Пятая жертва

— Достаточно, чтобы проверить этот разговор отдельно, — сказал он. — Не достаточно, чтобы назвать звонившего.

— Или решить, что Эву и Рууда убрал один человек, — добавила Ингрид.

Юнас согласился.

— После разговора с Руудом активности по номеру пока нет. Карта могла быть выключена. Мы не можем утверждать, что её уничтожили.

Он показал ещё один столбец: запрос по остальным соединениям и возможным контактам карты находился в работе. Неизвестно было и то, имел ли этот номер отношение к сегодняшнему звонку Йонасу с неотображённого номера.

Элиас попросил не объединять два звонка в одну версию только из-за близости событий. Женский голос Вика, женщина, которую Рагнхильд видела на лестнице, и пользователь предоплаченной карты оставались тремя отдельными неизвестными. Они могли совпасть. Но пока не было даже основания поставить между ними знак равенства.

— Сверь с оператором временные метки, — сказала Ингрид Юнасу. — И с офисом Рууда. Пусть проверят, кто видел его после разговора.

На доске следствия прибавилась ещё одна линия, но не имя.

· · ·

Сообщение от криминалистов пришло ближе к вечеру. На внутренней стороне дверцы одного из кухонных шкафов Эвы Нюгорд обнаружили участок нарушенной пыли — небольшой прямоугольник, по размерам похожий на след от коробки или другой вещи с плоским основанием.

В комнате совещаний Ингрид вывела снимок на экран. Юнас рассматривал его, прищурившись.

— Синяя коробка? — предположил он.

— Пыль не хранит цвет предмета, — ответила Ингрид. — И мы не знаем, когда его переставили.

— Да, — признал он. — У нас есть рассказ о синей коробке и след прямоугольного предмета. Пока они друг друга не подтверждают.

Элиас попросил приложить к материалам фотографии всего шкафа, а не только крупный план. След на полке ничего не говорил о том, кто взял предмет и был ли это вообще предмет Эвы. После недели поисков легко начинало казаться, что любая пустота имела определённую форму.

— Проверим по имеющимся снимкам квартиры и показаниям, стояло ли здесь что-нибудь раньше, — предложил он.

Ингрид закрыла изображение.

— И попросим повторно осмотреть доступные места хранения. Только без предположения, будто мы уже знаем, что ищем.

За стеной кто-то засмеялся, не подозревая, какой вес в соседнем кабинете придают пыльному прямоугольнику. Элиас поймал себя на том, что весь день ни разу не вышел на улицу без дела.

— Вы обедали? — спросила Ингрид, заметив его взгляд на часы.

— Мне кажется, был кофе.

— Кофе не считается. Пойдёмте, пока я не начала оформлять вас как потерпевшего от собственной работы.

· · ·

Кафе в двух кварталах от управления было почти пустым. В углу сидели пожилые супруги, склонившиеся над одной газетой. Из кухни пахло тушёным луком, хлебом и чем-то пряным; на стойке официантка пересчитывала чистые чашки. За окном свет ещё держался на верхних этажах домов, хотя фонари уже зажглись.

Ингрид выбрала столик у стены, откуда можно было видеть дверь.

— Профессиональная привычка? — спросил Элиас, заметив её выбор.

— Нет. Здесь не качается ножка стула.

Они заказали суп и хлеб. Элиас ел осторожно, обжигая язык, и почувствовал, насколько давно хотел просто посидеть без папки перед собой. Ингрид сняла часы, положила их рядом с тарелкой и некоторое время молча смотрела, как официантка пытается убедить старика у окна заказать десерт.

— Вы ведь не любите, когда о вас спрашивают, — сказала Ингрид.

— Зависит от вопроса.

— Хорошо. Почему вы приехали именно в Осло? Не в смысле приказа или письма Эвы.

Элиас подвинул хлебную корзинку ближе к ней.

— Думал, что смогу посмотреть на старое дело со стороны. А потом оказалось, что его нельзя отделить от людей, которые ещё живут с ним каждый день.

— Это ответ следователя. Я спрашивала человека.

Он улыбнулся в край чашки.

— У человека были примерно те же причины. И некоторое любопытство.

Ингрид рассмеялась. Не громко; смех вырвался прежде, чем она успела его сдержать.

— В Хельсинки все такие уклончивые?

— Нет. У нас есть куда более прямолинейные люди. С ними обычно трудно работать.

Она покачала головой. Официантка принесла ещё воды, и разговор на несколько минут ушёл к обычным вещам: как долго Элиас выбирает квартиру, когда приезжает в чужой город; почему Ингрид по-прежнему помнит запах старого книжного магазина, который закрыли ещё в её детстве; как мало можно понять о человеке по его аккуратно составленному служебному досье.

— Я когда-то собиралась уехать, — сказала Ингрид, отломив кусочек хлеба. — Во Францию. Или в Италию. Не было даже города, только представление, что утром открываешь окно и слышишь чужую речь.

— Что помешало?

— Сначала работа. Потом казалось глупым уезжать именно тогда, когда начинаешь в ней что-то понимать. А потом уже не хотелось объяснять всем, что это не бегство.

Элиас подумал, что она говорит о чём-то большем, чем неслучившееся путешествие. Однако у них не было оснований делить вечер на признания. Он рассказал, как в молодости перепутал две трамвайные остановки в Хельсинки и опоздал на важное собеседование. Ингрид попыталась выяснить, получил ли он ту работу, и только после его смущённой улыбки поняла, что речь шла о полиции.

Когда официантка убрала тарелки, Ингрид спросила:

— Вы скучаете по дому?

— По тому, что там всё понятно без объяснений. Какая дверь в управлении заедает. Кто по утрам приходит раньше остальных. Когда можно молчать, не обидев человека.

— Значит, по людям.

Элиас посмотрел на неё.

— Вероятно.

Она приняла ответ и не стала расспрашивать о тех, кого он не назвал. Это оказалось важнее любого утешения.

На улице пахло сырой липой. Возле её автомобиля Ингрид остановилась и, перебирая ключи, перешла к тому, что ждало их утром.

— Я хочу поговорить с Акселем Брандтом, — сказала она. — И отдельно с Мартином.

— Мартин по-прежнему в Осло?

— Да. Работает в архитектурной фирме. По доступным нам сведениям, судимостей нет. Я проверю адрес и свяжусь с ним официально.

— У него есть право отказаться от разговора, — заметил Элиас.

— Разумеется. И мы не будем устраивать ему очную ставку с чужой памятью без оснований.

Он кивнул. Днём это был обычный рабочий разговор; теперь у машины, когда мимо шли люди с покупками, он прозвучал как договорённость беречь то, что ещё не успели испортить.

Ингрид открыла дверь, но прежде чем сесть, обернулась.

— Спасибо за ужин.

— Это вы меня привели.

— Потому и благодарю. Обычно я плохо выбираю компанию после тяжёлого дня.

На этот раз он рассмеялся первым. Она села за руль, подождала, пока проедет велосипедист, и выехала на улицу. Элиас некоторое время оставался на тротуаре, держа в руке чек, который машинально забрал со стола. Потом сложил его и направился к гостинице.

· · ·

Томас Рууд не видел дневного света несколько суток. Если, конечно, не ошибался в счёте. В комнате с плотными шторами он пытался определять время по шагам за дверью и по тому, когда ему приносили воду, но всё повторялось не так, как накануне. На настенных часах стрелки стояли на одном месте.

В этот раз перед ним положили фотографию Кристин Фосс. Он уже видел её здесь. Бумага успела загнуться на одном углу, и этот маленький дефект раздражал сильнее, чем сам снимок: Рууд хотел разгладить его, но руки оставались на коленях.

Рядом появился предмет на чёрном ремешке. Наручные часы. На задней крышке при свете лампы можно было прочесть инициалы: J. V.

— Это не те, — сказал он.

Человек напротив ничего не ответил.

— Часы, которые вы ищете, были другими. Я их помню. Эти я видел только потом, в материалах дела.

Он старался не смотреть на руки собеседника. Рууд давно заметил, что человек редко повышал голос и не торопился; от этого он ждал следующего вопроса с ещё большим страхом. В комнате пахло медицинским спиртом и простым мылом. Рууд не мог сказать, шли ли запахи от человека или от самой комнаты.

— Я не видел его лица, — выговорил он. — Того, кто принёс часы. Я сказал вам всё, что знаю.

Собеседник слегка подался вперёд. Рууд услышал движение одежды.

— Тогда вспомни голос.

Рууд закрыл глаза. Он попытался восстановить день, от которого его столько лет отделяли чужие протоколы. В какой-то момент ему показалось, что он действительно слышит тот голос — но он не был уверен, не создало ли его воображение недостающую часть воспоминания.

· · ·

В гостинице Элиас не сразу включил верхний свет. Он оставил ключ-карту на тумбочке, открыл окно и постоял возле него. Во дворе кто-то неумело выводил на гитаре несколько аккордов; из соседнего номера доносился ровный стук работающего телевизора.

Телефон подал короткий сигнал. Нора прислала ответ на запрос по автомобилю.

«Архивная регистрация: Saab 900. Владелец до 1999 года — Аксель Брандт. Дальше уточняю передачу и даты. Фото модели соответствует, номер на снимке читается не полностью».

Элиас сел за стол. Прежнее воспоминание Йонаса обрело независимую опору: в семье Брандтов действительно был автомобиль такой марки. Но между регистрацией и виденным у склада мальчиком оставались годы чужого молчания, расстояние и ошибка памяти.

Следом пришёл ещё один файл: архивная фотография Мартина Брандта, сделанная в 1998 году. Худощавый подросток смотрел прямо в объектив, руки засунуты в карманы. На нём была спортивная куртка со светлым знаком на рукаве — круг и треугольная фигура внутри.

Знак был похож на тот, что виднелся на одежде человека рядом с Кристин. Не лицо. Не рост. Даже не обязательно та же куртка.

Элиас написал Норе: «Установить, кому ещё выдавали такую форму. Указать, что совпадение эмблемы не является идентификацией».

Потом набрал Ингрид. Она ответила на улице; в трубке шуршали шины по мокрому покрытию.

— Уже новая версия? — спросила она.

— Скорее два документа. Автомобиль нужной модели действительно был зарегистрирован на Акселя Брандта. И есть фотография Мартина в куртке с похожей эмблемой.

— Такой же, как на снимке Кристин?

— Похожей. Пока не знаем, насколько она распространена. В следующем разговоре с Мартином нельзя выдавать это за доказательство, что он стоял рядом с ней.

Ингрид попросила переслать оба файла, но какое-то время не говорила ничего.

— Если Йонас действительно видел эту машину у склада, Аксель мог узнать об этом ещё во время процесса, — произнесла она.

— Мог. Но сначала спросим Сольберга, что он сообщил прокурору. И проверим, было ли что-то в деле.

— А потом поговорим с Брандтами.

— Да.

В гостиничном окне отражалась жёлтая лампа. Элиас закрыл ноутбук. Он вспомнил Йонаса с пластырем на подбородке и слова о Кристин: «У нас ещё будет время». В старых делах каждый новый документ неизбежно приходил слишком поздно для того, кому мог помочь пятнадцать лет назад.

· · ·

Ночью телефон, которым звонили Эве Нюгорд, снова появился в сети. Из центральной части Осло с него отправили два сообщения.

Первое пришло Хенрику Далю в кабинет, где он задержался после ухода сотрудников.

«Ты знаешь, где он».

Даль прочитал фразу дважды. Он потянулся к телефону, но за окном загрохотали мусорные контейнеры, и он отложил аппарат. Ответить было нечего.

Второе сообщение пришло почти сразу.

«Если не скажешь, следующая фотография будет твоей».

Он проверил замок кабинета. Потом открыл ящик стола: под блокнотами лежал небольшой ключ, который накануне долго держал в ладони.

За папками книжного шкафа скрывался металлический сейф. Даль отодвинул их, вставил ключ и повернул его. Дверца поддалась не сразу.

На полке внутри лежала синяя деревянная коробка.

Глава 8. Подземный этаж

Осло. 15 июля 2013 года.

Накануне вечером Хенрик Даль открыл сейф в своём кабинете и достал синюю деревянную коробку. Положил её в портфель вместе с бумагами, которые давно обещал себе разобрать дома. В служебном лифте пахло полиролью и чьим-то дешёвым одеколоном. Хенрик стоял, прижимая портфель к боку, и смотрел на меняющиеся красные цифры над дверью. Последние десять лет он почти не замечал, сколько времени проводит в этом здании. Сегодня путь до первого этажа показался ему бесконечным.

Дома коробка заняла середину кухонного стола. Он не включил верхний свет: оставил гореть лампу у окна. За стеклом ещё держалась бледная полоска летних сумерек. На соседнем балконе сушились детские полотенца; ниже, во дворе, кто-то передвигал мусорный контейнер, и колёса со скрипом перескакивали через стыки плитки. Хенрик услышал каждый звук, пока развязывал серую ткань, в которой хранил коробку.

Когда-то он купил её без особой причины. Вещь из тех, что берут в магазине, потому что нравятся тяжёлая застёжка и потёртая синяя краска. Потом в неё стали складывать то, чему нельзя было найти места среди обычных документов. Хенрик провёл пальцем по крышке. На углу открылась тонкая трещина, оставшаяся ещё с тех лет, когда коробку часто доставали. Теперь он не открывал её так давно, что перестал доверять собственной памяти.

Под крышкой лежали несколько фотографий, пожелтевший конверт и маленькая диктофонная кассета. Он перебрал снимки за края, не вынимая их из пачки, затем положил обратно. Одна из фотографий была сделана на улице, в солнце, от которого люди щурились. Он помнил тот день, но не мог вспомнить, кто нажал на кнопку фотоаппарата. На дне, прикрытая краем конверта, лежала сложенная вдвое записка.

«Если когда-нибудь начнут задавать вопросы, вспомни, кто первым предложил молчать».

Хенрик прочёл её стоя. Потом сел и перечитал ещё раз. Он знал эти слова почти наизусть, но сейчас они выглядели не предупреждением из прошлого, а ответом на вопросы, которые Ингрид Мёэн задавала ему в последние дни. Пятнадцать лет он объяснял себе, что то расследование закончилось решением суда; позднее — что отмена приговора уже исправила всё, что можно исправить. Смерть Эвы Нюгорд сделала обе эти мысли неприлично удобными.

На кассете была бумажная наклейка, пожелтевшая по краям: «Кристин. Июль». Он не стал её слушать. Последний раз услышанные с неё голоса не изменились в его памяти, хотя почти всё остальное за годы успело потускнеть. Хенрик достал телефон, нашёл Акселя Брандта и задержал палец над значком вызова.

Аксель ответил после нескольких длинных гудков.

— Хенрик? Что случилось?

— Нам нужно поговорить. Не завтра и не через неделю.

В трубке что-то стукнуло — возможно, Аксель отложил книгу или поставил стакан.

— Ты видел время?

— Я нашёл то, что ты велел уничтожить.

За окном закрылась автомобильная дверь. Хенрик прислушивался к улице, хотя знал, что Аксель находился совсем в другом месте.

— Не говори об этом по телефону, — произнёс Брандт. Голос у него остался ровным, только слова стали короче.

— Тогда приезжай ко мне в офис. Я покажу.

— Нет. Сегодня туда не возвращайся.

— Почему?

— За тобой могут наблюдать.

— Ты что-то знаешь?

— Я пытаюсь выяснить. Не пользуйся этим номером для разговоров о прошлом. И, Хенрик, не делай ничего с вещами, пока мы не встретимся.

Связь оборвалась раньше, чем Даль успел спросить, когда именно они встретятся. Он положил телефон на стол экраном вниз. На кухне было слишком тепло. Вода в раковине едва заметно капала из крана; Хенрик сделал несколько шагов, подтянул вентиль, но звук не прекратился. Вернувшись, он вынул кассету и убрал во внутренний карман пиджака. Коробка осталась под лампой. Он хотел спрятать её, однако не мог заставить себя снова накрыть тканью то, к чему наконец решился прикоснуться.

· · ·

Утро понедельника в управлении началось с мокрых следов у входа и очереди к кофейному автомату. На улице прошёл короткий дождь; солнце уже пробивалось между тучами, и с одежды людей поднимался влажный запах. Элиас Виртанен стоял у окна в коридоре, пытаясь разобрать мелкие цифры в распечатке телефонных соединений. В бумажном стаканчике остывал кофе, по вкусу напоминавший картон, в котором его продавали.

— Вы так и собираетесь питаться? — спросила Ингрид Мёэн.

Она подошла с тканевой сумкой через плечо и протянула ему бумажный пакет. Внутри оказались булочка с сыром и яблоко. На щеке у неё ещё блестела капля дождя; светлые пряди выбились из собранных волос. Элиас посмотрел сначала на пакет, потом на неё.

— У нас в Хельсинки сотрудников обычно не кормят за государственный счёт.

— Это не государственный счёт. Я зашла в пекарню по дороге. И не хочу, чтобы вы упали в обморок над материалами дела.

Он поблагодарил её без привычной шутки. Ингрид заметила это, но не стала спрашивать. Они отошли от автомата, пропуская дежурную смену, и расположились у свободного стола возле окна. Булочка была ещё чуть тёплой. Элиас машинально подвинул распечатку подальше от крошек.

— Нора закончила с эмблемой? — спросил он.

— Почти. Это знак спортивной секции молодёжного центра. В конце девяностых куртки такой модели выдавали десяткам подростков. У Мартина Брандта была такая — его фотографию мы видели. Но это ничего не говорит о том, кто стоял рядом с Кристин.

— Хорошо. Значит, пока у нас автомобиль, зарегистрированный на его отца, и изображение человека в распространённой куртке. Две вещи, которые не следует склеивать в одно доказательство.

Ингрид вынула блокнот. Мартин согласился прийти после обеда; по телефону говорил спокойно, хотя попросил уточнить, будет ли разговор официальным допросом. Она объяснила, что его хотят опросить как человека, возможно, знакомого с Кристин Фосс. Аксель Брандт, узнав о встрече, попытался договориться, чтобы присутствовать при ней.

— Он взрослый, — заметил Элиас.

— Я ему напомнила. Мартин сказал, что придёт один.

— Отец знает, какие вопросы мы собираемся задать?

— Мы не рассказывали ему подробностей. Он мог догадаться по фотографии, мог узнать от сына. Пока это не имеет значения.

Элиас отложил половину булочки. В коридоре послышались быстрые шаги. Юнас Эйде остановился перед столом. В руках он сжимал связку ключей, которую, очевидно, не успел убрать после выхода из машины. Лицо у него было серым от недосыпания.

— Ингрид. Нашли человека, похожего на Томаса Рууда.

Она поднялась раньше, чем он договорил.

— Где?

— Нижний уровень подземной парковки при старом административном здании на востоке города. Рабочий спустился проверить электропитание перед реконструкцией. Мужчина не подаёт признаков жизни.

Ингрид взглянула на Элиаса. Тот уже сложил распечатки в папку.

— Место закрыли? — спросила она.

— Да. Кари Странд с группой едет туда, первые сотрудники выставили оцепление.

— Поехали.

На пути к машине Ингрид набрала дежурного и попросила передать в группу, что до их приезда никто не должен перемещать предметы возле тела без необходимости. Потом позвонила Мари Рууд. Ответил автоответчик. Ингрид сбросила вызов: сообщать дочери такую новость прежде официального установления личности было бы жестоко и неправильно. Она убрала телефон, оставив себе напоминание связаться с семьёй сразу после подтверждения.

· · ·

Бывший административный корпус стоял среди зданий, которым не повезло пережить собственное назначение. Двери первых этажей закрывали металлические жалюзи, на стекле соседнего офиса белели следы от снятых букв. Перед въездом в подземный гараж собралась вода. Полицейская машина занимала часть полосы, а рабочие в оранжевых жилетах курили у ограждения, не глядя друг на друга.

Внутри было прохладнее, чем на улице. Вода проступала сквозь бетон у нижней ступени и собиралась в узких трещинах. Запах ржавчины смешивался с запахом сырой пыли, а где-то далеко гудел временный генератор. На лестничной площадке сотрудник записал время прибытия Элиаса и Ингрид, показал, где можно пройти, и предупредил, что следователи будут находиться только на обозначённом маршруте.

Переносные светильники высветили у стены одинокий стул. Сидевший на нём мужчина был одет в светлую рубашку со смятым левым рукавом. Голова опущена к груди, левый рукав смят у запястья. Рядом на полу находился прозрачный пластиковый стакан; чуть дальше — фотография женщины у воды. Стакан и снимок уже были обозначены номерными метками, но никто не трогал их.

Элиас остановился на границе освещённой площадки. Несколько дней назад Томас Рууд сидел напротив него в собственном кабинете и пытался подобрать слова о часах. Элиас помнил, как тот поправлял манжету, когда нервничал. Теперь рука лежала на колене неподвижно, манжета закрывала запястье. Ни одно из этих воспоминаний не помогало ответить, когда и как он умер.

Кари Странд выпрямилась от тела, сняла перчатки и подошла к ним. Прежде чем заговорить, она проверила, закрыта ли плёнкой аппаратура, которую её коллеги готовили для съёмки.

— По внешним признакам мужчина соответствует Рууду, но личность ещё нужно подтвердить, — сказала она. — Я не буду называть причину смерти до вскрытия. Есть обстоятельства, из-за которых мы рассматриваем насильственный вариант, и всё.

— Признаки того, что его привезли сюда после смерти? — спросила Ингрид.

— Пока рано. Мы ещё не закончили осмотр пола и одежды. И отсутствие очевидных следов борьбы не означает, что борьбы не было. Не прикасайтесь ни к чему.

Элиас попросил разрешения осмотреть обстановку с обозначенной дорожки. Ингрид подтвердила, что он работает с её группой, и Кари показала, откуда открывается общий вид. Он подошёл не ближе, чем позволяли ограждения.

Фотография Кристин Фосс лежала изображением вверх. Девушка стояла на причале, щурясь от ветра, с бумажным стаканчиком в руках. Элиас видел похожий снимок в материалах дела; этот отпечаток выглядел свежее, но возраст бумаги нельзя было установить взглядом. Он попросил Кари отдельно сфотографировать оборот и края после первичной фиксации. Возможно, там не окажется ничего. Однако тот, кто оставил снимок рядом с Руудом, выбрал именно эту фотографию — и пока никто не знал почему.

— Ингрид, — позвал он, указывая взглядом на стену.

За стулом, на сером бетоне, темнели пять отдельных вертикальных полос. Четыре были близки по длине; пятая заметно длиннее остальных. Между полосами оставались узкие просветы. В ламповом свете вещество казалось почти чёрным. В квартире Эвы Нюгорд они уже видели похожий знак, но белая стена и другой угол освещения не позволяли сравнивать рисунки по памяти.

— Это похоже на знак у Эвы, — произнесла Ингрид.

— Похоже, — согласилась Кари. — Не говорите «такой же». Нам нужно снять размеры, посмотреть последовательность нанесения штрихов, состав вещества и поверхность. Пока перед нами два изображения с общими элементами.

Элиас присел у края маршрута, не приближаясь к стулу. Пятая линия оказалась примерно на высоте плеч сидящего человека. В квартире Эвы рисунок находился выше. Это могло объясняться ростом того, кто его наносил, высотой мебели, положением руки; могло вообще ничего не значить.

— Его хотели показать Рууду? — тихо спросила Ингрид.

— Не знаем, видел ли он знак, — ответил Элиас. — Даже не знаем, когда его нарисовали. Но хотели, чтобы его увидел кто-то ещё. Вряд ли так тщательно оставляют повторяющийся рисунок случайно.

Кари сделала пометку в планшете. Ингрид задержала взгляд на стуле. Мужчина, которого они искали, наконец нашёлся, но не мог рассказать, кто принёс часы, куда исчезли лабораторные листы и почему в деле Кристин пятнадцатилетней давности понадобилась ещё одна смерть.

Когда специалисты попросили освободить участок, они поднялись к лестнице. Наверху было светлее; через открытую дверь пахнуло тёплым асфальтом.

— Эва и Рууд фигурировали в списке «Пятеро», — сказала Ингрид. — У обоих была связь с процессом Вика.