Демонический завет

У костра старик положил ей ладонь на голову, совсем как священник в соборе из ее сна.

– Ступай с Богом, дочка.

В висках кольнуло, но Мари не поморщилась.

Она дошла до края поля и только там взлетела, а летела долго, пока внизу на десятки километров не осталось ни огонька, и опустилась на берег маленькой лесной речки, где на воде лежала луна. Девушка села на холодный песок и смотрела на эту луну, и руки у нее дрожали от одной мысли, что она собирается молиться Ему, самому Ему, и просить у Него помощи. Был первый час ночи, когда она наконец решилась.

Она встала на колени и прижалась лбом к мокрой траве.

– В руце Твоего превеликаго милосердия, о Боже мой, вручаю душу и тело мое…

На слове «Боже» в голову будто вбили гвоздь, но она не остановилась.

– …чувства и глаголы моя, советы и помышления моя…

По рукам пошли трещины, из них выбился ее собственный темно-фиолетовый огонь и впервые в жизни ее обжег, а слезы, которые катились по щекам, шипели и испарялись от этого огня, и от этого жгло еще сильнее.

– …вход и исход мой, веру и жительство мое… Ты же, о Премилосерде Боже…

Дальше она не смогла. С криком вскочила и бросилась в реку, и вода вокруг нее вскипела.

Она долго стояла по пояс в кипятке, пока огонь не ушел обратно под кожу, а потом выбралась на берег, упала на траву и лежала, дрожа всем телом.

– Почему? – Она смотрела в небо. – Почему я даже попросить Тебя не могу? Чем я хуже их? Я никому ничего плохого не сделала, я от людей пряталась, чтобы их не задеть, я голодная хожу, Ты же знаешь, как я хожу голодная! Как меня манит кровь людская… Работаю на них, слабых защищаю. Разве я много прошу? Я просто хочу любить, и чтобы от этого никто не умирал. – Голос у нее сорвался. – Я боюсь его убить, понимаешь? Он меня любит, а я могу его убить. Пока я держусь каким-то чудом, но я не знаю, когда эта тварь во мне проснется…

Она плакала долго, а потом поднялась.

– Ладно. Если для того, чтобы Ты услышал, надо сгореть, я сгорю. Только не отворачивайся, прошу. Смотри как я горю!

И снова опустилась на колени.

– В руце Твоего превеликаго милосердия, о Боже мой…

Трещины открылись сразу, и огонь пошел по плечам, по спине, по волосам. Мари держала голову опущенной и повторяла старые слова, но они путались и рассыпались, а в какой-то момент она поняла, что совсем не помнит, как дальше.

– Я не знаю, как дальше, – сказала она в землю. – Я не умею. Я скажу, как могу, ладно?

Огонь поднялся над ней столбом, и зарево было видно на десятки километров, где-то далеко за лесом даже залаяли собаки.

– Я не прошу сделать меня человеком, наверное, так нельзя. И не прошу простить, я даже не знаю за что. Я прошу за него. Его зовут Аслан, он рисует карандашом и печет блины, он самый добрый, кого я видела. Убереги его от всего. И от меня убереги, если со мной что-то случится. – Она задыхалась. – И позволь мне его любить. Хоть немножко, хоть сколько-нибудь. Я буду осторожна, я обещаю, я буду очень осторожна.

Она хотела сказать «аминь», но вспомнила об этом, только когда уже лежала на боку и сил не было даже поднять голову, а небо над рекой серело.

– Я же ничего плохого не прошу, – прошептала она. – Помоги мне.

Она протянула руку к небу и сквозь пальцы смотрела, как над лесом разгорается рассвет, пока все не погасло.

***

Очнулась она оттого, что кто-то облизывал ей лицо. Над ней стояла крупная волчица, белая, как первый снег, и тыкалась носом ей в щеку, подталкивая лбом, будто говорила: вставай уже. Мари с перепугу отползла подальше, но волчица не обиделась, наклонила голову, внимательно ее оглядела, отошла на несколько шагов и легла, не сводя с нее больших желтых глаз.

Только оглядевшись, Мари поняла, что волчица все это время ее охраняла. Неподалеку в траве валялось то, что осталось от низших бесов, трех или четырех, по кускам было трудно сосчитать: видимо, пока она лежала без сознания, они пришли поживиться, и волчица им этого не позволила.

– Ты что, все это время меня защищала?

Волчица посмотрела на разорванные тела, потом на Мари и тихо заскулила, и только теперь Мари заметила у нее на правом боку кровь.

– Можно я подойду?

Волчица положила голову на лапы. Мари подходила медленно, протянула руку, и волчица позволила себя погладить и даже прикрыла глаза, пока она осматривала рану. Рана была глубокая, от копья, и края у нее уже почернели: бесы никогда не брезговали мазать наконечники ядом.

– Сама я с этим не справлюсь. Но я знаю, кто справится. Потерпишь немножко?

Волчица моргнула. Тогда Мари нашла на берегу плоский камень, нацарапала на нем когтем печать призыва, бросила его в нескольких шагах от себя и произнесла:

– Ашма! Хало! Асмодей!

Из камня рванулось алое пламя, и из пламени шагнул статный пожилой мужчина в безупречном костюме, тот самый двоюродный дедушка из торгового центра. Волчица вскочила и зарычала.

– Какой грязный призыв, – Асмодей брезгливо стряхнул пепел с рукава. – На камне. Да еще и днем.

– Тихо, тихо, он свой, – Мари обняла волчицу за шею. – Какая разница, как позвали, главное, что дозвалась. Ты же говорил, что всегда поможешь. Помоги.

– Для той, кто просит о помощи, ты слишком дерзкая.

– Пока я лежала без сознания, меня пытались убить, а она меня защитила, и ее ранили.

Асмодей нагнулся над раной, и волчица оскалилась ему прямо в лицо.

– Без сознания, говоришь? Хм. – Он выпрямился. – В следующий раз зови меня так, как подобает звать одного из семи владык ада.

– Мне плевать на титулы, ты же знаешь.

– Знаю. Ну что ж, раз она тебя спасла, придется ее подлатать. Я не лекарь, но есть один знакомый, который мне как раз задолжал.

Он достал из кармана маленькое колечко, щелкнул пальцами, отчего рядом занялся огнем старый пень, и бросил кольцо в пламя.

– Старый, явись.

Огонь разом погас, над пнем закрутился крошечный вихрь, и через секунду на пне сидел дед ростом с пятилетнего ребенка, с бородой до колен и в лаптях.

– Старый, про долг не забыл?

– Приветствую, владыка! Как же, княже, про долг-то забыть? Чем могу служить?

– Видишь волчицу? Вылечи.

Старичок бодро спрыгнул с пня и затрусил вокруг волчицы.

– Кто это? – шепотом спросила Мари.

– Леший. Дух-хранитель леса. Их мало осталось.

– Отпусти-ка ее, дорогуша, – распорядился леший. – А ты, княже, отойди подальше, будь добр, не нравишься ты ей.

Асмодей с каменным лицом отошел к реке, а волчица легла, но глаз с него так и не спустила. Леший обежал ее несколько раз, поглаживая бородку и приговаривая свое «так-с, так-так-с», потом объявил, что ему нужны травы, завертелся вихрем, исчез и через пару минут вернулся с ворохом веток, листьев и ягод.

– Держи, дорогуша, – он сунул Мари деревянную чашку. – Набери воды и вскипяти своим огнем, поняла? Только своим.

– А почему своим?

– Потому что в нем силы много, а лекарству сила нужна. И чашка непростая: пока вода закипит, она в себя твоей силы наберет. Ох, молодежь, своих же сил не знаете! Учиться надо, тьфу на вас.

Мари вскипятила воду, леший намешал туда трав, половину дал выпить волчице, а сам присел возле нее на корточки и что-то долго у нее выспрашивал, кивал, хмурился, а потом поманил Мари пальцем.

– Поди-ка сюда, дочка. Уж не знаю, что ты тут ночью вытворяла, а только она говорит, что видела такое, чего в жизни не видала, и все смотрела на тебя. А потом ты свалилась, и окаянные пришли забрать твою силу. Ну, она и не стерпела.

– Я ей жизнью обязана.

– Тогда обнимай ее и держи крепко. Сейчас будет больно, яд у бесов злой.

Мари обхватила волчицу за шею.

– Потерпи, слышишь? Я с тобой.

Леший разгладил шерсть возле раны и вылил на нее остаток лекарства. Волчица взвыла и рванулась так, что Мари едва удержала ее, но она держала, гладила по загривку и шептала, что сейчас пройдет, потерпи, родная, а леший тем временем дул на рану, как дуют ребенку на разбитую коленку. Минут через пять рана затянулась, волчица перестала дрожать и положила голову Мари на плечо.

– Вот так, – сказала Мари. – Вот и все.

– Мари, – позвал Асмодей от реки, – у тебя есть редкий шанс получить призывного зверя.

– Призывного зверя?

– У ангелов они есть почти у всех: пегасы и прочая сияющая живность. У демонов тоже бывают, только демоны зверей подчиняют, а у ангелов с ними связь душевная, нерушимая.

– Я не буду ее подчинять.

– Потому и шанс. Ты можешь попробовать связаться с ней, а не надеть на нее ошейник. Вы друг другу жизнью обязаны, а для демона это большая редкость. Если она захочет идти за тобой, а ты станешь для нее источником силы, выиграете обе.

Волчица подумала, потом встала, подошла к Мари и принялась вылизывать ей лицо.

– Говорит, согласна, – удивился леший. – Ишь ты, а ведь волки народ вольный, в руки так просто не идут.

– Если она хочет, то и я хочу.

– Тогда садитесь друг против друга, я помогу с обрядом, – Асмодей подошел ближе, и волчица тут же показала зубы. – Спокойнее, я помогаю.

Они сели напротив друг друга, и Асмодей посмотрел на Мари.

– Каким оружием ты любишь драться, Мариэль?

– Парными клинками.

– Как клыки у хищника, – хмыкнул он. – Подходяще. Да будет так: дарю тебе лучшие проклятые парные клинки во всем аду.

Он махнул рукой, и перед Мари повисли в воздухе два клинка, красивых до того, что захватывало дух, с лезвиями совершенно черными, будто свет в них проваливался и не возвращался.

– Сделай каждым надрез на ладонях.

Мари полоснула себе ладони, и кровь потекла по рукам, как фиолетовая лава, и тут же загорелась.

– Теперь нарисуй своей кровью печать у нее на лбу.

Печать легла на белую шерсть и вспыхнула темно-фиолетовым.

– Поклонись ей до земли и протяни ладонь.

Мари поклонилась и протянула руку, а Асмодей повернулся к волчице:

– Твоя очередь. Попробуй ее кровь.

Волчица недоверчиво покосилась на него, но лизнула, и порезы на ладонях Мари затянулись.

– Встань. А ты окропи клинки своей кровью, по капле хватит.

Волчица куснула себя за лапу и капнула на оба лезвия.

– Теперь дай ей имя.

– Лекси, – сказала Мари. – Пусть будет Лекси, защитница.

Кровь на клинках испарилась, печать на лбу волчицы засияла, и Мари вместе с волчицей и клинками подняло над землей на несколько метров. Мари сама не заметила, как оказалась в броне. Из печати ударил белый луч, пробежал по ее телу, как солнечный зайчик, и остановился на правой руке, а от локтя до самой кисти проступил рисунок бегущей волчицы, похожий на татуировку. Потом правая рука сама собой поднялась и выпустила темно-фиолетовый огненный шар, который медленно вошел в волчицу, отчего та на миг вспыхнула и исчезла, а рисунок на руке засиял, словно она теперь жила в нем.

– Бери клинки, – сказал Асмодей.

Мари взялась за рукояти. Металл задрожал у нее в руках, по черным лезвиям побежали трещины, и из этих трещин стали вырываться попеременно то белый свет, то фиолетовое пламя. Леший охнул и спрятался за Асмодея.

– Как же это, княже? Это ж адские клинки, проклятые!

Асмодей молчал и смотрел на клинки с таким лицом, какого Мари у него еще не видела. А у нее в голове тем временем раздался чей-то голос:

– Позови меня и посмотри, какой я стала.

Мари поняла, что это Лекси, улыбнулась и взмахнула левым клинком:

– Лекси, ко мне!

Искра побежала от клинка через броню к рисунку, рисунок ожил, пробежал по руке и сорвался с острия правого клинка, и перед Мари встала волчица ростом с нее саму. Мех у нее стал гуще и светился белым, за спиной сложились крылья, а в глазах горело темно-фиолетовое пламя.

– Лекси, это ты?

– Да, госпожа.

– Не называй меня так! Я тебе не госпожа, я тебе жизнью обязана.

– Как и я тебе.

– Тогда давай дружить. Я помогаю тебе, ты мне. Договорились?

– Ты во мне не разочаруешься, обещаю.

Мари бросилась ей на шею, а леший тем временем дергал Асмодея за рукав и бормотал:

– Княже, ну как же так? Проклятые же! Чур меня, чур…

– Замолкни, Старый.

– Что-то не так? – обернулась Мари.

– Все так. Связь крепкая. – Асмодей улыбнулся одними губами. – Позволишь взглянуть на клинок? Странно, что он изменился, обычно на лезвии просто проступает имя зверя.

Мари протянула ему клинок рукоятью вперед. Асмодей взял его и тут же с криком отшвырнул: рукав на нем дымился, а кожа на предплечье почернела до самого локтя.

– Асмодей!

– Ничего, – поморщился он. – Видно, теперь он слушается только тебя, а в чужих руках может и убить.

– Но княже… – начал было леший.

– Молчать. Лучше руку мне вылечи. И запомни, Старый: расскажешь кому-нибудь про эти клинки, убью не задумываясь.

– А почему ему нельзя рассказывать? – прищурилась Мари. – Ты что-то не договариваешь.

– Потому что это козырь, а в аду всякое бывает, и лишний козырь в рукаве никогда не помешает. – Он так посмотрел на лешего, что тот присел. – А если кто-нибудь захочет отнять у тебя эти клинки, пусть попробует. Это будет последнее, что он попробует в своей жизни.

– Леший все понял, лешему все понятно, – закрутился на месте старичок. – Побегу за травами, руку владыке лечить.

– А где Лекси будет, пока я ее не позову?

– Где захочет: хоть в лесу, хоть в рисунке на твоей руке. На зов все равно придет через печать.

– А можно мне самой приходить, когда захочу? – спросила Лекси. – И смотреть за ней, чтобы вовремя помочь?

– Можно. Ваши души теперь связаны: пока ты в рисунке, ты видишь мир ее глазами, и говорить друг с другом вы можете без слов. Остальное расскажу потом, мне пора, в аду дела не ждут.

***

Дома Мари долго сидела на кухне и думала, рассказывать ли Аслану про эту ночь, а потом отодвинула стол к стене и позвала Лекси, которая еле уместилась между холодильником и плитой и прижала крылья, чтобы ничего не снести.

– Что-то не так? Я чувствую, что ты тоскуешь. И волнуешься.

– Прости, тут тесно для тебя. Я хотела сказать… У меня есть друг, очень хороший. Его зовут Аслан.

– Ты все время о нем думаешь.

– Да! То есть нет, не все время. Я хотела вас познакомить. Ты не против?

– А кто он?

– Человек.

– Он знает, что ты не человек?

– Знает.

– Ты на них не похожа, – сказала Лекси. – На тех, что меня ранили.

– Я выросла на земле.

– Это из-за него ты ночью молилась?

Мари покраснела до ушей.

– Из-за него. Только про это знаем мы с тобой, и больше никто.

– Я никому не скажу.

– И еще. – Мари села на пол рядом с ней. – Я хочу, чтобы ты его берегла, всегда. Если придется выбирать между мной и им, спасай его. Обещай.

– Я твой зверь, я должна защищать тебя.

– Если с ним что-то случится, я тоже умру. Мне кажется, до него я и не жила вовсе.

Лекси долго на нее смотрела.

– Как скажешь.

Тут зазвонил телефон, и Мари, взглянув на экран, заулыбалась так, что Лекси фыркнула.

– Он?

– Он. Иди погуляй, хорошо? Спасибо тебе.

Волчица растаяла в фиолетовом дымке, а Мари взяла трубку.

– Алло!

– Привет! Как ты?

– Нормально, только не выспалась немножко.

– Мы с ребятами хотим на роликах покататься, а вечером, может, в караоке. Пойдешь с нами?

– Пойду. У меня как раз лонгборд без дела пылится.

– Тогда к обеду в парке возле работы. Пока!

Мари положила телефон, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, потому что сил после этой ночи не было никаких. И тут в дверь позвонили.

На пороге стоял курьер с букетом, таким огромным, что из-за роз его самого почти не было видно.

– Мариэль? Распишитесь, пожалуйста.

– А от кого?

– Там открытка. Хорошего дня!

Розы были алые, и столько их было, что Мари еле нашла вазу, в которую они влезли, и только потом развернула открытку: «Хочу, чтобы ты улыбнулась. В раю, на земле и в преисподней нет ничего лучше твоей улыбки!» Она улыбнулась.

– Интересно выходит, – сказали у нее за спиной. – Нет существа слабее человека, а ведь только ему и под силу завоевать и ангела, и демона.

– Мама? Ты опять?

– Приходил Асмодей, рассказал про волчицу. – Розалин прошла на кухню и сняла перчатки. – Я сначала не поняла, как ты умудрилась потерять сознание, а теперь посмотрела на тебя и поняла: от тебя живого места нет. Даже спрашивать не буду зачем, я сама когда-то стояла на этом краю, только у тебя, видно, смелости больше, чем было у меня.

Мари молча села на диван.

– Я думала, сейчас будет лекция.

– Не мне тебе их читать. Если любить грешно, то я грешна не меньше твоего, если не больше. – Розалин достала из сумки несколько флаконов и стала смешивать что-то в стакане, отчего по кухне поплыл сладкий, как в кондитерской, запах. – Волчица, значит?

– Ага.

– Поздравляю. У меня вот зверя нет.

– Правда?

– Правда. Зверь связан с хозяином, и чем ты сильнее телом и духом, тем сильнее он. – Розалин помешала в стакане. – А у меня, видно, чего-то не хватило.

– Что ты там мешаешь?

– Тебя. Ты себя выжгла почти до дна, того и гляди свалишься.

– И где ты всему этому научилась?

– В аду тоже есть университеты, а я была лучшей на курсе.

– У тебя хотя бы курс был. Друзья, пусть и демоны.

Розалин перестала мешать.

– Мне от этого тоже тяжело, Мари. Не человек, не демон, не вампир… Моя единственная. Ты не представляешь, каково смотреть, как ты мучаешься, но я верю, что ты найдешь свою дорогу.

– Прости, что все это на тебя вываливаю.

Розалин удивленно подняла глаза.

– Этот мальчик хорошо на тебя влияет.

– С чего ты взяла?

– Год назад ты бы мне за такие слова нагрубила. – Обе улыбнулись, а Розалин покосилась на вазу. – Каков нахал, а? Столько алых роз, даже не скрывается.

– Это ревность?

– Это возмущение. Алые розы означают страсть, и дарить их первым букетом, да еще целое ведро, до неприличия вульгарно.

– А мне нравится.

– Нравится ей, – Розалин протянула стакан. – Пей. До дна.

– Пахнет вкусно.

– Пахнет.

Мари отпила и скривилась так, что Розалин засмеялась.

– Фу-у!

– Залпом, так легче.

Мари выпила залпом и закашлялась.

– Гадость какая…

– Гадость. Зато дышать уже легче, чувствуешь? А теперь покажи, что тебе подарил Асмодей. Он сказал, лучшие парные клинки в преисподней.

– Не знаю, лучшие или нет, я их, кажется, сломала. Они треснули.

Мари вытянула руки, клинки появились у нее в ладонях, и она протянула их матери.

– Нет-нет-нет, – Розалин спрятала руки за спину. – Асмодей предупредил. Подержи сама и вытяни правую.

Она обошла дочь и долго разглядывала лезвие.

– Длиннее обычных и шире. Парные клинки обычно узкие, их тяжелым двуручником перешибить можно. Ударь-ка одним о другой.

Мари ударила, и клинки зазвенели чисто, как колокол.

– Хороший сплав, прочный. И они не треснули, а изменились, это разное. Ты еще не поняла?

– А что я должна понять?

Розалин уколола палец кухонным ножом и капнула кровью на лезвие, и кровь исчезла с тихим шипением.

– Ну, огонь ее испарил. И что?

Вместо ответа Розалин подняла руку, и в ней появился длинный меч с темной гардой.

– У тебя тоже есть меч?

– У любого высшего демона есть меч, только не у каждого он связан со зверем. Мой как раз из таких, их называют пустыми. – Она повертела меч в руке. – В небесных кузнях куют святые мечи, в адских проклятые, и у каждого проклятого свое проклятье. От моего, например, рана горит адским огнем, пока я не позволю ей перестать, а все, к чему он прикоснется, портится. Твои же пропитаны самой тьмой, это высшая категория, такие есть еще только у отца, у Лилит и у Асмодея. У отца меч палача, широкий и тяжелый, у Лилит скьявона с гардой из сплетенных змей, а у Асмодея были парные клинки, как у тебя. А теперь смотри.

Она медленно поднесла свой меч к клинку Мари, и стоило лезвиям коснуться, как меч Розалин вырвался у нее из руки и воткнулся в стену над холодильником.

– Мам! Я тут только ремонт сделала!

– Заделаешь, – Розалин даже не обернулась. – Твои клинки не подпустят к себе ничего, что может им навредить, ни святое, ни проклятое, и отобьют любой удар, а в бою это очень удобно. Но главное не это. Моя кровь демоническая, и она испарилась.

– Так из трещин же огонь идет. Кстати, почему он того же цвета, что и мой?

– Потому что клинки твои. Но ты посмотри, что еще из этих трещин идет, кроме огня. Свет, белый, – Розалин сказала это совсем тихо. – Не знаю, как такое возможно, но твои проклятые клинки стали еще и святыми. Снаружи проклятые, а внутри святые.

Мари рассмеялась.

– Мам, ну ты скажешь! Будь они святыми, я бы первая от них и пострадала, я же тоже демон.

– Только святое лезвие испаряет демоническую кровь. Проверим? Отобьешь?

– Давай, только не разнеси мне тут все, хватит с меня холодильника.

Розалин отошла к окну, на ладони у нее вспыхнул огненный шар, и она швырнула его в дочь. Мари подставила клинок, и огонь, ткнувшись в лезвие, просто пропал, будто его и не было, даже не зашипел.

– Теперь веришь?

– Ну… допустим. Но как?

– Не знаю. Такого не было никогда. У меня есть пара мыслей, одна бредовее другой. Может, твоя волчица была кем-то благословлена, но тогда ты не смогла бы с ней связаться. А может… – Розалин помолчала. – Может, ты не только демон. Но тогда в роду у тебя должен быть ангел, а твой отец даже не нефилим. Это надо выяснять.

– Давай не сегодня. Я обещала Аслану погулять, и вообще мне это неинтересно.

– Ладно, поговорим, когда придешь в себя. – Розалин выдернула меч из стены, и он растаял у нее в руке. – А этот мальчик и правда не промах, раз сумел вытащить тебя на прогулку.

– Мам, все, тебе пора, а мне собираться. Ты сама учила, что опаздывать некрасиво.

– Будь осторожна. В последнее время вокруг слишком много странного.

Розалин исчезла, а Мари взглянула на часы и ахнула. Ей хотелось выглядеть красиво, но так, чтобы Аслан ни в коем случае не подумал, будто она наряжалась ради него, и на это ушел целый час и весь гардероб, разложенный по кровати. В итоге она надела любимую толстовку с капюшоном, юбку-гармошку до колен, кеды и носки с котами, распустила волосы, достала с балкона лонгборд и посмотрела в зеркало.

– Ну, вроде мило, – сказала она отражению.

***

Аслан с друзьями уже ждали ее у входа в парк и ели мороженое.

– Привет! Ребята, знакомьтесь, это Мари, моя девушка. Мари, это Толик, его ты уже знаешь, это Коля, это Джульетта, но мы ее зовем Джули, а это Аня, она у нас Джо-Джо, только не спрашивай почему, никто уже не помнит. Держи, я тебе мороженое взял, не знал, какое ты любишь, так что на свой вкус.

«Девушка? – Мари взяла мороженое и почувствовала, как у нее горят уши. – Он сказал всем, что я его девушка! Нахал, он мне даже ничего не предлагал! Девушка… Он назвал меня своей девушкой».

– Оч-чень приятно, – выдавила она.

– Девушка? – хором переспросили все, кроме Толика. – Мариэль Александровна – твоя девушка?

– Можно просто Мари, – она уже взяла себя в руки и мило улыбнулась. – И формально пока нет, Аслан мне ничего такого не предлагал.

«Вот так. Посмотрим, как ты теперь выкрутишься».

– Не предлагал? – захлопал глазами Аслан. – А я думал, и так понятно. Ладно, подожди секунду!

Он развернулся на роликах и укатил за угол, и не успели друзья перекинуться с Мари и парой слов, как он уже вернулся, запыхавшийся, с розой в одной руке и маленькой коробочкой в другой, и встал перед ней на одно колено прямо на асфальте, в роликах.

– Мы знакомы недавно, я понимаю. Но я никогда не встречал никого похожего на тебя и уже не представляю, как буду жить без тебя. Будешь моей девушкой?

В коробочке лежало простенькое золотое колечко с маленьким камушком в виде сердечка.

– Ты дурак? – У Мари защипало глаза. – Встань. Можно было просто спросить. Где ты вообще успел кольцо достать?

– У Аслана связи в ювелирном за углом, – засмеялся Толик. – И роза, думаю, оттуда же.

– Не встану, пока не ответишь.

– Это так мило! – взвизгнули девчонки. – Никогда бы не подумала, что наш тихоня на такое способен!

– Вставай уже. Да, согласна, ты меня совсем в краску вогнал.

– Не слышу.

– Согласна, – повторила Мари чуть громче, глядя в асфальт.

– Что-что?

– Ты все слышал.

– Не-а. Пока не крикнешь, не услышу.

– Да согласна я, вставай давай!

– На что согласна?

– Я согласна быть твоей девушкой! – заорала Мари на весь парк, так что с ближайшего дерева шумно поднялись голуби.

Аслан с улыбкой надел ей кольцо на палец, встал, отломил у розы почти весь стебель и заправил цветок ей за ухо.

– Вот так лучше. И зачем так кричать, я что, по-твоему, глухой?

– Ах ты мелкий негодник!