Пятая жертва

— Вы можете рассказать по телефону?

Она посмотрела на узкую полоску света под собственной дверью.

— Лучше, если вы придёте. И не одна.

· · ·

Элиас проснулся до будильника и несколько минут лежал неподвижно, пытаясь понять, откуда доносится гул. За гостиничным окном шёл первый утренний транспорт. В Хельсинки под его окнами тоже шумели машины, но там он умел различать их, не просыпаясь. Здесь каждый звук казался чужим.

На экране телефона оставалось вчерашнее сообщение Софи Коскела: в 2001 году Хенрик Даль запрашивал финские материалы по норвежскому делу; регистрационная карточка называла основанием распоряжение Акселя Брандта. Элиас ещё ночью записал три вопроса — кто запросил, зачем и что именно получил. Ответов не прибавилось.

Софи ответила, когда он позвонил.

— Я ещё не в архиве, — предупредила она вместо приветствия. — И если ты решил, что одно имя на карточке означает подпись прокурора, сразу клади трубку.

— Я как раз хотел узнать, кто заполнил карточку.

— Лучше. Запрос проходил через административный отдел. В журнале выдачи стоят три позиции, а в записи о возврате — две.

Элиас подошёл к столу, раздвинул шторы. Под окнами мужчина возился с велосипедом, пытаясь поставить соскочившую цепь.

— Третья позиция какая?

— Дополнительная таблица сравнительных результатов. Название напоминает то приложение, которого не хватает в норвежском деле. Но номера не совпадают. Это могут быть разные документы.

— Копию самой таблицы видела?

— Нет. Только регистрационные записи. И от руки приписано: «Получение через представителя». Фамилию пока не разобрали.

— А распоряжение Брандта?

— Его у нас нет. И сейчас я не знаю, хранилось ли оно вместе с материалами или отдельно. Не делай из отсутствующего листа преступление, Элиас.

— Постараюсь. Пришли мне обе карточки.

— Уже отправила по защищённому каналу. Найду и сотрудника, который оформлял выдачу, если он жив и согласится разговаривать. Только без твоих историй о том, что пенсионеры помнят лучше действующих служащих.

— Я ещё ничего такого не сказал.

— У тебя это обычно следующий вопрос.

Софи отключилась. Элиас открыл присланные копии. Неровные строки журнала, разные обозначения приложений, одно чужое имя в графе основания. На экране всё выглядело убедительнее, чем было на самом деле. Он переписал в блокнот: «Три выданы? Две возвращены? Проверить оригиналы и правила учёта». Вопросительные знаки оставил.

В управлении Ингрид разговаривала с управляющей компанией здания, где находился гараж Томаса Рууда. На столе лежали распечатки со схемой въездов. Один край схемы придавливала пустая картонная чашка из-под кофе.

— Я не спрашиваю, как часто у вас обслуживают камеры, — говорила она. — Мне нужен график именно на эту неделю. И отметки о том, кто отключал питание на этом уровне.

Она выслушала ответ, попросила прислать журнал и положила телефон.

— Доброе утро. Если вы пришли с хорошими новостями, скажите их прежде, чем я снова позвоню этим людям.

— У меня новости из Финляндии. Насчёт хороших не уверен.

Элиас передал ей копии. Ингрид прочитала обе страницы, вернулась к первой.

— Здесь вообще не установлено, что Даль уносил оригинал, — сказала она. — И запрос мог быть законным.

— Да. Мы ещё не проверили, что именно запрашивали и получали.

— Брандт мог дать распоряжение в рамках пересмотра материалов. А кто-то в архиве — ошибиться с возвратом.

— Тоже возможно. Но пока мы не найдём распоряжение, его подпись существует только как запись другого человека.

Ингрид провела пальцем по рукописной приписке и остановилась на неразборчивой фамилии представителя.

— Значит, спрашивать надо не об исчезнувшей улике, а о порядке получения. С Далем поговорим, когда уточним, что можно ему предъявить.

— Согласен.

— Не привыкайте соглашаться со мной каждое утро. Мне нужны коллеги, с которыми можно спорить.

— Тогда подождите моего второго кофе.

Она собиралась ответить, когда взглянула на часы.

— Нам ещё нужно на Марквейен. Звонила Рагнхильд Эвенсен. Попросила приехать и уточнить вчерашние показания. По телефону говорить не стала.

Элиас взял пальто. Ингрид заметила, что он не задал обычного вопроса — что именно вспомнила свидетельница.

— Тоже думаете, что она что-то скрыла?

— Думаю, человек, который сам просит повторного разговора, должен иметь возможность рассказать всё своими словами.

— Это очень вежливый способ сказать «да», — заметила Ингрид.

· · ·

Дверь Рагнхильд была приоткрыта, но Ингрид всё равно постучала и дождалась разрешения. В прихожей пахло средствами для пола и свежим хлебом. На крючке висели два зонта; один с надломленной ручкой, перевязанной бечёвкой.

Рагнхильд сидела у кухонного стола. На ней был синий кардиган с расстёгнутой нижней пуговицей. Чай в чашке остыл. Услышав их, она встала, но Ингрид попросила её оставаться на месте и села напротив. Элиас устроился сбоку, чтобы не заставлять женщину всё время поворачивать голову.

— Я солгала, — сказала Рагнхильд, прежде чем Ингрид успела открыть блокнот. — Не потому, что не помнила. Я испугалась.

— Вы сказали, что не слышали, как уходил посетитель Эвы?

— Да. Я слышала шаги. Но этого человека не видела, когда он поднимался. По лестнице кто-то шёл тяжело, остановился здесь, на площадке. Я подумала, что мужчина. Не знаю почему. Наверное, из-за шагов.

— Вы слышали, как открылась дверь Эвы?

— Дверь открылась. Какая — я не видела. Но решила, что к ней.

Ингрид записала ответ, не прерывая свидетельницу.

— А позже?

— Я услышала, как кто-то вышел. Подошла к глазку. На площадке была женщина. По крайней мере, мне так показалось: тёмное пальто, волосы собраны. Через плечо сумка. Не маленькая, но и не дорожная.

— Лицо?

— Нет. Она уже повернулась к лестнице.

Рагнхильд потянулась к чашке, но не стала пить. Пальцы задержались на блюдце.

— Я боялась, что вы скажете: это я должна была открыть дверь, посмотреть, помочь Эве. А я стояла и смотрела через глазок.

Ингрид не ответила поспешным утешением. Она спросила, сколько времени прошло между шагами на лестнице и уходом женщины. Рагнхильд не могла назвать даже приблизительный интервал. Она делала уборку, включала радио, выходила на кухню. В тот вечер время не казалось ей чем-то, что нужно запоминать.

— Вы уверены, что видели женщину после того, как услышали закрывшуюся дверь квартиры Эвы? — спросил Элиас.

— Я слышала хлопок. Откуда — не могу сказать. На этаже есть и другие квартиры.

— А тот, кто поднялся раньше, мог остаться внутри?

— Мог. Я же не смотрела всё время.

Ингрид повернула блокнот так, чтобы свидетельница видела её записи.

— Я отмечу отдельно, что вы слышали, и отдельно, что смогли увидеть. Вы не обязаны придумывать ответ там, где не знаете.

Рагнхильд чуть заметно расправила плечи.

— Есть ещё кое-что. У моей двери она остановилась.

— Женщина с сумкой?

— Да. Прямо передо мной. То есть перед глазком. Я лица не видела — только тёмную ткань и волосы сбоку. Она подняла руку к голове. Может быть, телефон. А может, поправляла волосы. Потом ушла.

— Вы решили, что она заметила вас?

— Именно это я подумала. Не знаю, могла ли она видеть движение за дверью. Но мне стало страшно. И когда пришла полиция, я сказала, что не помню ничего.

Элиас вспомнил, как в Хельсинки свидетели иногда извинялись за то, что не сохранили в памяти нужную следствию минуту. Рагнхильд тоже ждала от них оценки. Он не хотел превращать её страх в очередной повод для уверенного вывода.

— Нам нужно проверить, что вообще видно через глазок с вашей стороны, — сказал он. — Можно?

Она принесла им маленькую стремянку — Элиас оказался выше удобного для неё уровня, — затем передумала и попросила его просто немного наклониться. Изображение было сильно выгнуто по краям. Дверь Эвы попадала в поле зрения не целиком; возле лестницы оставался слепой участок. Если человек стоял вплотную, лицо действительно могло исчезать из обзора.

Ингрид прошла по площадке так, как описала свидетельница, затем вернулась и попросила Рагнхильд самой посмотреть. Та указала место, где находилась фигура с сумкой. Элиас сделал пометку для последующей проверки фотографий общего плана, не пытаясь использовать эту реконструкцию как доказательство маршрута.

— Вы сказали, что сумка была через плечо. Человек придерживал её?

— Кажется. Я видела руку у ремня.

— Не знаете, тяжёлая она была или нет?

— Нет. Это я бы сейчас уже придумала.

Ингрид поблагодарила её. Перед уходом Рагнхильд показала старую фотографию с рождественского вечера и рассказала об Эвином вопросе про страх. Ингрид попросила разрешения зафиксировать снимок и воспоминание как отдельное свидетельство, предупредив, что тот разговор не указывает ни на определённого человека, ни на день убийства.

— Эва не была трусливой, — сказала Рагнхильд. — Просто некоторые вещи она предпочитала не рассказывать. А я делала вид, что так и надо.

На площадке Ингрид ещё раз посмотрела на двери. У каждой была своя старая краска, своё покрытие вокруг глазка. Чужие квартиры казались одинаковыми только со стороны лестницы.

— Сумка могла вместить синюю коробку, — заметил Элиас, когда они спустились.

— Могла. Но мы даже не знаем, входила ли эта женщина к Эве.

— Знаю. Поэтому проверим другие квартиры и время появления людей на лестнице. И отдельно — следы самой коробки.

Ингрид задержалась возле машины, прежде чем открыть её.

— Вы всё-таки связываете два события.

— У нас исчез предмет. У свидетельницы есть наблюдение о человеке с сумкой. Это два разных факта. Связь между ними пока только в моей записной книжке.

— Хорошо, что вы не предлагаете сразу объявлять розыск коробки у всех женщин в тёмных пальто.

— Представляете, сколько жалоб мы получили бы к обеду?

Она усмехнулась, но ответила уже серьёзно:

— Теперь к Далю. И там тоже попробуем обойтись без готового обвинения.

· · ·

Юридическая фирма Хенрика Даля занимала верхний этаж нового здания недалеко от Акер-Брюгге. Внизу пахло чистящим средством и кофе из небольшого автомата; на улице у причала туристы пытались разобраться в расписании паромов. В лифте было так тихо, что слышно было, как Элиас закрывает блокнот.

В кабинете Даля из широких окон виднелась гавань. Сам хозяин выглядел так, словно ещё утром знал, сколько минут уделит этой беседе: высокий, с коротко подстриженными седыми волосами, в светлой рубашке без складок. Дорогие часы на запястье блеснули, когда он указал на стулья. На столе лежали две папки, выровненные по краю стеклянной подставки.

— Мне сказали, вы хотите поговорить о Йонасе Вике, — произнёс он.

— В том числе, — ответила Ингрид. — Речь о документах, которые вы запрашивали в Финляндии в 2001 году.

Она положила перед ним копию карточки. Даль бросил взгляд на заголовок, не притронувшись к бумаге.

— За годы практики я работал с большим количеством материалов. Не уверен, что помню именно этот запрос.

— Здесь указана дополнительная сравнительная таблица. Вы помните, для чего она понадобилась спустя три года после вынесения приговора?

— Возможно, мы уточняли экспертные вопросы. Тогда приговор оставался в силе. Проверять документы не запрещено.

— Разумеется. Поэтому мы и спрашиваем, кто инициировал проверку.

Даль отодвинул один из стульев ногой и сел. Элиас назвал своё имя и пояснил, что помогает норвежским коллегам. Реакция адвоката была едва заметной: он внимательнее посмотрел на фамилию Виртанена, затем снова на Ингрид.

— В карточке упомянуто распоряжение Акселя Брандта, — сказал Элиас. — Сохранилась ли у вас его копия?

— Не знаю. Весь архив ранних лет у нас не в кабинете.

— Мы можем направить официальный запрос, — сказала Ингрид. — Сейчас я пытаюсь понять, кто получал материалы и что с ними произошло.

— Я не занимался выдачей и регистрацией. Это делал помощник.

— Кто именно?

— Марианне. Фамилию нужно поднять в архиве фирмы. Вы ведь понимаете, сколько времени прошло?

— Понимаю. Мы не просим вас вспоминать каждую подпись, — ответила Ингрид. — Но вы можете назвать основание, по которому тогда обращались к финской стороне?

— Если найду документацию. Без неё я могу только предполагать.

Элиас заметил, что на вопрос о третьей позиции Даль не стал спорить с формулировкой, а попросил показать журнал целиком. Это было разумно для адвоката и не свидетельствовало ни о чём, кроме знания процедуры.

— В возвратной карточке значатся два документа вместо трёх, — сказал Элиас.

— А у вас есть доказательство, что третью копию вообще передали моему представителю?

— Пока нет.

— Тогда мы с вами одинаково плохо понимаем эту запись.

Ингрид не стала оспаривать сказанное. Она перешла к другому вопросу:

— Вы знали Эву Нюгорд?

— По работе.

— Когда виделись последний раз?

— Не могу назвать дату.

— После освобождения Вика вы общались?

— Насколько помню, нет.

— В апреле вы звонили Арне Сольбергу. Он рассказал, что вы интересовались его рабочими записями по делу Кристин Фосс.

Даль перевёл взгляд на окно. Паром отходил от причала, оставляя в воде расходящиеся полосы.

— Старые адвокаты иногда придают обычному разговору особое значение, — сказал он. — Я мог спросить что-то по процедуре.

— Что именно?

— Без собственных записей не скажу. Вы их запросите, полагаю.

Он посмотрел на часы. Ингрид спросила, есть ли у него возможность продолжать беседу, и напомнила, что разговор добровольный: при желании он может согласовать другую встречу с защитником или представителем фирмы. Даль коротко улыбнулся.

— Я сам адвокат, инспектор.

— Это не исключает права пользоваться помощью другого.

Улыбка исчезла, но он не возразил.

— Последний вопрос, — сказал Элиас. — Вы когда-нибудь разговаривали с Кристин Фосс?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. А почему это должно было случиться?

— Сольберг утверждает, что вы спрашивали, сохранились ли у него записи разговора с ней. Если это так, нас интересует, что именно вы пытались найти.

Впервые за встречу Даль не ответил сразу. Он аккуратно придвинул папку к краю стола, хотя та и без того лежала ровно.

— Я не обязан восстанавливать перед вами каждую профессиональную беседу пятнадцатилетней давности, — произнёс он. — И не хотел бы, чтобы предположение другого человека превратилось у вас в моё признание.

— Мы зафиксируем вашу позицию, — ответила Ингрид. — А документы запросим отдельно.

Когда они встали, Даль проводил их до двери. Уже в коридоре он обратился к Ингрид:

— Если вы собираетесь заново разбирать дело, будьте осторожны с теми, кто теперь называет себя невиновным.

— Вы о Йонасе Вике?

— Я о людях, которые рассказывают вам истории спустя пятнадцать лет.

В лифте Ингрид сняла с запястья резинку для волос и снова надела, прежде чем заговорить.

— Что мы узнали?

— Он не подтвердил и не опроверг получение третьего документа. Назвал помощницу, но не фамилию. Не вспомнил основание запроса. А на вопрос о Кристин ответил гораздо определённее, чем на остальные.

— И всё это ещё не ложь.

— Именно. Если мы будем относиться к каждой его паузе как к улике, он заслуженно потребует, чтобы с нами разговаривал кто-нибудь другой.

— Он смотрел на часы, когда речь шла о документах. Заметили?

— Да. Но, возможно, у него просто действительно была встреча.

Ингрид улыбнулась краешком губ.

— А я собиралась спросить, можно ли по дорогим часам определить виновность.

— Можно определить только, что у вас нет привычки покупать такие вещи.

— Это верно. Идём. Нора обещала запись с соседнего здания.

· · ·

На экране в комнате видеонаблюдения двор у гаража Рууда выглядел плоским и сероватым. Нора остановила запись, дала изображению загрузиться и провела курсором по узкому проходу между служебной дверью и стоявшим у стены фургоном.

— Эта камера принадлежит соседнему зданию, — объяснила она. — У неё другой угол, поэтому мы видим выход, который вчера оставался за кадром.

Два человека появились почти одновременно. Более крупный, возможно Рууд, двигался медленнее и держал голову опущенной. Второй, в тёмной куртке с капюшоном, шёл рядом. Они пересекли двор и скрылись за припаркованным светлым фургоном. Через несколько секунд автомобиль тронулся.

— Можно увидеть, кто сел внутрь? — спросила Ингрид.

— Нет. Кузов заслоняет двери. И водитель не попадает в кадр. Теоретически в машине мог находиться третий человек.

Нора приблизила несколько кадров. На одном из них из рукава фигуры в капюшоне показалась кисть. Элиас попросил вернуть исходное изображение, прежде чем увеличение окончательно превратит пальцы в размазанные квадраты.

— Рука кажется тонкой, — сказал Юнас.

— Пол по этому кадру не установим, — ответила Ингрид. — И мы ещё не доказали, что крупный мужчина — Рууд. Нужны другие камеры и проверка одежды.

Нора кивнула. Государственный номер фургона частично скрывала грязь; марку и владельца уточняли. Ингрид поручила сохранить исходный файл, время записи и копию с отмеченными кадрами отдельно, чтобы никто позднее не принял обработанную версию за оригинал.

К концу дня установили, что светлый коммерческий фургон числился за небольшой фирмой по обслуживанию зданий и был сдан в аренду. Человек, указанный в документах как водитель, сообщил, что перевозил инструменты и пассажиров не помнит. Он не был допрошен по существу: требовались маршрут, сведения об аренде и записи камер вдоль дороги.

Ингрид отложила телефон. Она только что снова пыталась связаться с Далем и получила сообщение: «Сейчас занят. Свяжусь завтра».

— Он, пожалуй, самый занятой человек в Осло, — заметила она, показывая экран Элиасу.

— Возможно, он просто не хочет говорить без документов.

— Тогда подготовим документы. И вопросы, на которые нельзя ответить одним словом.

Она закрыла папку. В соседней комнате кто-то ел у рабочего компьютера, не отрываясь от экрана. Было уже поздно, а перед ними лежал список дел на завтра: архив фирмы Даля, сотрудница Марианне, другие квартиры на площадке Эвы, управляющая компания гаража и маршрут фургона. Из этих пунктов ещё не складывался обвинительный акт. Только рабочий день, который не закончился к ужину.

· · ·

Рагнхильд Эвенсен сидела у окна, когда позвонили. За день она успела дважды переложить рождественские открытки и постирать маленькое кухонное полотенце, которое вовсе не требовало стирки. После разговора с полицией она решила больше не смотреть в глазок без причины. Но привычки, выработанные за много лет, не исчезают от одного решения.

Было почти девять. За дверью стоял человек в тёмной одежде. Лица она не различила: на площадке горела только лампа у лестницы.

— Кто там?

Ответа не последовало. Человек поднял руку, и Рагнхильд увидела белый конверт. Его оставили у порога. Шаги пошли вниз; несколько ступеней скрипнули, затем хлопнула дверь подъезда.

Рагнхильд дождалась тишины и только тогда сняла цепочку. Конверт был без адреса. Она принесла его на кухню, раскрыла за краешек и вынула фотографию. Старый снимок, пожелтевший по углам: за столом четверо мужчин и женщина. Деревянные стены позади них, чьи-то поднятые бокалы. Эва на фотографии отсутствовала.

Имена Рагнхильд не знала. Но одного мужчину увидела когда-то вживую — он приходил к Эве зимой, несколько лет назад. После того визита соседка попросила её никому о нём не говорить. Рагнхильд тогда не стала спрашивать почему.

На обороте короткая надпись: «Она вспомнила слишком поздно».

Женщина опустилась на стул. Долго смотрела на слова, пытаясь понять, к кому они обращены — к Эве, к ней самой или к незнакомому человеку на фотографии. Потом позвонила Ингрид.

— Мне что-то оставили под дверью, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я не знаю, кто. Здесь фотография. И один из людей на ней бывал у Эвы.

— Вы сейчас одна?

— Да.

— Закройте дверь. Ничего больше не трогайте и не открывайте незнакомым. Мы приедем.

Элиас в управлении уже выключал ноутбук, когда Ингрид поднялась из-за стола и взяла ключи. На этот раз она не стала объяснять по дороге; он узнал только, что Рагнхильд получила фотографию пяти человек. Остальные сведения они решили зафиксировать непосредственно у свидетельницы.

Рагнхильд впустила их после того, как Ингрид назвала себя. Конверт лежал рядом с чашкой, фотография — в прозрачном бытовом пакете. Рагнхильд объяснила, что сама переложила снимок, стараясь не касаться изображения. Ингрид записала это: контакт с предметом уже был, и скрывать его не имело смысла.

Элиас наклонился к столу, не доставая фотографию из пакета. Четверо мужчин и одна женщина. Мужчина справа показался ему знакомым, но он дождался, пока Рагнхильд сама ответит на вопрос Ингрид.

— Кого вы узнали?

Свидетельница указала на того же мужчину.

— Его. Он приходил к Эве. Был снег, я хорошо помню мокрые следы на лестнице. Эва попросила меня не говорить об этом визите.

— Когда это было?

— Не назову год. Несколько лет назад. Зимой.

— Вы слышали их разговор?

— Только одну фразу. Эва сказала: «Ты обещал, что это никогда не всплывёт».

Ингрид не предложила ей фамилию. Лишь попросила описать человека таким, каким Рагнхильд его помнила, прежде чем они покажут ей какие-либо другие снимки. Женщина назвала прямой нос, причёску, манеру держаться на пороге. Элиас узнал на снимке Хенрика Даля — моложе, чем сегодня днём, но с теми же чертами лица. Его собственное узнавание было отдельным обстоятельством, не заменявшим опознания свидетельницы.

— Это не обязательно тот, кто принёс конверт, — сказала Ингрид, когда Рагнхильд закончила. — И нам ещё предстоит выяснить, когда сделан снимок.

— Я понимаю, — ответила Рагнхильд. — Но мне кажется, Эва меня предупредила. Тогда, давно. А я ничего не сделала.

Элиас посмотрел на старую рождественскую фотографию в рамке на шкафу. Четыре женщины, бумажная скатерть и стаканы после праздника. Иногда люди всё же что-то делают: сохраняют незначительный снимок, отвечают на звонок, спустя годы находят силы исправить показания. Просто это не всегда похоже на помощь в тот момент, когда происходит.

После осмотра конверт и фотографию передали криминалистам с описанием того, кто к ним прикасался. Ингрид поручила проверить происхождение бумаги, место и время съёмки, личности всех изображённых. Сначала — без предположения, что речь обязательно идёт о пятерых из файла Эвы.

В управлении Элиас поставил рядом две копии: список «Пятеро» и новый снимок. Имена не совпадали с лицами автоматически. Он указал на единственную женщину за столом.

— Если это те самые пятеро, где Эва? — спросил он.

— Возможно, она фотографировала. Или вообще не была там, — ответила Ингрид. — А может, перед нами не люди из файла.

— Тот, кто принёс снимок, мог рассчитывать, что мы их свяжем.

— Или рассчитывал, что Рагнхильд узнает Даля и наконец заговорит. Это пока две разные цели.

Ингрид сняла со стены свободную магнитную полоску и положила её под фотографией, не прикрепляя фамилии к другим лицам.

— Завтра начнём с самого снимка, — сказала она. — Не с догадки о том, кто должен на нём быть.

· · ·

Хенрик Даль получил сообщение поздно ночью. Телефон вибрировал на стеклянном столе в его кабинете. За окнами, над гаванью, ещё держалось неяркое летнее свечение; в соседних зданиях почти все окна были погашены.