Пятая жертва

Кари Странд стояла рядом с ассистентом и сверяла номер пакета с описью. Она попросила не снимать с одежды другие частицы, пока не будут сделаны общие снимки. В подобных делах порядок действий значил больше, чем скорость; одна небрежно сдвинутая складка могла лишить следователей возможности понять, на какой стороне ткани находился след.

Рубашку уже осматривали при поступлении. Тёмные загрязнения возле бокового шва внесли в описание, а буроватую полоску на внутренней стороне левой манжеты приняли за въевшуюся грязь. Сейчас, когда ассистент расправил рукав на чистой подложке и переместил направленный свет, Кари увидела на ткани ещё одну, почти круглую точку. Она располагалась в нескольких миллиметрах от полоски.

— Оставь так, — сказала она.

Ассистент убрал пальцы от манжеты.

— Это было в первом протоколе?

— Общее загрязнение — да. Отдельные участки — нет. Сейчас добавим описание и снимки.

Он подал масштабную линейку. Кари смотрела не столько на цвет пятен, сколько на их положение: внутри подогнутого края, где ткань обычно соприкасается с кожей. Рукав мог завернуться во время борьбы; кровь могла попасть туда задолго до похищения; сам Рууд мог поранить руку и потом забыть об этом. Гадать было проще, чем исследовать, и потому она не сказала ни одного из этих предположений вслух.

— Сначала реакция на предполагаемую кровь, затем подтверждение. И отдельный контроль для каждого взятия, — распорядилась она. — В журнале отметь, откуда именно отобран материал.

— Вы думаете, это не его?

— Пока я думаю только о том, что нам нужно узнать.

В соседнем помещении негромко работала вытяжка. За стеной кто-то смеялся над неудачно произнесённым названием реагента. Кари услышала этот смех и ощутила привычное раздражение не на сотрудников, а на то, с какой лёгкостью человеческое тело становилось рабочим материалом. Рууд лежал в морге. Снаружи уже появлялись версии о способе его убийства, хотя исследование тканей и токсикологический анализ ещё не были закончены. На предплечье имелось повреждение, похожее на прокол, на запястьях — следы давления. Ни то ни другое пока не давало права назвать препарат, орудие или последовательность действий.

Кари сделала отметку в рабочем журнале и позвонила Ингрид Мёэн.

— На одежде Рууда нашлось то, что мы вчера недооценили. Есть подозрение на кровь. Я не хочу обсуждать это по телефону как установленный факт, но фотографии вам стоит увидеть.

· · ·

Мусоровоз остановился под окнами гостиницы в семь двадцать. Элиас проснулся не от грохота контейнеров, а от мужского голоса, повторявшего кому-то внизу одно и то же слово — с раздражением, которое не требовало перевода. По мокрому асфальту прошуршали колёса, затем металл ударил о металл, и разговор оборвался.

В комнате пахло вчерашним кофе и нагретой зарядкой телефона. На стуле лежала снятая ночью рубашка. У прикроватной лампы — копии документов 1998 года. Он привёз их из управления, уверяя Ингрид, что лишь просмотрит несколько дат. Половину ночи потратил на фамилии, регистрационные номера и время передачи часов Йонаса Вика.

На одной из копий подпись ответственного за приём вещдока расплылась после многократного копирования. Первый штрих напоминал букву «Н», но Элиас знал, как легко мозг дорисовывает знакомую фамилию там, где ничего нельзя прочесть уверенно. Он отложил лист. Для вывода нужен оригинал журнала, а не его бессонное желание закончить ряд.

Когда-то он считал, что после тяжёлого дела достаточно уехать из города, чтобы не видеть его во сне. Потом выяснилось, что память не интересуется расписанием поездов. Ночью Рууд сидел перед ним в своём кабинете, живой и сердитый. Элиас спрашивал о часах, а тот отвечал так, словно они обсуждали совершенно другой предмет. Слова не удержались после пробуждения. Осталось выражение лица — усталость человека, которому уже поздно говорить.

Телефон завибрировал на тумбочке. Ингрид прислала два сообщения подряд.

«Кари нашла на рубашке Рууда возможные следы крови. Приезжайте в управление. Лаборатория покажет снимки».

«И позавтракайте. Вчерашний кофе не считается».

Элиас посмотрел на часы. На первом этаже гостиницы завтрак заканчивался через сорок минут. Он натянул джинсы и пошёл вниз, захватив копию протокола. В маленьком зале у окна сидела пожилая пара с картой Осло, расчерченной карандашом. Женщина пыталась выяснить у мужа, каким трамваем ехать до музея; мужчина соглашался с любым вариантом, не отрываясь от хлеба с сыром.

На улицах тоже всё шло своим чередом. Развозили продукты, на остановке толпились школьники с летними спортивными сумками, велосипедист задел зеркалом припаркованный фургон и долго разглядывал царапину. Городу не было никакого дела до того, что за одну неделю кто-то заставил двух людей ответить за события пятнадцатилетней давности. Элиас закончил кофе, не раскрыв протокол, и вышел под моросящий дождь.

В лаборатории Ингрид встретила его у двери. Тёмные волосы она собрала небрежно; несколько прядей выбились из заколки. На рукаве плаща белело высохшее пятно от дождевой воды — такое появляется после поездки в машине с не до конца закрытым окном.

— Завтракали? — спросила она.

— Да.

— Серьёзно?

— Я даже сел за стол.

Она недоверчиво посмотрела на него, но улыбнулась, и они вошли внутрь.

Кари разложила перед ними снимки, не доставая саму одежду из хранения. На общей фотографии рубашка казалась чистой. На увеличении манжета превращалась в сероватое поле нитей, между которыми лежали две тёмные отметины.

— Предварительная реакция соответствует присутствию крови, — сказала Кари. — Подтверждающее исследование и сравнение с образцом самого Рууда ещё выполняются. Я не хочу, чтобы в служебной сводке появилась фраза «чужая кровь», пока мы её не обосновали.

Ингрид поднесла фотографию к свету.

— Почему пятно именно там?

— Этого я не знаю. Внутренняя сторона манжеты могла оказаться снаружи, если ткань подвернули. Рукав могли сжать. Он мог соприкоснуться с окровавленной поверхностью. Даже если источник окажется другим человеком, время переноса определить по одному пятну мы не сможем.

— На запястьях есть повреждения, которые могли кровоточить? — спросил Элиас.

— Следы сдавления есть. Явного соответствующего ранения пока не обнаружено. Это разные наблюдения, и объединять их в одну сцену борьбы рано.

За стеклом ассистент подписывал очередную пробирку. Руки двигались размеренно, с той аккуратностью, которая не выглядит героической и редко попадает в полицейские отчёты.

— По токсикологии? — уточнила Ингрид.

— Пока без окончательного ответа. Прокол на предплечье описан, материал взят. Сроки зависят от того, что удастся обнаружить. Я сообщу результат, когда он будет подтверждён.

Кари переложила другой снимок поверх первого. На стене квартиры Эвы Нюгорд виднелись пять отдельных вертикальных линий, пятая — длиннее остальных. Рядом лежала фотография такого же по строению знака возле тела Рууда.

— Общая конструкция похожа, — сказала Кари. — Но смотрите на промежутки между штрихами, их начала и окончания. На одном снимке расстояние между двумя последними линиями больше. Это может быть положением руки, поверхностью или другим способом нанесения. Пока у нас нет основания утверждать, что знаки сделаны одним человеком.

— И нет основания утверждать обратное, — заметила Ингрид.

— Верно. Лабораторное сравнение материала и исследование следов нанесения идут отдельно. Не заставляйте символ отвечать вместо них.

Элиас задержался у двух фотографий. Пять черт легко превращались в обозначение одной воли, если смотреть на них издалека. Вблизи появлялись неровности. Человек, который хотел подражать чужому знаку, мог промахнуться. Человек, рисовавший один и тот же знак в разных обстоятельствах, тоже. Пока обе возможности оставались открытыми.

· · ·

В кабинете Ингрид пахло бумажными папками и мокрой шерстью. Кому-то пришло в голову включить обогреватель, хотя июль держался мягкий; теперь воздух стал душным, а окна пришлось распахнуть. С улицы влетал запах дождя и дизельного выхлопа. На доске висели фотографии Эвы и Рууда, копия таблицы с компьютера Эвы и несколько листов с маршрутами фургона.

Ингрид стояла у карты, скрестив руки. Она провела пальцем от офиса Рууда к заброшенной парковке, где нашли тело. Между точками лежал город с сотнями помещений, пригодных для того, чтобы несколько дней скрывать человека, если никто не знает, что искать.

— Мы возвращаемся к девяносто восьмому всякий раз, когда не знаем, куда идти сегодня, — сказала она.

— Тогда давайте останемся в две тысячи тринадцатом.

— Рууда вывели через служебную дверь гаража. Мы не видели его лица на последующих записях и не знаем, сколько времени он провёл в дороге. Тело появилось в другом месте. Где-то между этими событиями его удерживали.

Она не говорила так, будто это был единственный возможный маршрут. Элиасу нравилась её способность держать на доске пустоты, не пытаясь немедленно закрасить их.

— Помещение могло находиться недалеко от офиса, — ответил он. — Подвал, склад, техническая комната. Не обязательно квартира.

— И не обязательно собственность преступника. Аренда на день, чужой ключ, доступ по работе.

Ингрид раскрыла папку с данными о гараже. Механический замок служебной двери не меняли несколько лет. В журнале числились три ключа. Один будто бы вернул уволившийся сотрудник, но приём никто не оформил отдельной записью, по которой можно было бы установить номер ключа.

— Если тот сотрудник вернул оригинал, копия всё равно могла остаться, — сказала она. — Если он не вернул, ключ мог лежать у кого угодно. Проверять придётся оба варианта.

— А сам фургон?

— Юнас поднял документы аренды. Водитель утверждает, что по окончании смены поставил машину на стоянку. Время проверяют по видеозаписям и пропускным данным. Не будем исходить из того, что водитель лжёт, только потому, что его ответы нам неудобны.

Элиас нашёл на схеме промышленные кварталы к востоку от предполагаемого маршрута. На подробной карте соседствовали действующие мастерские, склады и здания, о назначении которых в городском реестре ничего не говорилось.

— Нам нужны не все подвалы Осло. Начнём с помещений, куда можно было попасть без взлома. Люди с ключами от гаража, с доступом к фургону, со служебными помещениями по пути.

— Это я и собиралась сказать Юнасу, — ответила Ингрид, набирая номер.

Она оставила на громкой связи короткое сообщение с перечнем задач, избегая слова «убежище». Потом сняла с доски старую фотографию молодёжного центра.

— И ещё одна вещь, — сказала она. — Если смерть Рууда — только месть за 1998 год, преступник мог знать о его нынешнем распорядке достаточно мало. Но похищение из гаража требует подготовки. Мне нужен список людей, которым этот распорядок был известен, а не список всех, кто когда-либо ненавидел Рууда.

Элиас кивнул. До сих пор они собирали прошлое. Теперь предстояло собирать часы настоящего: кто видел машину, кто открывал служебную дверь, где стоял фургон после смены, кто мог принести еду человеку, оставленному в подвале. От этих мелочей чаще всего зависела возможность подтвердить красивую версию.

· · ·

Лив Берге получила письмо, когда пыталась закончить короткую заметку о сокращении финансирования городских библиотек. В редакции небольшого интернет-издания было жарко, несмотря на открытое окно. На подоконнике остывала овсяная каша коллеги; рядом жужжала муха. Лив дважды перечитала одну и ту же строку и уже потянулась к чашке, когда в почте появилось сообщение без имени отправителя.

Тема: «Кристин».

Обычное слово, которое делало ненужными все остальные объяснения.

Лив открыла вложение не сразу. Сначала посмотрела адрес. Бесплатный почтовый сервис, набор букв, не похожий на имя. Она переслала ссылку на исходное сообщение себе в рабочую папку — старая привычка не удалять то, что может понадобиться редактору или следователю. Только потом щёлкнула по фотографии.

Снимок был сделан у молодёжного центра. Камера стояла далеко от входа или использовала дешёвую оптику: лица подростков расплывались, велосипед возле стены казался слишком светлым. Один мальчик поднял руку, прикрывая глаза от солнца. За его плечом стояла Кристин Фосс. Лив узнала не столько черты, сколько манеру держаться — чуть подавшись вперёд, готовая вмешаться в чужой спор.

Под фотографией была строчка: «Вы ведь знали, почему она хотела с вами встретиться».

Лив пересела подальше от окна. На столе осталась недописанная заметка; строки на экране потеряли смысл. В 1998 году Кристин звонила ей дважды. Первый раз они говорили меньше минуты, потому что в редакции не оказалось свободного телефона. Во второй Лив успела записать имя и номер, но не записала самого важного.

«У меня есть история. Серьёзная. Только не по телефону».

Лив помнила, как ответила: «Если вы хотите, чтобы мы этим занялись, нужны доказательства». Она произнесла это без грубости, даже старалась говорить профессионально. Кристин спросила: «А если доказательство есть, но я не знаю, кому его показывать?»

После смерти девушки Лив повторяла этот разговор в голове столько раз, что некоторые слова утратили звучание. Полиции она рассказала о звонке, но не о последнем вопросе. Тогда ей казалось, что она не скрывает существенного: никакого доказательства она не видела, никакого обещания встретиться не давала. Годы спустя именно это оправдание стало самым трудным для произнесения.

Коллега подошёл спросить, будет ли готов текст до обеда. Лив повернула экран от него.

— Нет. Мне нужно закончить другое дело.

Она набрала номер Хенрика Даля. Сигнал проходил снова и снова; Лив представила, как телефон вибрирует у него на столе рядом с аккуратно сложенными папками. Наконец он ответил.

— Лив, я занят.

— Мне прислали фотографию Кристин у центра.

— Откуда?

— Если бы я знала, не звонила бы тебе. Кто-то пишет, что мне было известно, зачем она хотела со мной встретиться.

На том конце ударил о поверхность какой-то предмет. Лив различила короткий скрежет — возможно, ножку стула по полу.

— Ты показывала письмо полиции?

— Пока нет.

— Тогда не пересылай никому больше и ни с кем не обсуждай. Сначала сохрани оригинал.

— Хенрик, это угрозы? Или ты опять собираешься рассказать мне только ту часть истории, которую считаешь безопасной?

Он выдохнул в трубку.

— Я не знаю, кто читает нашу переписку и кто слушает разговоры. Это всё, что я могу сказать по телефону.

— Ты просишь меня бояться?

— Я прошу тебя наконец отнестись к опасности серьёзно.

Лив хотела спросить о кассете, о которой когда-то слышала от него обрывочную фразу, но Даль уже отключился. Она ещё некоторое время держала телефон возле уха. Потом открыла папку с материалами дела Кристин и добавила новое письмо к сохранённым сообщениям. На этот раз она не собиралась решать в одиночку, что существенно, а что нет.

· · ·

К полудню Юнас Эйде вернулся с копиями записей и с той усталостью, которая появляется у человека, безуспешно добивавшегося от нескольких сотрудников одного и того же журнала. На стол он положил две распечатки: время, указанное водителем фургона, и отмеченные камерой проезды похожего автомобиля.

— Машина действительно арендована через компанию по обслуживанию зданий, — сказал он. — Водитель утверждает, что вернул её вечером. В журнале есть запись о возврате. Позже камера на соседней улице сняла фургон похожего типа, двигавшийся к промышленной зоне.

— Номер читается? — спросила Ингрид.

— Только часть. Цвет и форма совпадают, но такого мало. Я запросил записи стоянки и сведения о выдаче ключей. Пока никто не подтвердил, что это именно арендованная машина.

Элиас взял карту. Улица на записи действительно вела к кварталам мастерских и старых складов. Она также вела к десяткам жилых домов.

— Не оставляй на схеме одну стрелку, — попросил он. — Нам потом покажется, что машина могла ехать только туда.

Юнас криво улыбнулся.

— С этой картой я вообще перестану спать.

— Зато не придётся объяснять суду, куда исчезли остальные дороги, — ответила Ингрид.

Они обсудили запросы по арендаторам и зданиям, доступным после окончания рабочего дня. Юнас вынул второй лист.

— Бывший сотрудник гаража утверждает, что лично отдал механический ключ управляющему. Управляющий говорит, что не помнит такого разговора. Подтверждения передачи нет.

— Сам сотрудник помнит время и место? — спросила Ингрид.

— Утверждает, что после смены, в служебной комнате. Дату называет приблизительно.

— Зафиксируй оба объяснения отдельно. Нужно проверить график работы и любые записи об увольнении. Не превращай отсутствие подписи в доказательство, что ключ украли.

Когда Юнас ушёл, Элиас остался возле двери.

— Если похитителю помогали, мы можем искать не одного человека, — произнёс он.

— Или одного с хорошей подготовкой. В обоих случаях проще начать с доступа, чем с мотива.

Ингрид вернулась к столу. Поверх маршрутов лежал старый снимок молодёжного центра. Элиас провёл взглядом по размытым фигурам; похожих курток там могло быть сколько угодно. Их интерес к семье Брандтов ещё нуждался в фактах.

Мартин Брандт работал в архитектурной мастерской на третьем этаже бывшей фабрики. Через широкие окна было видно реку; на подоконнике стояли два горшка с травами, которые никто не поливал. Внутри пахло древесной стружкой, клеем и свежей бумагой. На длинных столах возвышались белые макеты домов с вырезанными дверями и окнами — город в масштабе, где любую ошибку можно было исправить новым листом картона.

Элиас с Ингрид приехали без предварительного звонка. Мартин вышел из-за стеклянной перегородки с рулоном чертежей под мышкой. Он был одет просто: светлая рубашка, тёмные брюки, потёртые ботинки. Под глазами лежали тени, не скрытые загаром.

— Вы снова о фотографии? — спросил он, прежде чем они представились сотруднице у входа.

— О молодёжном центре, — ответила Ингрид. — Появились вопросы, которых мы раньше не задавали. Здесь неудобно говорить?

Мартин оглянулся: двое коллег смотрели на них с той подчёркнутой занятостью, которой люди прикрывают любопытство.

— Во дворе есть столы. Пойдёмте туда.

У здания шумела вентиляция. В дальнем углу стоял металлический контейнер, переполненный обрезками упаковочного картона. Мартин достал пачку сигарет. Пальцы на мгновение задержались на прозрачной плёнке, прежде чем он её оторвал.

— Три года не курил, — сказал он. — Теперь снова.

Ингрид не спросила почему. Она положила на стол блокнот, оставив его закрытым.

— Вы занимались спортом при центре в конце девяностых?

— Да. Несколько лет. Там был зал, потом его отремонтировали.

— Кристин помогала проводить занятия?

— Иногда. Устраивала что-то для младших. Вечно всех собирала, даже тех, кто приходил просто погреться.

— Вы с ней разговаривали?

Мартин втянул дым и отвёл сигарету в сторону.

— Я говорил вам: мы были знакомы. Она не была моей девушкой, если вы это ищете.

— Мы этого не спрашивали, — заметил Элиас. — Она когда-нибудь обращалась к вам за помощью?

— С чем?

— Возможно, её тревожило то, что происходило в центре. Мы проверяем сведения о злоупотреблении положением одного из взрослых.

Мартин посмотрел на Ингрид. Взгляд был короткий, но внимательный: он пытался определить, произнесли ли следователи уже известное им или только подводили к ответу.

— Вы опять пришли из-за отца.

— Ваш отец участвовал в работе попечительского совета, — ответила она. — Это установленный факт. Всё остальное требует проверки.

— А люди всё равно решат, что он что-то скрыл. Они всегда так решают.

Элиас опёрся ладонью о край стола.

— А вы что думаете?

Мартин погасил сигарету, хотя она ещё почти не сгорела. В металлической пепельнице лежали влажные от дождя окурки.

— Отец уверен, что всё можно решить за других. Даже когда они уже давно выросли. Особенно тогда.

— Это относится и к 1998 году?

Мартин не ответил. Из открытого окна мастерской доносился голос сотрудницы, которая искала не тот комплект чертежей. Он поднял голову на звук, словно вспомнил, что в нескольких метрах от них существует работа, где предметы имеют ясные размеры и фамилии владельцев.

— Мне нужно вернуться.

Ингрид закрыла блокнот. Она понимала, что ещё три вопроса подряд не сделают его смелее. Они обменялись контактами, подтвердили, что при необходимости оформят его показания официально, и пошли к воротам.

— Инспектор Мёэн, — окликнул Мартин.

Он стоял у стены, уже без сигарет.

— Кристин приходила туда не только на занятия. По вечерам тоже. Иногда всё уже закрывалось, а она оставалась.

— Вы видели, с кем она встречалась?

— С кем-то из работников. Наверное.

— Вы помните, с кем именно?

Мартин провёл ладонью по затылку.

— Нет. Я тогда не следил за каждым, кто входил и выходил.

— А почему вспомнили об этом сейчас?

— Потому что вы спросили, пыталась ли она получить помощь. — Он посмотрел на реку, на мутную воду у бетонного берега. — Может, пыталась. Мы тогда многого не замечали.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

По дороге к машине Ингрид сказала:

— Он не назвал ни одного имени. В отчёте оставим только то, что он видел или помнит, а не то, почему он, по нашему мнению, замолчал.

— Но о вечерах он вспомнил без подсказки.

— И это стоит проверить. Охрана, расписание, сотрудники центра. Может оказаться, что она просто помогала закрывать зал.

Элиас оглянулся на фабричное здание. Мартин уже стоял за стеклом у большого макета. Он передвинул крохотную белую стену, остановился и снова вернул её на прежнее место.

· · ·

Результат пришёл не как внезапное откровение, а несколькими строчками внутреннего сообщения, сопровождавшего данные исследования. Кари перечитала их дважды, затем сверила номера проб, подписи при передаче материала и сведения о контрольном образце Рууда. Попросила ассистента проверить, не перепутаны ли обозначения участков ткани. Только после этого позвонила Ингрид.

Когда следователи вернулись, Кари сидела у рабочего компьютера с открытым протоколом предварительного исследования. Лабораторный халат висел на спинке кресла — она сняла его перед разговором, чтобы не носить из рабочей зоны бумаги и мелкие частицы.

— Теперь мы можем говорить о человеческой крови, — сказала она. — Подтверждающее исследование дало соответствующий результат. Предварительное сравнение исследованных генетических признаков исключает Рууда как её источник. Независимая проверка и окончательное заключение ещё не готовы.

Ингрид положила руку на край стола.

— Другой человек. Мужчина? Женщина?

— По полученным данным признаков Y-хромосомного материала в этой пробе не обнаружено. Это согласуется с женским источником. Но я прошу не писать «кровь женщины» как установленный портрет неизвестного человека. Образец мал, и результаты ещё будут проверять.

— Совпадение с кем-нибудь есть? — спросил Элиас.

— Подтверждённого совпадения нет. Мы направили запрос на сравнение по доступным законным процедурам. Даже если профиль окажется пригодным, отсутствие совпадения не говорит, что человек не имеет отношения к делу. Говорит лишь, что мы не нашли его в тех данных, которые проверили.

Элиас посмотрел на увеличенную фотографию манжеты. Пятно было таким маленьким, что можно было закрыть его кончиком пальца.

— Если Рууда удерживали, он мог поранить того, кто находился рядом.

— Мог, — ответила Кари. — Но кровь могла оказаться на ткани до похищения. Она могла попасть при ином контакте. Чтобы оценивать механизм, нужны данные о расположении и состоянии пятен, о повреждениях одежды, о других следах. Пока это не история борьбы, а чужой биологический материал на его рубашке.