. С оговорками, но подтвердили.

— И убедились, сколько вопросов уместится в пятно размером с ноготь.

Элиас встал и отнёс пустой стакан в корзину. В коридоре уборщица провела мимо них тележку с мешками; колёса оставляли на линолеуме две влажные дорожки. Полиция тоже состояла из обычных помещений и обычных людей, которым завтра снова придётся открывать эти двери.

Они вышли из управления почти в десять. На улице дождь превратился в мелкую настойчивую морось, с которой зонт не помогал: влага попадала под воротник и оседала на лице. Под навесом возле входа курил сотрудник ночной смены. Увидев Ингрид, он убрал сигарету и отошёл к тротуару.

— Подвезти вас? — спросила она, доставая ключи от машины.

— До гостиницы можно дойти пешком.

— Можно. Но в этом городе дождь не выдаёт медаль за выносливость.

Элиас посмотрел на мокрые ступени. Уходить не хотелось, хотя говорить об этом вслух было ещё труднее. Он уже привык к её манере поправлять его выводы без раздражения и к тому, что на самые тяжёлые дни она оставляла немного места для шутки.

— Сегодня Мартин всё время смотрел мимо нас, — сказала Ингрид. — Не на двери и не на машину. На окна мастерской, где сидели коллеги. Он боялся, что его услышат, или боялся произнести что-то самому себе.