Пятая жертва

— А Сольберг?

— Он видел, как эти бумаги выглядели с другой стороны. И, надеюсь, помнит то, чего не осталось в протоколах.

В узких улицах утренние машины двигались медленно. У киоска мужчина складывал мокрые газеты в пластиковый ящик; женщина на велосипедной дорожке поправляла на ребёнке шлем. Элиас привык замечать такие мелочи в чужом городе: они позволяли не превращать Осло в карту мест, связанных с убийством.

— Одно условие, — сказала Ингрид, когда они остановились на светофоре. — Вы не будете начинать с вопроса, кто сфальсифицировал дело.

— Я собирался спросить, каким он помнит процесс.

— Вот с этого и начните. Вчера Рууд после разговора с вами выглядел так, будто ему уже предъявили обвинение.

— Я спрашивал о часах.

— А он слышал другое. Не всегда то, что мы произносим, совпадает с тем, что человек в состоянии услышать.

Элиас хотел возразить, но вспомнил собственные разговоры в Хельсинки: люди иногда соглашались с удобной формулировкой просто для того, чтобы допрос закончился. Он кивнул. Ингрид заметила это, но торжествовать не стала.

Дом Сольберга стоял в Беккелагете, за разросшейся живой изгородью. Зелёная краска на ставнях выгорела по краям. На крыльце два горшка с геранью были переставлены так, чтобы оставалось место для трости. Хозяин открыл дверь сам — высокий, седобородый мужчина, в рубашке с закатанными рукавами. Он внимательно рассмотрел удостоверение Ингрид, затем пригласил их в гостиную.

В доме пахло яблоками и табаком, въевшимся в обивку ещё до того, как здесь перестали курить. На книжном стеллаже юридические справочники теснили фотографии детей, давно уже взрослых. Сольберг показал на диван и опустился в кресло, поставив трость у подлокотника.

— Я думал, с делом Йонаса Вика покончено, — сказал он.

— Мы расследуем смерть Эвы Нюгорд, — ответила Ингрид. — И проверяем, имело ли убийство отношение к событиям девяносто восьмого.

Услышав имя Эвы, Сольберг несколько раз провёл пальцем по шву своего кресла.

— После освобождения Йонаса мне звонили люди, которые пятнадцать лет не хотели со мной говорить. Обычно это дурной знак. Впрочем, я теперь подозрителен даже к приглашениям на встречи выпускников.

Он улыбнулся; никто не ответил улыбкой. Сольберг поправил очки.

— Что именно вам нужно?

— Расскажите, что в судебном деле вы считали слабым ещё тогда, — попросил Элиас. — Не после отмены приговора. Тогда.

Сольберг медлил. На столике стояли две чашки с неиспользованными пакетиками чая. Он подвинул одну ближе к Ингрид.

— Слабым было не одно доказательство. Меня тревожило, что всё объясняло слишком много. У обвинения нашёлся мотив, свидетель, часы, медицинское заключение. Каждая бумага выглядела завершённой. А когда я пытался проверить, откуда взялась одна подробность, появлялась ссылка на другую.

— На какую подробность? — спросила Ингрид.

— Автомобиль Йонаса. Свидетель, Пер Энгер, утверждал, что видел его у склада в вечер смерти Кристин. Во время второго опроса он описал машину, на которой якобы приехал Йонас. Но за месяц до убийства тот её продал. Я представил договор.

— И Энгер отказался от показаний?

— Нет. Сказал, что мог перепутать марку. Суд решил, что эта ошибка не отменяет узнавания человека.

Сольберг говорил ровно, словно много раз пересказывал этот разговор и отточил в нём всё, что можно было сказать без злости. Но при слове «ошибка» его голос стал суше.

— Самое неприятное другое. В первом письменном объяснении Энгера автомобиля не было вовсе. Он появился после повторного опроса. Его проводил Томас Рууд.

Ингрид посмотрела на Элиаса, но он продолжал слушать.

— Обе версии были приобщены? — спросил он.

— Да. Это не спрятанный документ. Дело в последовательности. По моим записям, свидетель назвал автомобиль прежде, чем следствие официально установило, что Йонас когда-то им владел. Тогда я не смог доказать, кто сообщил ему эту деталь. И сейчас не утверждаю, что Рууд подсказал ответ. Вы должны поднять даты, оригиналы протоколов, служебные пометки. Не полагайтесь на память старого адвоката.

— У вас сохранились записи? — спросила Ингрид.

— Часть. Дам перечень; о передаче копий договоримся отдельно. Я не хочу, чтобы моя собственная запись через пятнадцать лет стала истиной просто потому, что кто-то записал её аккуратнее других.

Элиас отметил эту оговорку. Он видел опытных людей, которые подменяли доказательства хорошей памятью и уверенным голосом. Сольберг, напротив, сам указал границу своих слов.

— Хенрик Даль связывался с вами? — спросила Ингрид.

— В апреле. Впервые за одиннадцать лет. Хотел узнать, сохранились ли у меня личные записи по делу.

— Вы сказали, что сохранились?

— Часть. Тогда он спросил, есть ли запись моего разговора с Кристин Фосс.

— Вы с ней разговаривали?

— Никогда. И, думаю, Даль об этом знал. Поэтому звонок мне и не понравился. Он словно проверял, не осталось ли документа, которого не должно было существовать. Но это моя догадка, не больше.

Ингрид записала дату звонка и попросила Сольберга вспомнить, с какого номера звонил Даль и сохранилась ли переписка. Тот обещал поискать. Когда они поднялись, он проводил их до дверей и неожиданно сказал:

— Я защищал Йонаса в сорок восемь лет и был уверен, что знаю, как устроена справедливость. За следующие пятнадцать выяснилось: правила существуют, но их соблюдение всё равно приходится проверять людям.

На крыльце Элиас остановился, чтобы застегнуть куртку. Воздух прогрелся, но с ветвей ещё падали капли ночного дождя. Из дома доносился приглушённый голос Сольберга — старик отвечал на телефонный звонок. Жизнь человека, проигравшего один из главных процессов в своей карьере, продолжалась среди чашек, лекарств и заросшей дорожки. Элиас подумал о Йонасе, которому этих пятнадцати лет никто не вернёт.

В машине Ингрид включила кондиционер и выехала к центру.

— Сольберг не сказал, что Рууд подделал показания, — заметила она.

— И не должен был. Мы проверим, когда полиция узнала о продаже машины и кто имел доступ к первому объяснению Энгера. Без этого мы только повторим старую ошибку — начнём с подходящего обвиняемого.

— Вы умеете быть разумным, когда захотите.

— Я просто не хочу проиграть спор из-за документа, который мы ещё не видели.

Ингрид рассмеялась и тут же поморщилась, перехватывая руль другой рукой. Элиас заметил, как она осторожно размяла пальцы правой кисти.

— Болит?

— После долгой дороги. Старая служебная травма. Один человек посчитал, что имеет право не ехать со мной в отделение, и решил объяснить это кулаками.

— Убедил?

— Мне сломал запястье. Себе — нос. Моя аргументация оказалась долговечнее его.

Элиас улыбнулся, но больше расспрашивать не стал. Через некоторое время она сама сказала, что врач рекомендовал операцию, обещая вернуть часть подвижности. Несколько месяцев восстановления тогда казались ей невозможными. Потом нашлась другая работа, новое дело, ещё одно; прошло почти пятнадцать лет.

— У меня есть знакомый врач, — начал Элиас и осёкся.

— Не нужно. Я знаю, что следовало сделать. Иногда человек просто не делает того, что давно решил сделать.

Она произнесла это без раздражения. Элиас не стал утешать её тем, что сам не всегда справлялся с собственными обещаниями. Из окна тянуло запахом прогретой листвы; город жил обычным четвергом.

В управлении их встретил Юнас Эйде. Он держал телефон и лист с пометками дочери Рууда.

— Она вспомнила о коробке с отцовскими вещами. После развода часть оставили у бывшей жены: фотографии, награды, какие-то документы. В мае Рууд позвонил поздно вечером и попросил ничего не выбрасывать. Он и раньше мог не выходить на связь неделями, но в последние месяцы звонил несколько раз и говорил странно осторожно.

— Коробка сохранилась? — спросила Ингрид.

— Дочь говорит, что стоит в кладовой. Согласилась показать. Коллеги договорились о визите, но её согласие осмотреть содержимое ещё нужно уточнить. Нельзя изъять семейные вещи только потому, что отец исчез.

Элиас кивнул. Коробка могла содержать что-то важное, а могла оказаться набором школьных фотографий. Пока они знали лишь то, что сам Рууд вспомнил о ней в мае.

— Что с ключами от гаража?

— Три сотрудника имели механический доступ. Один уволился месяц назад, говорит, что ключ сдал. В журнале отметка есть, фактическую сверку ещё проводим.

— И соседняя камера?

— Запись запрошена, обещают передать до вечера. С управляющей компанией отдельно выясняем, какая из внутренних камер не работала и с какого числа.

Нора появилась с распечаткой, пока Юнас договаривался о проверке ключей. На листе была таблица из частично восстановленного файла «Пятеро», который накануне нашли на компьютере Эвы. Теперь удалось извлечь предыдущую сохранённую версию. Под тремя заполненными строками — «Эва Нюгорд — Заключение», «Томас Рууд — Допрос», «Хенрик Даль — Документы» — оставались два пустых места. А ниже обнаружилась фраза: «Если один из них заговорит, остальные скажут, что ничего не знали».

— Кто это написал? — спросил Юнас.

— Мы пока не знаем, — ответила Нора. — Файл находился на компьютере Эвы, но этого недостаточно для установления автора. По восстановленным данным строка существовала не позднее конца июня. Точную дату ещё проверяем.

Ингрид положила рядом фотографию пяти линий на стене квартиры. По виду они подходили к пяти строкам, но одинаковое число не было подтверждением связи. Элиас вспомнил и другую фразу из документа: «Не все виновные совершили одно и то же».

— Если автор пытался разделить ответственность, он мог знать, что именно сделали эти люди, — сказал Элиас. — А мог хотеть, чтобы мы поверили в такое разделение.

— Поэтому не объявляем список признанием или обвинением, — ответила Ингрид. — Проверяем каждого по отдельности. И пусть к пяти линиям никто пока не пририсовывает пять убийств.

Юнас убрал фотографию под прозрачную обложку дела. Разговор не дал им пятого имени. Зато показал: для проверки старого процесса нужно проследить не только судьбу документов, но и тех, кто распоряжался ими.

После обеда они поехали на Марквейен. Рагнхильд Эвенсен открыла почти сразу. На кухне у неё остывал кофе; рядом лежал пакет печенья, разрезанный сверху слишком аккуратно, чтобы можно было назвать это случайностью.

— Вы опять по поводу Эвы? — спросила она и сама отступила от двери. — Конечно, по поводу неё. Проходите.

Ингрид объяснила, что при осмотре квартиры возле стула у стены заметили светлый прямоугольник на полу. Они хотели установить, стоял ли там какой-нибудь предмет. Элиас не достал фотографию сразу: сначала дал Рагнхильд описать кухню по памяти.

— Коробка, — сказала она после паузы. — Синяя, с крышкой. Деревянная, не картонная. Я видела её, когда заходила за солью. Эва иногда брала у меня соль, а потом приносила целую пачку взамен: стеснялась оставаться в долгу даже по мелочам.

— Что было внутри?

— Однажды она открывала. Кажется, там лежали фотографии. Но я не подходила близко.

Ингрид показала снимок кухни и предложила указать место. Рагнхильд приложила палец к светлому пятну возле плинтуса, потом отняла руку.

— Нет. Боюсь, что вы сейчас помогли мне вспомнить то, чего я не помню. Коробка была, это точно. Где стояла именно в тот день — не скажу.

— Тогда так и запишем, — ответила Ингрид. — Нам важнее ваше собственное воспоминание, чем совпадение с нашей фотографией.

Рагнхильд опустила очки на стол. Она заметно устала от необходимости быть полезной.

— Последние месяцы Эва чаще доставала коробку. После того как освободили Йонаса Вика. Что-то перебирала, а потом долго не выходила на лестницу. Один раз сказала, что люди слишком многого ждут от времени. Будто оно обязано всё исправить.

— Что вы ей ответили? — спросил Элиас.

— Что иногда нужно хотя бы дождаться извинений. Она сказала: «Время только делает последствия привычными». И больше мы об этом не говорили.

Ингрид поблагодарила её, уточнила, когда происходил разговор, и не стала просить определить точную дату. Уходя, Элиас заметил маленькую стопку открыток у двери. На самой верхней была надпись чужой рукой: «С Рождеством». Рагнхильд проследила его взгляд и перевернула открытку чистой стороной вверх. Он не спросил зачем. У каждого человека было право оставить что-то не произнесённым, пока это не становилось необходимым для дела.

К вечеру Нора получила сообщение из Хельсинки. Софи Коскела нашла регистрационную карточку: в сентябре 1998 года из норвежской лаборатории в финское экспертное учреждение поступили материалы для дополнительного сравнительного исследования. На карточке имелась отметка о получении копий. Не оригинала и не готового заключения.

Элиас подвёл Ингрид к экрану, где Нора открыла две даты рядом. Норвежское приложение, фигурировавшее в деле Вика как результат исследования, было датировано на несколько дней раньше финской регистрации поступления материалов.

— Если эти записи относятся к одному комплекту, последовательность странная, — сказала Ингрид.

— Да. Но мы ещё не знаем, что передавали раньше: факс, копии или предварительные сведения. И дата регистрации не всегда совпадает с датой фактического получения, — ответил Элиас.

Нора открыла сообщение Софи. Та проверяла архивную цепочку и пока обнаружила только запись о поступлении копий; итогового финского заключения не нашла.

— Значит, нам нужны оригиналы обоих документов, регистрационный журнал и сведения об отправке, — сказала Ингрид. — Никаких заявлений, что заключение подделано, пока нет подтверждений.

— И понять, кто с норвежской стороны называл этот документ заключением, — добавил Элиас.

В коридоре кто-то громко захлопнул шкаф. В соседнем кабинете принтер несколько раз захватил бумагу по две страницы, и дежурный с досадой выдернул застрявший лист. Обычный вечер в полицейском управлении. На столе перед ними лежал документ пятнадцатилетней давности, и единственное, что они могли утверждать, — его происхождение ещё не восстановлено.

К девяти в отделе осталось немного людей. Ингрид сняла пиджак и осторожно потянула за рукав блузки, чтобы расправить ткань у больного запястья. Элиас складывал копии в папку по датам, не по фамилиям. Она подошла к его столу.

— Вы снова собираетесь спать над этими бумагами?

— Проверяю, сколько ещё можно успеть до закрытия гостиничного ресторана.

— Судя по вашему обеду, его отсутствие вас не остановит.

— Юнас принёс сэндвич. Я собирался съесть.

— Он так и лежит в переговорной. Давайте хотя бы сегодня вы выполните простую рекомендацию врача: поужинаете.

Элиас посмотрел на её сумку и ключи.

— Если у вас тоже не было времени поесть, рядом можно найти что-нибудь открытое?

— Есть кафе в нескольких кварталах. Кухня закрывается скоро.

— Успеем, если вы покажете дорогу?

Она прищурилась, оценивая его, и впервые за весь день улыбнулась без усталости.

— Это приглашение или просьба о навигации?

— Пока не решил. Зависит от вашего ответа.

— Тогда пойдёмте, пока вы не придумали ещё три версии.

Кафе оказалось узким помещением с потемневшими деревянными столами. На стенах висели фотографии старого Осло; у окна стояло пианино с закрытой крышкой. Официант, уже собиравший со столиков свечи, согласился принять последний заказ. Они взяли рыбу с картофелем и минеральную воду. Оба устали настолько, что сначала ели молча, без необходимости заполнять каждую паузу разговором.

Потом Ингрид спросила, давно ли Элиас живёт один. Вопрос прозвучал просто — без следовательского нажима, с которым она днём уточняла даты показаний.

— Давно, — ответил он. — Я привык жить один. Женат никогда не был.

— Я тоже. Семь лет как развелась. Иногда мы с бывшим мужем обедаем вместе, и всё кажется совершенно обычным. А потом кто-нибудь обязательно спрашивает, почему мы расстались.

— Почему?

Она коротко рассмеялась.

— Вот видите. Мы оба много работали. Он был хорошим человеком, но в какой-то момент домой мы стали возвращаться как в место, где нужно только отдохнуть до следующего рабочего дня. Разговоров не оставалось.

— У меня было иначе, — сказал Элиас. — Я долго думал, что молчанием можно уберечь близкого человека от тяжёлых вещей. В итоге мы всё реже понимали друг друга.

— Дети? — тихо спросила Ингрид.

— Нет.

Она кивнула и не стала выяснять, хотел ли он их когда-нибудь иметь. За соседним столом мальчик пытался удержать вилкой слишком большой кусок картофеля, а его мать придерживала тарелку локтем. Ничего общего с тем, о чём они говорили, и потому особенно трудно было отвести взгляд.

Ингрид положила вилку и некоторое время рассматривала узор на тарелке.

— Мне бы тогда хотелось услышать хотя бы такую фразу, — сказала она. — Не объяснение всего на свете. Просто признание, что между нами что-то происходит.

Элиас почувствовал, что мог бы рассказать ей больше. Об Эве, о детстве, о том, как трудно отделить собственную память от чужих рассказов. Но это был не тот вечер и не тот человек, которому следовало наспех отдавать длинную историю за остатками ужина. Он не хотел подменять знакомство признанием.

— Я всё ещё учусь говорить раньше, чем становится поздно, — сказал он.

— Тогда это не самое плохое занятие для взрослого мужчины.

Они рассмеялись оба. Элиасу было непривычно, что его не просят объяснить всю жизнь за один вечер. Он заметил у Ингрид на запястье светлую полоску кожи, но не стал делать из неё повод для очередного вопроса. Она сама знала, что захочет рассказать, а что оставить при себе.

Разговор постепенно ушёл к обычным вещам: её привычке покупать хлеб в одной и той же пекарне, его неудачным попыткам готовить рыбу, тому, как по-разному в двух городах люди понимают слово «недалеко». Ингрид рассказала, что терпеть не может слишком крепкий кофе из автомата, хотя в управлении пьёт его каждый день. Элиас обнаружил, что слушает её, не ожидая новой информации для протокола.

Когда они вышли, снова моросило. Под навесом остановки несколько человек теснились вокруг расписания; по рельсам прошёл трамвай, оставив за собой короткий визг колёс. Ингрид подняла воротник, и Элиас подумал, что теперь будет помнить этот вечер не по номеру дела.

— Завтра у нас по-прежнему нет Рууда, — сказала она у машины.

— Знаю. И многое зависит от того, что он сможет рассказать, если мы его найдём.

— Спасибо, что не предложили разоблачить всех до полуночи.

— Я хотел, но решил не портить ужин.

Она засмеялась, открывая дверь.

— До завтра, Элиас.

— До завтра, Ингрид.

Он дождался, пока она выедет с парковочного места, и пошёл к гостинице. Дождь был мелким и тёплым; он не стал раскрывать зонт.

· · ·

Томас Рууд сидел на стуле у маленького стола. Сколько времени прошло с тех пор, как его привели сюда, он не знал. На столе лежала фотография Кристин Фосс — та же молодая женщина у причала, с волосами, убранными за ухо. Рууд узнавал снимок слишком хорошо. Когда-то он уже видел его среди материалов дела; тогда фотография была для него всего лишь листом с номером приложения.

В комнате пахло пылью, влажной одеждой и старым пластиком. Стакан воды оставался нетронутым. От поворота головы болезненно тянуло затылок. За дверью двигался человек, но Рууд не мог разобрать, один он или там кто-то ещё.

— Я вспомнил ещё кое-что, — сказал Рууд. Голос прозвучал хрипло. — О том вечере. О том, что было после допроса.

Шаги остановились. Он облизнул сухие губы, посмотрел на фотографию.

— Я делал то, что мне велели. Но Кристин я не убивал. Если вы хотите услышать остальное, дайте договорить.

Из замка донёсся короткий металлический звук. Дверь приоткрылась, и на полу выросла полоска света. Рууд поднял глаза. Человека за дверью он по-прежнему не видел.

· · ·

В гостинице Элиас не включал верхнего света. Открыл окно на несколько сантиметров, положил телефон на тумбочку и попытался прочесть две страницы книги, взятой с собой из Хельсинки. Не вышло. В голове снова соединялись автомобиль в показаниях Энгера, исчезнувшее приложение, синяя коробка и запись с гаражной камеры. Он закрыл книгу, не запомнив ни одного предложения.

На экране вспыхнуло сообщение Софи Коскела. Из финского архива пришла новая регистрационная запись: в 2001 году Хенрик Даль запрашивал копии материалов, связанных с норвежским делом. Основанием в карточке значилось распоряжение прокурора. Имя — Аксель Брандт.

Элиас сел на кровати и перечитал строки. Три года после приговора, когда дело по документам уже было закончено. Запрос мог иметь законную причину, а запись — быть оформлена чужой рукой. Ни текста распоряжения, ни подтверждения подписи у них пока не было.

«Пришли карточку по защищённому каналу. Есть само распоряжение?» — написал он.

Ответ пришёл быстро: «Пока нет. Проверяю выдачу и основания». Элиас положил телефон на стол и достал блокнот. Он не стал выписывать рядом фамилии как имена заговорщиков. Написал лишь три вопроса: кто запросил документы, зачем и какие именно копии получил.

Снаружи проехала машина, фара на секунду высветила потолок. Элиас выключил настольную лампу. Утром он расскажет Ингрид о Брандте. А пока это было ещё одно обстоятельство, которое требовалось доказать, прежде чем оно станет ответом.

Глава 4. Соседка напротив

Рагнхильд Эвенсен оставила ложку в чашке. Она всегда вынимала её — терпеть не могла, когда металл звенел о фарфор, — а сегодня даже не заметила, как поставила чай на стол вместе с ложкой. Внизу, под окнами, выгружали хлеб. Ящики стукались друг о друга, кто-то ругался из-за перекрытого проезда. По комнате прошла слабая дрожь от трамвая, и ложка негромко звякнула.

Напротив её двери, через площадку, была квартира Эвы. Теперь её открывали полицейские — осторожно, не касаясь косяка без перчаток. Иногда они выходили с пакетами, и Рагнхильд следила за ними из прихожей, будто по форме пакета можно было понять, что произошло с женщиной, которая столько лет просила принять за неё посылки и помнила дни рождения соседских детей.

Вчера она не сказала инспектору всего. Та спросила, слышала ли Рагнхильд шаги посетителя, когда он уходил от Эвы. Рагнхильд ответила, что не помнит. На самом деле помнила довольно хорошо: на лестнице кто-то задержался, потом подошёл к её двери, и только после этого шаги стали удаляться вниз.

Ложь получилась легко. Это беспокоило её не меньше самих шагов.

Она сняла с полки жестяную коробку, в которой держала рождественские открытки. Под поздравлениями от дальней родни лежал снимок шестилетней давности. Четыре женщины за столом, покрытым бумажной скатертью; в углу кадра виднелась рука мужчины, который их фотографировал. Две женщины уже умерли, третья уехала к дочери в Тронхейм. Четвёртая, Эва Нюгорд, сидела сбоку и смотрела не в объектив, а на кого-то за его пределами.

После того вечера Эва задержалась у Рагнхильд на кухне. Помогала собирать стаканы, отказалась от второго куска пирога и вдруг спросила:

— Вы когда-нибудь боялись человека, который ни разу вам не угрожал?

Рагнхильд тогда усмехнулась: ей показалось, соседка говорит о каком-нибудь неприятном родственнике.

— Если человек ничего не сделал, откуда мне знать, что его нужно бояться?

— Иногда знаешь, что он сделал с кем-то другим, — ответила Эва. И тут же предложила вымыть оставшиеся тарелки.

Рагнхильд помнила не столько слова, сколько то, как буднично Эва продолжила уборку. Не просила совета. Не ждала утешения. И тем более не называла человека.

На листке возле телефона был записан номер Ингрид Мёэн. Рагнхильд набрала несколько цифр, остановилась, положила трубку. Посидела, слушая двор, затем поднялась, задвинула дверную цепочку и снова взяла телефон.

— Инспектор Мёэн? Это Рагнхильд Эвенсен. Я вчера говорила с вами о соседке. Мне нужно кое-что исправить.