Пятая жертва

«Они нашли фотографию».

Даль перечитал сообщение и ответил: «Какую?»

На этот раз ждать не пришлось.

«Ту, которую ты должен был уничтожить».

Он потянулся к бокалу, но не отпил. Потом набрал: «Нам нужно поговорить».

Экран оставался тёмным достаточно долго, чтобы он успел открыть список контактов и закрыть его. Наконец пришёл ответ:

«Ты уже однажды обещал, что никто ничего не узнает».

Даль положил телефон экраном вниз. В кабинете шумела вентиляция, с улицы донёсся короткий гудок автомобиля. Он выдвинул нижний ящик стола. Среди старых визиток и запасного зарядного устройства лежал маленький ключ без бирки. Даль взял его в ладонь, постоял у окна и только потом спрятал в карман.

Глава 5. Часы мертвеца

Мари Рууд сняла коробку с верхней полки кухонного шкафа и сразу поставила на стол, словно боялась передумать. Картон размяк по углам, на крышке ещё держалась наклейка с медвежонком и воздушным шаром. Дочь давно выросла из тех ботинок, для которых её когда-то покупали. Теперь в коробке хранилось то, о чём Мари почти не думала: остатки жизни отца, не поместившиеся в обычные семейные воспоминания.

Она освободила место среди квитанций и детских рисунков, которые утром разбирала перед работой. В раковине лежала невымытая кружка. За открытым окном сосед передвигал на балконе складные стулья; жаркий день обещал смениться дождём, но пока в комнате было душно.

— Я не открывала её после того звонка, — сказала Мари. — В мае он вдруг спросил, не выбросила ли я вещи из старого дома. Я ответила, что не знаю. Он попросил посмотреть и оставить всё как есть.

Ингрид Мёэн не торопила её. Она сидела напротив, положив на стол закрытый блокнот, а Элиас Виртанен остался у кухонной двери. Мари было тридцать пять. В двадцать она проводила Томаса из дома, а потом научилась поддерживать с ним отношения открытками, редкими разговорами и вопросами, на которые можно ответить «всё нормально».

— Почему именно в мае? — спросила Ингрид.

— Я тоже спросила. Он сказал: надо разобрать документы, пока они не пропали. Поначалу я подумала, что у него неприятности со здоровьем. Но он рассердился, когда я об этом заговорила.

— Вы помните, он хотел забрать коробку или просто узнать, что она у вас?

Мари подумала.

— Сначала узнать. Потом сказал, что приедет. Не приехал.

Она сняла крышку. Под сложенным куском серой ткани лежали служебные удостоверения с выцветшими фотографиями, две медали за выслугу, тонкая пачка снимков, связка ключей и мужские наручные часы. Металлический браслет местами потемнел, на стекле через цифру семь шла трещина. Мари осторожно отодвинула ткань, не беря часы в руки.

— Вы прежде их видели? — спросил Элиас.

— У папы было несколько пар часов. Он мог менять их. Эти не помню.

— Вы знаете, как они попали к нему?

— Нет. И мне странно, что теперь надо отвечать даже на такой вопрос.

В ответе не было враждебности. Только усталость человека, которому сообщили, что исчезновение отца снова превращает её кухню в место для полицейских разговоров.

Ингрид придвинула коробку ближе к лампе и попросила Мари пока не перемещать вещи. При их осмотре на месте она отметила расположение предметов, а Элиас сфотографировал коробку с разрешения хозяйки. Часы лежали тыльной стороной вверх. Гравировка была неглубокой, но цифры различались без увеличения.

12.08.1998.

— Дата вам что-нибудь говорит? — спросила Ингрид.

Мари покачала головой.

— Может, какой-то рабочий юбилей? Отец любил отмечать такие вещи. Даже когда дома никто не хотел праздновать.

Элиас взглянул на Ингрид. Кристин Фосс нашли восьмого августа девяносто восьмого. А двенадцатого, если верить материалам дела, Томас Рууд обнаружил возле бетонной стены часы Йонаса Вика.

— Это другие часы, — тихо сказал он, чтобы Мари не пришлось додумывать за них. — Не те, которые тогда нашли рядом с местом преступления.

— Но вы смотрите на них так, будто они оттуда.

— На них стоит дата, которую нам предстоит проверить.

Мари опёрлась ладонями о край стола.

— Я устала узнавать про отца по вашим вопросам. Он ведь и раньше так делал. Исчезал на день, на два. Телефон выключал. Мама говорила, что у него работа.

— Это было после дела Кристин? — спросила Ингрид.

— После него он вообще стал другим. Днём сидел с газетой, а ночью ходил проверять дверь. Не знаю, кого ждал. Мама пыталась с ним говорить, он срывался на неё. Потом извинялся, иногда приносил цветы. И всё повторялось.

— Вы слышали от него что-нибудь о старом расследовании?

— Один раз. По телефону. Я не помню, кто звонил. Отец стоял в коридоре, думал, я сплю. Сказал: «Если это всплывёт, ты первым от меня откажешься».

Ингрид записала фразу отдельно, не превращая её в показание о преступлении.

— Вы можете сказать, когда это было?

— Я ещё училась. Наверное, вскоре после убийства. Но я тогда не считала годы. Просто запомнила, что он говорил гораздо тише, чем обычно. И что утром у нас опять не было разговоров за завтраком.

— Вы когда-нибудь спрашивали его, что он имел в виду?

— Нет. — Мари поправила на столе салфетку, которой никто не пользовался. — Когда тебе двадцать, кажется, что можно уйти из дома и больше никогда не возвращаться к таким вещам. Но вот вы здесь.

Они не стали заставлять её восстанавливать точное число по памяти школьницы. Ингрид объяснила, как будут оформлены добровольная передача коробки, перечень вещей и отдельная упаковка часов. Мари внимательно прочла бумаги, спросила, можно ли получить копию, и лишь после этого подписала. За её спиной продолжал скрипеть соседский стул. Обычный звук, на который никто из троих уже не обращал внимания.

Когда они уходили, Мари задержала Элиаса у двери.

— Если он жив, вы найдёте его раньше, чем кто-нибудь решит, что он виноват?

— Мы ищем человека, а не подтверждение заранее выбранной версии, — ответил Элиас. — Но не стану обещать вам сроков.

— Хорошо. Хотя бы это.

· · ·

Ингрид вела машину сама. Рядом с коробкой, уложенной в транспортную упаковку и отмеченной для передачи на учёт, лежала копия добровольного согласия Мари. На перекрёстках собирались короткие очереди; город жил своим обеденным временем, и из открытых окон кафе пахло кофе и разогретым хлебом. После утренней духоты над крышами потянулись серые облака.

— Двенадцатое августа, — сказала Ингрид, остановившись на красный свет. — Человек хранит часы с датой, когда его подразделение нашло чужие часы. Можно назвать совпадением.

— Можно. Но мы обязаны спросить, что именно эта дата для него значила.

— Вы опять не хотите произносить слово «подбросил»?

— Произносить можно. Только не записывать в графу «установлено».

Она сняла одну руку с руля, чтобы поправить прядь волос, выбившуюся из-за уха.

— Мари сказала, отец звонил в мае. Вскоре после того, как о деле Вика снова начали говорить. Теперь он исчез. Вы тоже видите связь?

— Вижу повод проверить звонки, его поездки и кому он мог доверить вещи. Связь есть в нашей версии. Доказательства появятся, когда сопоставим даты.

— Иногда ваши ответы раздражают.

— Я заметил.

— Не настолько, чтобы попросить вас уехать, — сказала она после небольшой паузы и сама усмехнулась. — Пока.

В управлении уже ждали новые фотографии и запросы по гаражу Рууда. На столе у Норы Санд стояли две пластиковые чашки с остывшим кофе. Юнас Эйде проверял номер арендованного фургона по списку частичных совпадений. Никто не поднялся им навстречу: к середине дня людям было важнее закончить начатое.

— Есть имя женщины с фотографии, — сказала Нора, повернув монитор. — Та, что сидит с краю.

Рядом с пожелтевшим снимком пяти человек за столом открылся более поздний портрет женщины с короткими тёмными волосами.

— Лив Берге. Журналистка. В девяносто восьмом — городская газета, несколько публикаций о Кристин Фосс, в том числе разговор с её матерью. Сейчас работает самостоятельно, пишет для разных редакций. Живёт здесь, в Осло.

Ингрид сняла куртку, но так и осталась стоять.

— А остальных сверили не по одному похожему лицу?

— По нескольким источникам, — ответила Нора. — Вот Даль. Рядом Аксель Брандт. Здесь Томас Рууд. Пятый мужчина пока без имени; качество слишком плохое, чтобы объявить идентификацию. Отдали исходник специалисту.

Юнас подошёл ближе.

— Выходит, на одном ужине были прокурор, полицейский, Даль, журналистка и неизвестный.

— Выходит, они однажды сидели за одним столом, — поправила Ингрид. — Когда, зачем и при каких обстоятельствах — другой вопрос.

Элиас взял распечатку файла Эвы, обозначенного словом «Пятеро», и положил рядом со снимком. Эвы за столом не было. Он уже видел, как легко следствие пытается соединить два перечня только потому, что в каждом одинаковое число людей.

— Пока мы не знаем, относится ли эта фотография к тому файлу, — сказал он.

— Возможно, кто-то рассчитывал, что мы решим обратное, — добавила Нора.

— А возможно, послал её из-за Даля, — ответила Ингрид. — Не будем выбирать замысел отправителя, пока даже не знаем, кто он. Юнас, свяжись с Берге. Пригласи на беседу. И найди оригинал фотографии, если он у кого-то сохранился.

Юнас записал поручение. По пути к столу он остановился:

— А Брандт?

— Пока проверяем время съёмки. И никому не показываем снимок с подписанными фамилиями, если хотим получить независимые узнавания.

· · ·

Оригинальные часы Йонаса Вика оставались на учёте среди вещественных доказательств старого дела. Доступ к ним требовал оформления и согласования повторного исследования; Ингрид взяла эту работу на себя. Элиас попросил не открывать запечатанную упаковку ради сравнения с новым предметом, пока не будет уточнена история обоих.

В папке 1998 года сохранилось несколько снимков. На одном часы Вика лежали между мелкими камнями возле бетонной стены: круглый корпус, чёрный ремешок, инициалы «J. V.» на крышке. В протоколе обнаружившим значился Томас Рууд.

Элиас разложил рядом схему первого осмотра, схему повторного и фотографию, сделанную двенадцатого августа. Обозначения не совпадали до миллиметра, но место у стены было одно и то же. В первой схеме стояла пометка об очищении участка от посторонних предметов. Протокол девятого августа сообщал, что новых предметов, представляющих интерес, не обнаружено. На третьем документе появился крестик — часы Вика.

Он пересчитал даты по календарю: восьмое, девятое, двенадцатое. Между повторным осмотром и находкой было три дня.

Значит ли это, что часы принесли позже? Нет. Они могли лежать там раньше, скрытые камнями или пропущенные людьми. Но слово «очищен» в акте требовало проверки: что именно сделали на площадке и кто подписывал схему?

Элиас попросил копии служебных записей об использованном оборудовании, список участников осмотров и фотографии до перемещения предметов. Затем позвонил Софи в Хельсинки.

— Ты занята?

— Достаточно, чтобы считать это рабочим звонком. Что у тебя?

— Старый осмотр. Металлические часы среди камней возле стены. Участок дважды проверяли, предмет обнаружили через три дня. Как сформулировать вопрос эксперту, чтобы не подсказывать ему ответ?

Софи некоторое время молчала — вероятно, открывала блокнот.

— Начни с условий поверхности и методики. Камни могли закрывать предмет. Кто обследовал, чем, при каком освещении? Если применяли металлоискатель, важно знать настройки и схему прохода. А если его не было, не надо делать вид, будто он обязан был что-то показать.

— В одном отчёте написано «участок очищен».

— Это не равно «каждый сантиметр проверен прибором». Запроси оригинальные листы, пояснения участников и журнал оборудования, если он сохранился.

— А если часы были на поверхности?

— Тогда вероятность пропуска меньше. Но человек, который утверждает, что это невозможно, продаёт тебе красивую историю вместо экспертизы.

Элиас записал последние слова не дословно, а как напоминание отделить вероятности от фактов.

— Спасибо.

— А теперь скажи, чем кончился ваш вчерашний поздний рабочий вечер.

— Почему это имеет отношение к часам?

— Никакого. Просто ты перестал отвечать на вопросы о городе одним словом. Я решила проверить.

— В Осло хорошая еда.

— Поразительное открытие. А коллеги?

Элиас посмотрел на стеклянную перегородку кабинета Ингрид. Она разговаривала с сотрудницей, придерживая папку локтем, и одновременно пыталась открыть дверь ключ-картой.

— Работают много, — ответил он.

— Значит, ещё не всё потеряно.

Софи засмеялась и вернулась к делу. Элиас пообещал прислать ей обезличенное описание схемы после согласования с норвежскими коллегами, если потребуется техническая консультация. Он положил трубку прежде, чем она успела задать ещё один личный вопрос.

· · ·

Лив Берге пришла после обеда. Ей было сорок два; короткие каштановые волосы были уложены без особой тщательности, на сумке потёрся ремень, а взгляд человека, привыкшего первым задавать вопросы, выдавал раздражение от смены роли. Прежде чем сесть, она спросила, почему её вызвали именно сейчас.

— Нам передали фотографию, — ответила Ингрид. — Мы хотим установить, где и когда её сделали. Вы согласны поговорить?

Лив положила телефон экраном вниз.

— Даль звонил мне вчера. Спрашивал, сохранились ли у меня снимки с одного ужина. Я подумала, вы тоже до него добрались.

— Что именно он спрашивал?

— Есть ли старые негативы. Я сказала, что не знаю. Он не пояснил, зачем они ему понадобились.

Элиас подвинул к ней копию, не называя никого из изображённых. Лив посмотрела и почти сразу указала на край стола.

— Здесь я.

— Вы помните место?

— Загородный дом Брандта. Осень девяносто восьмого. С какой-то стороны от Осло, я тогда ехала с коллегой. Адреса не сохранила.

— До суда над Йонасом Виком?

— Да.

Ингрид попросила описать вечер своими словами. Лив начала не с преступления, а с того, как неловко чувствовала себя за столом: чужой дом, люди старше её, разговоры о том, что следует печатать и каких слов лучше избегать в заголовках. На кухне всё время кто-то звенел посудой, а в комнате было слишком тепло. Несколько таких деталей ничего не доказывали, но позволяли понять, что у неё есть собственное воспоминание, а не только вчерашний звонок Даля.

— Брандт пригласил меня как журналистку, — сказала она. — Я писала о деле, и он хотел обсудить, что будет опубликовано. Сейчас это звучит сомнительно. Тогда я думала, что получаю доступ к человеку, который знает больше других.

— Кто ещё присутствовал? — спросил Элиас.

— Брандт, Рууд, Даль. — Она по очереди показала мужчин. — И тот, у окна.

— Его фамилия?

— Не вспомню.

— Чем он занимался?

— Кто-то говорил, что он связан с документами или экспертизой. Но это могло относиться к другому гостю. Я не записывала присутствующих.

Ингрид обратила внимание на оговорку. В дальнейшую проверку следовало вынести обе версии — специалист по документам и человек, которого журналистка могла просто перепутать.

— Вы знали его до встречи?

— Нет. По крайней мере не помню, чтобы знала.

— А потом встречались?

— Я бы не узнала его на улице сейчас. Это честный ответ.

Лив убрала руку со снимка. Несколько секунд она внимательно рассматривала лицо Кристин Фосс на отдельной фотографии, лежавшей в папке Ингрид.

— В тот вечер говорили не только о Вике, — сказала она.

— О чём ещё?

— О Кристин. О том, что она собиралась сделать перед смертью.

Ингрид пододвинула блокнот, но не перебила.

— За несколько дней до убийства она позвонила в редакцию. Хотела встретиться со мной. Я прежде писала о злоупотреблениях в молодёжном учреждении, и она сказала, что один человек пользуется своим положением. Имени не назвала. Мы договорились увидеться на следующий день. Она не пришла.

— Вы звонили ей? — спросил Элиас.

— Несколько раз. Ответа не было. Потом появились сообщения об убийстве.

— Вы рассказали об этом следствию?

— Рууду. Я тогда ещё считала, что если полицейский что-то записывает, оно обязательно остаётся в деле.

Ингрид не сказала, что такого сообщения в просмотренных папках нет. Сначала попросила назвать обстоятельства передачи: где они виделись, кто присутствовал, было ли письменное обращение. Лив вспомнила короткий разговор, но не смогла уверенно назвать ни дату, ни помещение. Ингрид всё записала, не заполняя пробелы собственными предположениями.

— Он обещал проверить, — продолжила Лив. — Позже позвонил Брандт. Сказал, что мои слова могут помешать расследованию, что подозреваемого уже установили. Ещё сказал, что Кристин была эмоционально нестабильна и могла преувеличивать. Я не знала, правда ли это.

— Но публикации не было, — заметил Элиас.

— Не было.

— Почему?

Лив откинулась на спинку стула. За дверью кто-то спросил, свободен ли аппарат для копий. Она дождалась, пока шаги удалятся.

— Мне было двадцать семь. Я хотела стать журналисткой, которой доверяют серьёзные люди. Брандт говорил уверенно, очень спокойно. Объяснял, что непроверенная история может причинить боль родителям погибшей. Наверное, часть его слов была разумной. Мне было удобно в это поверить.

— Вы сохранили записи разговора с Кристин?

— Искала после того, как Даль вчера позвонил. У меня остались старые блокноты, но не знаю, цел ли нужный. Я проверю. И не стану утверждать, что там обязательно есть её имя.

— Проверим вместе в установленном порядке, — сказала Ингрид. — И нам понадобится уточнение по звонку Брандта.

Лив посмотрела на фотографию пятого мужчины.

— Он за столом почти не разговаривал. Это всё, что я могу добавить. Не знаю, почему именно его сейчас не могу вспомнить.

Когда она вышла, Ингрид закрыла дверь, чтобы разговор в коридоре не отвлекал.

— Брандт мог знать, что Кристин собиралась обратиться к прессе, — сказала она. — Но пока это слова Берге.

— И Рууд мог получить сообщение, которого нет в изученных материалах.

— «Мог» — правильное слово. Найдём её записи, журналы поступивших сообщений, другие копии дела. Лив могла ошибиться. Могли потерять бумагу. А могли убрать намеренно.

Элиас задержался у стола, где осталась копия фотографии.

— Пятый мужчина тебя не беспокоит?

— Беспокоит то, что все остальные стали определёнными слишком быстро. Нора проверит источники опознания. И нам не нужен человек, которого мы назначим загадочным только потому, что не нашли фамилию.

— Согласен.

Ингрид сложила документы в папку. Она не выглядела довольной полученными ответами, но у них впервые появился конкретный маршрут проверки старого журналистского сообщения. По сравнению с догадкой это было немало.

· · ·

Ближе к вечеру поступила служебная записка о предварительном осмотре часов из коробки Рууда. Специалист описал гравировку как выполненную отдельно от заводской маркировки. Дата могла быть нанесена уже после изготовления корпуса; установить, когда именно это произошло, по первичному осмотру не представлялось возможным. Никакого заключения о связи часов с убийством Кристин записка не содержала.

Ингрид читала её, стоя возле стола Элиаса.

— Если мы будем ждать от каждого предмета признания, — сказала она, — работать придётся до пенсии.

— Этот уже сообщил дату. Осталось выяснить, почему она нужна была Рууду.

Элиас открыл журнал регистрации лаборатории 1998 года. Рядом лежал протокол обнаружения часов Вика. В одном документе часы числились поступившими утром двенадцатого августа. В другом их находка была оформлена во второй половине того же дня.

Ингрид несколько раз проверила строки. Цифры не менялись.

— Протокол могли написать позже фактического осмотра, — сказала она.

— Да. Могли ошибиться при регистрации, внести данные задним числом или перепутать часы в журнале. Мы ещё даже не видели оригиналы обеих записей.

— И всё же запись об утреннем поступлении есть.

— Есть копия записи. Это важно различать.

Она положила лист на стол так, чтобы не закрыть время.

— Тогда завтра Юнас найдёт оригинал журнала и сведения о сотруднике, принимавшем предмет. Попробуем установить, когда его доставили и кто был при оформлении. Составим отдельную хронологию, не называя ни одну запись ложной заранее.

— И поговорим с Виком. У него могут быть сведения о том, когда часы исчезли.

Ингрид кивнула. На другом конце кабинета кто-то уже опустил жалюзи. За окном стоял летний вечер; в стекле отражались лампы и люди, которые собирались домой, оставляя рабочие куртки на спинках стульев.

— Вы ели сегодня? — спросил Элиас.

— Йогурт утром и половину бутерброда, когда Юнас искал распечатки. Это считается?

— Как показание — нет. Как причина раздражения — вполне.

Она рассмеялась неожиданно громко, потом потёрла запястье, усталое от постоянных записей.

— Побаливает? — спросил он.

— Когда пишу много. Врач велел чаще делать перерывы. Ужасно непрактичный совет для полиции.

— Он, вероятно, рассчитывал, что вы его проигнорируете и всё равно придёте снова.

— Не исключено.

Ингрид убрала бумаги и выключила настольную лампу. В коридоре они не спешили к лифту. За дверью комнаты отдыха сотрудник обсуждал по телефону школьные занятия ребёнка, пытаясь договориться, кто утром отвезёт его к бабушке. Элиас подумал, что такие вопросы, отложенные ради работы, никуда не исчезают. Они просто ждут человека дома.

— Вы когда-нибудь хотели начать жизнь в другом городе? — спросила Ингрид.

— Несколько раз. Почему?

— Сегодня Лив рассказывала, как сделала выбор, который потом годами объясняла себе чужими словами. Иногда я думаю, что некоторые вещи тоже надо было решать раньше. Не обязательно в работе.

Он не стал просить её назвать эти вещи.

— Я переезжал, — сказал Элиас. — Помогало не всегда. Но иногда полезно хотя бы узнать, чего именно не можешь оставить позади.

— Это очень финский ответ.

— А норвежский?

— Мы сначала купили бы домик у моря, а потом долго спорили, где поставить стол.

Лифт приехал. Они вошли, и Ингрид впервые за день перестала смотреть на часы над дверью. Элиас поймал себя на том, что ему не хочется заканчивать разговор, хотя говорить было больше не о чем.

— Вам ведь сорок восемь? — спросил он, когда двери снова открылись.

— Сорок восемь. Вы ведёте собственное дело о моей биографии?

— Просто помню служебные сведения.

— Очень романтично, — сухо сказала она, но улыбнулась.

Они разошлись у выхода. Ингрид направилась к машине, Элиас — к остановке, откуда можно было добраться до гостиницы. Он не оглянулся сразу. Когда всё же посмотрел, она уже открывала дверцу, но подняла руку на прощание. И этого оказалось достаточно, чтобы обычный конец рабочего дня запомнился ему яснее многих важных разговоров.

· · ·

В ту же ночь Хенрик Даль снова открыл нижний шкаф в кабинете. Маленький ключ, который он носил в кармане с предыдущего вечера, с трудом повернулся в замке. За окнами ещё сохранялась светлая полоса над крышами; вентиляция работала громче, чем днём, потому что в коридорах стало пусто.

Внутри лежала тонкая папка без надписи. Он выложил на стол три листа. Копия старого медицинского заключения, фотография Кристин Фосс и короткая записка, сложенная пополам. У первого листа оторвался уголок; Даль попытался расправить его и оставил в покое.

Он позвонил по номеру, который не был подписан именем. Ответили почти сразу.

— Нам нужно встретиться, — сказал Даль.