Пятая жертва

— И оба мертвы. Этого достаточно, чтобы проверить остальных и обеспечить им безопасность. Но не для того, чтобы утверждать, будто все пятеро участвовали в подлоге.

— Следующий в списке — Даль.

Она уже набирала номер. Сначала личный, затем рабочий. Оба раза без ответа. Секретарь сказала, что Хенрик накануне задержался допоздна и утром не появлялся. Ингрид попросила немедленно сообщить, если он выйдет на связь, и направила группу проверить его домашний адрес и офис. Просьбу передали как проверку безопасности возможного следующего адресата угроз, а не как распоряжение задержать его.

Аксель Брандт ответил быстро. Ингрид представилась и спросила, связывался ли с ним Хенрик Даль в последние сутки.

— Вчера вечером он позвонил, — ответил Брандт.

— О чём вы говорили?

— О старом деле. Хенрик был взволнован.

— Вы видели его после разговора?

— Нет.

— Нам необходимо встретиться с вами. Сегодня.

— Я могу приехать в управление в течение часа. Это связано с Томасом Руудом?

Ингрид не подтвердила смерть до уведомления семьи и официальных процедур. Сказала лишь, что появились обстоятельства, требующие уточнить события 1998 и 2001 годов. Брандт не настаивал. Он уточнил адрес кабинета и закончил разговор вежливо, почти буднично.

— Он знал, о чём спросить, — заметил Элиас.

— Его мог предупредить кто угодно. Или он просто понимает, что исчезновение Рууда связано со старым делом.

Ингрид взглянула на чёрный экран телефона. Ни один из ответов Брандта не помог узнать, где сейчас Хенрик. Это и было самым неприятным.

· · ·

Пока в гараже заканчивали работу с первыми следами, Нора проверяла сведения о неизвестном номере. В кабинете было душно, хотя окно оставалось приоткрытым. Сквозь щель доносился звон велосипеда с улицы, из соседнего помещения — стук принтера. На экране Норы строки соединений выстраивались в аккуратную таблицу, от которой хотелось получить столь же аккуратный ответ.

— После последнего сообщения Далю эта SIM-карта больше не регистрировалась в доступных нам записях сети, — сказала она. — Возможно, телефон выключили. Возможно, карточку вынули. Но мы не знаем, кто именно держал аппарат и был ли он всё время в одних руках.

Элиас попросил открыть последовательность сообщений. Нора показала времена поступления, номера, с которыми связывались, и отдельные запросы оператору, ещё оставшиеся без ответа. Смерть Рууда не превратила неустановленного абонента в установленного преступника. Неясным оставалось даже то, совпадал ли телефонный номер отправителя угроз с человеком, которого сняла камера у гаража.

— Из резервной копии телефона Рууда удалось извлечь текст, который он получил вскоре после нашего первого разговора с ним, — добавила Нора. — Обычного номера отправителя в сохранённых данных нет. Технические сведения о сервисе ещё запрашиваем.

На экране появилась фраза:

«Ты ведь помнишь, что произошло после того, как нашли часы?»

Элиас перечитал её. Вопрос был построен не так, как вопрос об убийстве Кристин. «После» означало, что кто-то придавал особое значение действиям сотрудников уже после обнаружения вещественного доказательства: регистрации, передаче, лабораторному осмотру. Но могло означать и что-то совершенно иное, известное только Рууду и отправителю.

— Нам снова нужен журнал лаборатории, — сказал Элиас. — Не только выписки. Сведения о том, кто принимал предмет, когда его передавали дальше и как оформляли приложение.

— Уже запросила, — ответила Нора. — И копии регистрационных записей, если сохранились. Будем сверять с тем, что у нас есть, а не подгонять журнал под эти слова.

На столе у неё лежало забытое яблоко. Элиас узнал своё — Ингрид оставила его здесь, когда они уезжали. Он взял плод, помыл в маленькой раковине у дверей и ел стоя, пока Нора объясняла сотруднику по телефону, что «как можно скорее» в запросе означает сегодня, а не когда-нибудь на следующей неделе.

· · ·

Аксель Брандт приехал точно в обещанное время. Пятьдесят пять лет, высокий, прямой, с сединой у висков и ясной, почти безупречной дикцией. Тёмно-синий костюм он носил без галстука; на запястье часы с неброским металлическим браслетом. Оставив телефон в выключенном состоянии на краю стола, Брандт дождался приглашения сесть. Он вёл себя как человек, которому много раз приходилось объяснять другим пределы полномочий и задаваемых вопросов.

— Я слышал, что Томас Рууд найден, — сказал он.

Ингрид не стала спорить с формулировкой.

— Откуда вам это известно?

— У меня остались знакомые в полиции. Мне позвонили.

— Мы будем выяснять, откуда произошла утечка. Сейчас важно другое: вы разговаривали с Хенриком Далем вчера вечером. Он сообщил, где находится?

— Нет. Хенрик хотел встретиться. Я посоветовал ему не обсуждать по телефону то, что он пытался мне рассказать.

— Что именно?

Брандт чуть сдвинул ладони на столе. В правой руке он держал сложенные очки.

— Он говорил о старых материалах. Был взволнован. Я не понял, что именно нашёл.

— Он сказал, почему хотел встретиться именно с вами?

Аксель посмотрел на неё внимательнее. Этот взгляд мог означать многое: узнавание, удивление, осторожность юриста, услышавшего вопрос, на который не следовало отвечать наугад.

— Мы знакомы много лет, — сказал он. — Возможно, Хенрик счёл, что я смогу ему помочь. Но он не объяснил, о какой помощи идёт речь.

Ингрид отметила ответ. Не дала ему развить тему — сначала вернулась к делу Вика. Аксель подтвердил, что участвовал в обвинении пятнадцать лет назад. Когда она спросила, как он относится к отменённому приговору, он аккуратно разграничил судебное решение и личное мнение.

— При новом рассмотрении Йонас Вик был оправдан. Это факт. Судебная система обязана исправлять ошибки, если они выявлены.

— Вы считаете, что тогда ошиблись? — спросила Ингрид.

— Я считаю, что иной судебный исход требует серьёзно пересмотреть основания первого решения. Но не буду задним числом приписывать себе знания, которых у меня в 1998 году не было.

Элиас слушал его, замечая не столько выдержку, сколько способность оставаться в безопасных пределах. И всё же такое поведение само по себе ничего не доказывало. Осторожный человек мог быть виновен, невиновен или просто слишком хорошо помнить, что небрежная фраза в протоколе живёт дольше, чем говоривший её человек.

— Йонас провёл в заключении почти пятнадцать лет, — сказал Элиас. — Вы разговаривали с ним после оправдания?

— Нет.

— Почему?

Аксель перевёл на него взгляд.

— Не уверен, что он хотел бы меня видеть.

Ответ прозвучал неожиданно просто. Элиас не стал его комментировать.

Ингрид положила на стол копию архивной регистрационной карточки из Финляндии. В 2001 году по распоряжению Брандта Даль запрашивал дополнительные экспертные материалы. Это подтверждалось журналом отправки и соответствующей записью на норвежской стороне. Но между списком переданных документов и содержимым дела оставалось расхождение.

— Для чего вы поручили Далю сделать запрос? — спросила она.

— Нас интересовала корректность одного из приложений. Какого — сейчас не скажу без всей переписки.

— Даль утверждает, что не помнит подробностей. Вы, кажется, помните сам запрос.

— Он касался материалов дела, в котором я участвовал. При этом я не обязан помнить по пунктам каждую бумагу.

— Почему в норвежском деле отсутствует итоговое финское заключение, на результаты которого есть ссылка?

— Возможно, отдельного итогового заключения не существовало. Мог быть предварительный материал, который позднее описали слишком уверенно.

— Это вы помните или предполагаете?

Брандт впервые поправил рукав пиджака.

— Предполагаю. И потому не хотел бы, чтобы вы записали эту версию как моё свидетельство о том, чего я видел собственными глазами.

— Мы и не запишем.

Ингрид выдержала короткую паузу, давая ему возможность дополнить ответ. Аксель не воспользовался ею. Она перешла к другому листу — фотографии Кристин возле автомобиля.

— Ваш «Сааб 900»?

Брандт узнал машину сразу. Он назвал модель и подтвердил, что автомобиль находился у семьи до конца девяностых. Но лицо подростка рядом с Кристин на снимке было неразличимо, а куртку с эмблемой молодёжного центра носили многие.

— Мартин мог пользоваться автомобилем? — спросила Ингрид.

— Иногда мы тренировались на закрытой территории. Ему было пятнадцать, и, разумеется, я не разрешал ему просто ездить по городу.

— В те дни он был знаком с Кристин Фосс?

— Я об этом не знал.

— То есть сейчас вы допускаете, что они могли быть знакомы?

— Мой сын занимался в центре. Кристин, насколько вы говорите, там бывала. Могли пересекаться. Но я не собираюсь утверждать, будто знал об их отношениях.

В тот день Брандт ни разу не повысил голос. Он ответил на все вопросы и ни разу не произнёс фразы, которую можно было бы легко опровергнуть. Это раздражало Ингрид меньше, чем она ожидала. Хорошо подготовленный опрашиваемый — не преступление; плохой вопрос следователя тоже ничего не доказывает.

Когда Аксель ушёл, она остановила диктофонную запись и ещё раз просмотрела отмеченные места.

— Больше всего мне не нравится его объяснение финского документа, — сказала она. — Он назвал версию об отсутствии заключения прежде, чем мы показали все расхождения.

— Но предположение могло возникнуть у любого юриста, видевшего неполное дело, — ответил Элиас. — Надо выяснить, каким был запрос и что реально пришло. А потом уже сравнивать его слова с документами.

Ингрид откинулась на спинку кресла. За окном двое подростков пытались удержать на ходу одну доску для скейтборда, передавая её друг другу и смеясь. Они были примерно того возраста, в котором Мартин Брандт мог познакомиться с Кристин. Пятнадцать лет — почти вся жизнь для человека, которому тогда было пятнадцать.

— Хорошо, — сказала она. — Сначала документы. Потом объяснения.

· · ·

Мартин Брандт пришёл без отца. Он держал в руке телефон, но убрал его в карман, прежде чем сел. Худощавый, с тёмными волосами, собранными в беспорядочную прядь над лбом, Мартин выглядел усталым. Простая светлая рубашка была застёгнута не на ту пуговицу у воротника. Возможно, он торопился; возможно, переоделся в последнюю минуту. Ингрид не собиралась делать из этого выводов.

— Отец сказал, вы хотите спросить меня о деле Кристин, — произнёс он. — Столько лет прошло. Я не уверен, что сумею помочь.

— Мы объясним, что именно проверяем, — ответила Ингрид. — Если не помните, так и говорите. Нам не нужны догадки вместо воспоминаний.

Она положила перед ним копию фотографии. Мартин сначала посмотрел на машину, потом на девушку. Его пальцы, лежавшие на краю стола, медленно поджались.

— Кристин Фосс, — сказал он.

— Вы её знали?

— Немного. Она приходила в молодёжный центр. Помогала с праздниками, иногда оставалась после занятий.

— С кем общалась?

Он задумался и назвал нескольких ребят из спортивной секции. Про двоих сразу оговорился, что мог спутать имена. Ингрид записала их отдельно, с пометкой о ненадёжности давнего воспоминания. Кристин на фотографии была живой, беззаботной на вид девушкой, но Мартин говорил о ней так, будто каждое слово требовало разрешения у самого себя.

Элиас указал на фигуру у «Сааба».

— Вы узнаёте человека?

— Нет. Лица не видно.

— Это могли быть вы?

Мартин наклонился ближе. На снимке куртка распадалась на тёмные и светлые пятна. Он рассмотрел эмблему на рукаве, потом перевёл взгляд на автомобиль.

— Могли, — сказал он наконец. — У нас у многих была такая форма. Машина отцовская, я её помню. Но я не знаю, когда сделан снимок.

— Вы ездили на ней в августе девяносто восьмого?

— Отец иногда учил меня управлять машиной. На пустой площадке. Точные даты я не назову.

— А возле старого склада бывали? — спросила Ингрид и назвала место.

Мартин поднял голову. Он словно прислушался к самому слову «склад», затем отвёл взгляд к двери. В коридоре в этот момент прошла женщина с папками, послышался скрип подошв. Мартин дождался, пока шаги стихнут.

— Мы там иногда встречались, — сказал он.

— Кто «мы»?

— Ребята из центра. Там было место, где можно было разговаривать без взрослых.

— Кристин приходила туда с вами?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я не хочу сейчас говорить о ней.

— Почему? — мягко спросил Элиас.

Мартин опять посмотрел на снимок. Девушка держала голову чуть набок, будто обращалась к кому-то за пределами кадра. Его нижняя губа дрогнула, но он не заплакал.

— Потому что она умерла. А вы спрашиваете так, как будто я могу изменить что-то, вспомнив одну поездку.

Ингрид отодвинула фотографию, не закрывая её. Предложила воду и перерыв. Мартин согласился выйти в коридор. Когда за ним закрылась дверь, Элиас не стал повторять, что тот «явно испугался»: страх не имел имени и мог относиться к чему угодно — к давней потере, к отцу, к собственным поступкам или к подозрению, которого он ещё не понимал.

— Он подтвердил знакомство, о котором отец сказал, что не знал, — заметил Элиас. — Но это не опровергает слова Акселя. Сын мог не рассказывать ему о Кристин.

— И Мартин признал, что бывал у склада, но не сообщил, был ли там в нужный день, — добавила Ингрид. — Нам надо найти других ребят из центра. И проверить, кто действительно пользовался той машиной.

Они договорились не продолжать расспросы, пока Мартин не оправится от первой реакции. Его ответы зафиксировали как добровольные показания; давить на него, подменяя уверенность архивной фотографией, не было ни юридического, ни человеческого смысла. Уходя, Мартин попросил сообщить ему, если они найдут что-нибудь новое о Кристин. Ингрид пообещала, что свяжется с ним в пределах того, что сможет раскрыть.

· · ·

Ближе к вечеру позвонила Кари Странд. Ингрид включила громкую связь; Элиас отложил материалы по молодёжному центру.

— Первые данные вскрытия Рууда есть, — сказала Кари. — Но результаты ещё предварительные. Мы обнаружили признаки, которые могут соответствовать воздействию вещества, вызвавшего тяжёлое нарушение сердечной деятельности. Токсикология только начата. Я не стану называть конкретный препарат и тем более окончательную причину смерти.

— Мог ли он принять вещество сам?

— Пока мы не установили ни вещество, ни путь введения. На предплечье есть небольшой прокол. Он требует отдельного исследования; происхождение нельзя определить по одному внешнему виду.

— Время смерти? — спросил Элиас.

— Ориентировочно в течение последних суток до обнаружения. Интервал приблизительный. И ещё: на внутренней стороне левого запястья есть след от давления узкого предмета. С обычными наручниками я бы его сейчас не связывала — данных недостаточно.

После разговора Ингрид закрыла папку. Солнце уже опустилось за соседнюю крышу, и свет в кабинете стал серым, хотя до настоящей темноты было далеко.

— Если он умер только вчера, — сказала она, — значит, сколько-то времени после исчезновения Рууд оставался жив. Мы проверяли камеры, искали фургон, разговаривали с его дочерью. А где-то в это время он мог ждать, что мы найдём его.

Элиас не стал возражать словом «мог». Порой точность, необходимая в протоколе, звучала как жестокость в разговоре с человеком, который только что услышал о ещё одной смерти.

— Мы не знаем, в каком состоянии он был и могли ли успеть, — сказал Элиас. — Но будем проверять весь промежуток между исчезновением и обнаружением. Не только ради того, чтобы восстановить его последние часы.

— Ради чего ещё?

— Ради того, кто сейчас находится в опасности.

Ингрид протёрла ладонью глаза. На столе стояла почти полная чашка чая, остывшая за время опросов. Ей хотелось сказать, что она привыкла к таким делам, но это было неправдой. Она привыкла действовать, пока всё ещё можно исправить. Когда исправлять становилось нечего, оставалось слишком много пространства для мыслей.

— Я звонила Мари, — сказала она. — После подтверждения личности. Она попросила не приезжать к ней сегодня. Сказала, что сегодня не хочет никого видеть.

— Правильно, что вы позвонили сами.

— Она спросила, страдал ли он. Я не смогла ответить.

— Потому что не знаете.

Ингрид кивнула. На этот раз её не раздражал ответ. Элиас тихо придвинул к ней чай, чтобы она не уронила чашку, пытаясь взять следующую папку. Они вернулись к делу, когда Ингрид сама открыла документы.

· · ·

Поздним вечером стол в комнате для совещаний был занят двумя рядами фотографий: квартира Эвы Нюгорд и нижний уровень парковки. Между снимками лежали листы с масштабами, заметками криминалистов и указанием, что некоторые сравнения остаются предварительными. Ингрид принесла настольную лампу, потому что свет с потолка давал блики на глянцевой бумаге.

На первый взгляд знаки казались одинаковыми: пять параллельных вертикальных линий, последняя длиннее остальных. Но стоило разложить изображения рядом, как различия стали заметнее. У Эвы промежуток между четвёртой и пятой линиями был уже, чем у Рууда; окончания коротких штрихов не совпадали по высоте. На бетоне полосы выглядели неровнее, однако различия могли объясняться пористой поверхностью или способом нанесения вещества.

— Если мы измеряем распечатанные фотографии, можем сравнивать только после проверки масштаба и ракурса, — напомнила Ингрид.

— Поэтому я прошу исходные файлы и данные о съёмке, — сказал Элиас. — Не хочу получить точность, которой у нас нет.

Он показал ей отметку Кари: в квартире Эвы отдельные следовые признаки предварительно позволяли предположить направление нанесения сверху вниз. Для знака в подземном гараже такого заключения ещё не было. Ни общее число полос, ни сходство композиции не давали права объявлять одного исполнителя.

— Два убийства, два похожих знака, — проговорила Ингрид. — Удобнее всего было бы считать это одной рукой.

— И опаснее всего, если окажется, что мы сами сделали работу за того, кто оставил рисунки.

— Вы допускаете подражание?

— Допускаю, что один человек мог скопировать другого, что оба знака оставил один человек и что мы ещё не видим третьего объяснения. Пока надо собрать то, что можно проверить: состав вещества, расположение штрихов, возможную последовательность, следы на инструментах. Даже если потом окажется, что рисунки одинаковы, это не будет доказательством убийства само по себе.

Ингрид убрала фотографии в прозрачные папки. В коридоре хлопнула дверь дежурной комнаты. На стене висел календарь с фотографией фьорда, слишком голубого для этого понедельника. Элиас заметил, что она несколько раз возвращается взглядом к снимку мёртвого Рууда, но не просил перестать работать. Он знал: после тяжёлого дня настойчивость иногда помогает человеку дойти до двери, за которой наконец можно остаться одному.

На улице пахло влажной листвой и тёплым камнем. Небо над Осло ещё сохраняло длинную синеву летнего вечера. Машины проезжали с включёнными фарами, но между домами оставался свет, и в окнах верхних этажей отражались бледные облака. Ингрид остановилась у своей машины. Элиас собирался пожелать спокойной ночи, когда она повернулась к нему.

— Я сорвалась после звонка Кари, — сказала она. — На вас. Хотя вы не сказали ничего неправильного.

— Вы думали о человеке, которого могли ещё найти живым.

— Я была зла, потому что мне хотелось знать наверняка. Хоть что-нибудь.

Элиас посмотрел на её руки. Она держала ключи так крепко, что ребристый край вдавился в ладонь. Он хотел осторожно коснуться её пальцев, чтобы она ослабила хватку, но не сделал этого. Между ними ещё было слишком много несказанного и слишком мало времени вне работы.

— Я тоже хочу, — признался он. — Просто в тот момент это прозвучало бы как вывод из протокола.

Ингрид усмехнулась одними губами.

— Иногда вы говорите так, будто выбираете каждое слово на весах.

— В Хельсинки мне тоже это ставят в вину.

— Не всегда это недостаток.

Она открыла дверь, но не села сразу. Рядом прошёл мужчина с велосипедом, придерживая руль одной рукой и разговаривая по телефону. Его голос удалился за угол, оставив им несколько секунд почти обычного городского покоя.

— До завтра, Элиас.

— До завтра, Ингрид.

Она уехала. Он прошёл полквартала в сторону гостиницы и остановился у витрины закрытого книжного магазина. За стеклом стоял выцветший путеводитель по Норвегии с закладкой между страницами. Элиас смотрел не на книгу: он думал о том, что утром она принесла ему завтрак, а к вечеру они научились понимать паузы друг друга. Он давно не позволял себе строить из подобных мелочей обещания. Но от одного воспоминания о её усталом лице у машины ему становилось неуютно — так бывает, когда понимаешь, что судьба другого человека уже перестала быть для тебя чужой.

· · ·

Хенрик Даль сидел в автомобиле на улице напротив своего закрытого офиса. Он приехал туда, хотя Аксель просил не возвращаться, и теперь не мог объяснить самому себе зачем. Окна здания были тёмными; у входа оставался гореть один светильник. Синюю коробку он оставил дома, а кассету, вынутую из неё, привёз с собой. Пластиковый футляр лежал в кармане, прижимаясь к боку при каждом повороте.

На телефоне появилось сообщение с незнакомого номера:

«Рууд больше ничего не расскажет».

Хенрик прочитал фразу и на несколько секунд потерял ощущение собственного дыхания. Он ещё не знал, объявили ли официально о смерти Томаса. Если отправитель узнал об этом из полиции, сообщение было жестокой шуткой. Если же нет, кто-то располагал сведениями, которых у постороннего человека быть не должно. Ни один вариант не давал ему утешения.

Второе сообщение пришло раньше, чем он успел включить двигатель:

«Теперь твоя очередь вспомнить».

На противоположном тротуаре стояла фигура в тёмной куртке с поднятым капюшоном. Из-за света за её спиной лица не было видно. Хенрик смотрел, пытаясь понять, обращено ли внимание человека к его машине или просто к пустой улице. Фигура не двигалась. Он завёл двигатель и выехал с парковочного места так резко, что колесо ударилось о край бордюра.

Через несколько кварталов, остановившись на светофоре, он получил третье сообщение:

«Ты забыл одну вещь».

Хенрик повернулся, чтобы достать кассету из кармана, и заметил на заднем сиденье белый конверт. Он не помнил, чтобы оставлял его там. Конверт лежал между двумя квитанциями за парковку, как будто кто-то специально подвинул бумаги, чтобы он был заметен. Хенрик ощупал дверной замок, проверяя, действительно ли закрыл машину у офиса. Это ничего не объясняло: конверт мог попасть в салон в другое время, а мог лежать здесь с утра. Именно невозможность назвать момент пугала больше всего.

Он открыл конверт. Внутри была фотография Кристин Фосс. На обороте чернели пять вертикальных линий. Под ними было написано:

«Третий не должен молчать».

Позади коротко просигналила машина. Хенрик поднял голову: светофор уже горел зелёным. Он убрал фотографию обратно в конверт, но пальцы не слушались. Кассета оставалась в кармане, синяя коробка — дома, а Аксель, которому он звонил ночью, так и не сказал, что нужно делать.

Он тронулся с места лишь после второго сигнала. В зеркале заднего вида не было видно человека в капюшоне. Хенрик не знал, был ли тот связан с сообщениями. Знал только одно: Эва и Рууд теперь мертвы, а кто-то требовал от него рассказать о прошлом. До этой ночи он считал молчание способом пережить случившееся. Теперь оно казалось причиной, по которой его нашли.

Глава 9. Чужая кровь

Пока рубашка Томаса Рууда лежала в запечатанном пакете, она была одним из десятков предметов, доставленных с подземной парковки. На лабораторном столе, под холодным светом ламп, её человеческая обыкновенность стала почти невыносимой. Отложенный воротник, след от ремня безопасности на плечевой части, нитка, вытянувшаяся у третьей пуговицы. Вещь мужчины, который утром мог застегнуть её перед зеркалом, рассчитывая вечером вернуться домой.