Демонический завет

Он постоял и сел в соседнее кресло.

– Слушай, ты знаешь, что я отношусь к тебе как к дочери, и я вижу, что тебя что-то гложет. Помощь нужна?

– Нет, спасибо. Мне просто нужно принять одно решение.

– Настолько важное?

По щеке у нее скатилась слеза, и Мари быстро вытерла ее и отвернулась к монитору.

– Так, все ясно. Тогда не сиди тут. У каждого есть место, где думается лучше, чем на работе, вот и иди туда, хоть на неделю, я закрою глаза. Главное, реши.

– Спасибо. У вас на столе стопка бумаг на визу.

– Разберусь.

Он пошел к своему кабинету.

– Скажите… Вот если бы вы очень хотели что-то сделать, но знали, что это навредит другому, а другой не против и даже согласен, вы бы сделали?

Он остановился.

– Умеешь ты загнать в тупик. Зависит от вреда. Если большой, не стал бы, а если небольшой и все согласны, то почему нет?

– Ясно. Спасибо.

Она взяла кофе и вышла из приемной.

Через несколько часов Аслану пришло сообщение: «Прости. Ты хороший парень, но между нами ничего не может быть. Все, что было на выходных, – ошибка. Прошу, забудь меня».

Ему стало холодно, и не снаружи, а где-то под ребрами, будто туда вогнали ледяной осколок, а руки сделались ватными. Он не понимал, что могло случиться за одну ночь, и смог только набрать: «Ты где?»

«Не ищи встреч. Это ничего не изменит».

Он вскочил и побежал в приемную, но там сидел один начальник.

– Простите, мне очень нужна Мари.

– Ее сегодня не будет, возможно, и завтра. Что-то срочное? Могу помочь.

– Нет, спасибо, это личное.

– Постойте. Не хочу лезть, но она сегодня была очень подавлена, и мне кажется, ваш вопрос как-то с этим связан. Может, не стоит ее сейчас тревожить?

– Простите. Это тот случай, когда стоит.

Аслан выбежал на улицу, но у входа ее не было. Он сел на ступени и стал думать, где она может быть, а потом подскочил.

– Какой же я дебил!

Он взлетел по винтовой лестнице и распахнул стеклянную дверь. Мари сидела на скамье, поджав колени, и тихо плакала.

– Как тебя понимать?

– Прошу, уйди. Я не готова ничего объяснять. Уйди и забудь меня.

– Не уйду. Вчера все было хорошо, и я думал, что нашел человека, который меня понимает, что полюбил раз и навсегда, и ты мне ответила. А сегодня пишешь, что это ошибка? Нет уж, я имею право знать почему.

– Не надо. – Она заплакала сильнее. – Я думала об этом всю ночь, не заставляй меня возвращаться.

– Ответь мне. Ты меня любишь? Если да, то что это за фарс?

– Ты не поймешь, ты человек, ты слишком правильный. Уйди.

– Ответь честно, и я уйду.

– Что я должна ответить?! – закричала она, не поднимая на него глаз. – Ты знаешь, кто я! Я создана убивать и наказывать! Ты хочешь от меня любви? Я люблю тебя, и что это нам даст? Не знаю когда, но я могу тебя убить, разве этого мало? Лучше ты будешь жить и ненавидеть меня, чем любить и лежать в гробу. Уйди, у меня впереди еще много таких ночей, не мучай меня.

Аслан сел неподалеку.

– Дура, – тихо сказал он.

Она плакала, а он ждал.

– Помнишь клятву?

– Да.

– Она еще действует?

– Да. Разорвать ее можешь только ты, и я была бы рада, если бы ты это сделал.

– Никогда, даже не думай. А теперь я хочу… нет. Я приказываю тебе поцеловать меня.

Он улыбался, а Мари вскинула голову.

– Нет! Не делай этого! Ты можешь умереть!

– Каждый сам выбирает, как ему жить и как умереть. Эта неделя перевернула мне всю жизнь, и если тебя в ней больше не будет, зачем она мне? Лучше я умру от поцелуя любимой девушки, чем буду дальше влачить свое жалкое существование.

– Не хочу! Не надо!

По ее рукам и шее побежали трещины, и из них выбивался огонь, темно-фиолетовый, местами почти черный. Ей было больно, она умоляла, а он не слушал: подвинулся, взял ее лицо в ладонь, притянул к себе и поцеловал.

Пламя погасло сразу, и Мари перестала сопротивляться. Все, о чем она думала ночью, куда-то ушло, и стало легко и спокойно, как не бывало никогда, а через минуту она очнулась и в ужасе оттолкнула его. Аслан сидел как ни в чем не бывало и смотрел на нее влюбленными глазами.

Мари отодвинулась на самый край скамьи.

– Ты дурак! Ты забыл, кто я? Ты мог умереть! Еще неизвестно, что я с тобой сделала! Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, я ведь только что тебя поцеловал. Видишь, ничего не случилось: здоров, бодр и полон сил, как и в прошлые разы.

Она молча смотрела на него.

– Я не понимаю!

– Почему я жив?

– Да! Ты целовал меня целую минуту, тебе должно быть плохо, ты должен быть одурманен и нести бред, я же суккуб! А ты сидишь довольный, как напыщенный фазан!

– Еще бы, я ведь добился своего. Видно, я просто отбитый на всю голову.

– Я не понимаю…

– Смотри!

Она не успела ничего сделать: он поцеловал ее снова, а потом обнял за талию и одним движением усадил к себе на колени. Мари опомнилась, вывернулась, сказала «неисправимый дурак» и уткнулась лбом ему в плечо.

– Я не понимаю.

– Я тоже. А разве это важно? Если мы любим друг друга, почему мы должны бояться от этого сгореть?

– Но я демон.

– А я человек. И еще неизвестно, кто из нас хуже.

– Аслан…

Она прижалась к нему и заплакала.

– А теперь-то о чем ты плачешь?

– Я люблю тебя.

– Тогда, может, поцелуешь меня еще?

– Хватит! Ты и так забрал сегодня два поцелуя.

– А я хочу еще.

– Я боюсь.

– Хватит бояться. Мне все равно, демон ты или нет, убьешь ты меня или нет. Просто позволь мне тебя любить. Нет, не так. Позволь себе любить меня.

Мари подняла голову, посмотрела на него и поцеловала сама, и сколько это длилось, они не знали, пока у Аслана не зазвонил телефон.

– Прости, надо ответить.

– Кто это?

– Тоша, кажется. Да, Тоша.

Мари так и сидела у него на коленях и, обнаружив, что он боится щекотки, принялась покусывать его за шею.

– Прекрати, – прошипел Аслан мимо трубки.

– Не-а.

– Тоша, повтори, я не услышал. А-а, соглашения? В правом ящике, сверху. Да, сейчас буду, пару минут. – Он нажал отбой. – Ты что делаешь?

– Не знаю. Захотелось помешать, а ничего умнее, чем тебя покусать, в голову не пришло, – смеялась Мари. – А тебе что, так щекотно?

И укусила еще раз.

– Хватит, говорю! Мне бежать надо, заждались.

– Не хочу тебя отпускать. Но если надо, иди.

– Спасибо, что разрешила. Только, может, слезешь? Ты, конечно, легкая, но ходить по министерству с тобой на руках не очень удобно.

– Ой! – Мари вскочила, красная. – Вообще-то ты сам меня так посадил!

– Так я и не против! Просто идти надо.

– Иди уже. Мне тоже пора работать.

Остаток дня оказался на удивление легким. Мари то звонила, то писала, проверяя, жив ли он, а вечером они вместе поужинали, и Аслан проводил ее до дома.

После горячей ванны Мари легла спать. Демонам сон не нужен, тем более таким, как она, но спать она любила, потому что ей нравилось видеть сны так, как видят их люди. Она надеялась, что ей приснится Аслан, но у судьбы были иные планы.

Глава вторая. Дажедемон когда-то был ангелом

Можно терпеть мир демонов

ради ангела.

Доктор Кто

Под высокими сводами готического собора гудел колокол, а вокруг, сколько хватало глаз, стояли на коленях и молились люди, которых Мари никогда раньше не видела. Священник медленно шел вдоль рядов и благословлял мужчин одного за другим, и, когда его сухие старческие пальцы коснулись и ее лба, Мари вдруг услышала собственное сердце: оно стучало слишком громко и как-то слишком низко, будто билось в чужой груди. Она подняла голову и посмотрела сквозь витраж на солнце, которое на мгновение ее ослепило.

А когда зрение вернулось, вокруг уже стоял бой, вернее, то, что остается после боя. В руке у нее был тяжелый меч, мокрый до самой гарды… Под ногами хрипел парень лет двадцати пяти с перерезанным горлом и смотрел на нее так, будто хотел о чем-то спросить и никак не мог вспомнить о чем. Повсюду лежали тела, пахло горелым мясом, а маленькая речушка по левую руку была красной от крови, и в ней полоскались белые флаги с красными крестами. Мари опустила глаза на свою руку и не узнала ее: широкая, мозолистая ладонь сбитыми костяшками сжимала рукоять так сильно, что немели пальцы.

Город, судя по всему, взяли часов пять-шесть назад. Одни воины неторопливо бродили по полю и добивали раненых, будто доделывали скучную работу, другие давно ушли в город, и оттуда доносился смех.

Женщин согнали к крепостной стене, всех без разбора, от старух до девочек, и Мари смотрела туда, хотя глаза сами отказывались видеть то, за что цеплялись: сломанную телегу, мужчин возле нее, один из которых затягивал пояс, а другой пил из меха и вытирал рот рукавом, очередь человек в пятнадцать справа, где пересмеивались и толкали друг друга в бок, разорванный светлый рукав с вышивкой и тонкую руку, которая уже не сопротивлялась. Потом она увидела лицо. Девушке было лет двадцать, не больше. Она не кричала и не плакала, а просто смотрела в небо, и в глазах у нее ничего не было. Лишь редкие слезы и всхлипы в такт ритмичным покачиваниям очередного мужчины над ней служили доказательством того, что она еще жива.

Челюсть свело так, что заныли зубы… меч дрогнул в мокрой ладони, и Мари подняла лезвие к глазам, словно хотела в нем что-то разглядеть, но солнце тут же ударило в сталь на секунду ослепив ее.

Теперь она стояла посреди чужого восточного города с глиняными стенами и плоскими крышами. Все вокруг горело, кричали раненые, звенело железо, над головой с коротким свистом пролетела стрела. Доспехи и меч остались те же. Но за спиной у нее жались друг к другу дети, человек пять или шесть, она не успела сосчитать, и смотрели на крест у нее на груди с таким ужасом, что она невольно отступила на шаг.

Кто-то подбежал сзади и дернул ее за руку. Такой же солдат в таком же плаще с крестом.

– Ты что, оглох, брат? Веди их сюда, тут погреб! Живее, пока наши не просекли!

Мари кивнула, забрало упало ей на лицо, и она подхватила ближайшего ребенка, легкого, как котенок, и опустила его в разбитое окно, в подвал полуразрушенного дома, а следом второго и третьего. Последний мальчишка вцепился ей в перчатку и никак не хотел отпускать, так что пришлось разжимать его пальцы по одному.

Они едва успели отойти от дома, как из-за угла вылетели двое верховых.

– Стоять! Что вы тут делаете?

– Слава Богу, вы здесь! – Напарник шагнул навстречу раньше, чем Мари успела открыть рот. – Тут местная знать бежала, человека три, мы за ними, одного даже зацепили, вон кровь на камнях. А нас дубинами по головам, хорошо, в шлемах были! Пока очухались, их подхватили конные и туда, за угол, пыль еще не осела. Догоните!

Всадники развернули коней и ускакали. Мари обернулась на дом, где спрятали детей, и в осколках окна заплясало солнце, хлестнуло ее по глазам, и улица вытянулась, как вермишель.

Пить хотелось так, что язык прилип к небу. Солнце жгло глаза, она хотела прикрыться ладонью и только тогда поняла, что руки у нее связаны за спиной, а сзади кто-то толкнул ее в плечо:

– Шевелись, предатель!

Когда глаза привыкли к свету, она увидела перед собой эшафот. Ее толкнули еще раз, и она пошла по ступеням. Наверху двое солдат развернули ее лицом к толпе. Мари понимала, что сейчас ее повесят, и почему-то ей было все равно, даже больше того: она этого ждала, как ждут, когда наконец можно будет снять с плеч мешок, который тащил слишком долго.

Человек в черном зачитывал обвинения, пока ей на шею надевали петлю.

– Твое последнее слово, предатель!

Мари хотела ответить, но из горла вышел сорванный, низкий, мужской хрип, и она замолчала и подняла глаза к солнцу.

Доски ушли из-под ног, веревка рванула горло, и воздух кончился. Перед глазами поплыли лица: парень с перерезанным горлом, девушка у телеги, мальчишка, который не хотел отпускать перчатку, и над всем этим солнце, которое почему-то было черным. Кожа горела, а она все пыталась вдохнуть хоть глоток.

– Не-е-ет!

Мари проснулась с криком. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах… Простыня была мокрая насквозь… Несколько секунд она хватала ртом воздух, пока не поняла, что это ее комната, ее кровать и что это был сон. Она собрала волосы в кулак и пошла на кухню.

Набрала в ладони холодной воды и плеснула в лицо, но капли зашипели и испарились, не успев стечь. Мари стукнула кулаком по столешнице, выругалась и сунула под кран всю голову, так что кухню заволокло паром, а через полминуты закрыла воду и села за стол. Потрогала шею. Она была гладкая, и пальцы, которыми она ее трогала, были ее собственные, тонкие и нежные.

– Страшный сон?

Розалин стояла у окна, и как она вошла, Мари не слышала.

– Скорее плохой. Ты откуда?

– Почувствовала всплеск, решила, что ты в беде. – Розалин помахала рукой, разгоняя пар. – Ты мне так всю кухню сваришь. Что видела?

– Смерть. Как над людьми издеваются. Петлю. – Мари снова тронула шею. – И солнце. Черное.

Рука Розалин застыла в воздухе.

– Какое?

– Черное, говорю. И жгло. Мам, это просто сон, черного солнца не бывает.

– Бывает. – Розалин села напротив. – Там над головой пустое небо, ни звезд, ни облаков, и в нем всегда висит черное солнце, чернее угля, с белым ореолом и фиолетовыми всполохами по краю. И оно светит. Черное, а светит. Я в детстве думала, что его кто-то нарисовал. – Она помолчала. – Но ты ведь в аду не была, младенчество не в счет. Откуда оно у тебя во сне?

– Может, тогда и запомнила.

– Дай Бог, – сказала Розалин и тут же пожалела: боль ударила ей в голову, колени подогнулись, и она едва успела схватиться за стену.

– Мам! – Мари вскочила, но, увидев, что мать стоит, выдохнула и заговорила уже сварливо: – Ну и зачем? Ты же знаешь, что нам нельзя Его называть. Да и вряд ли Он тебе поможет.

Розалин, все еще держась за стену, усмехнулась:

– Когда речь о ребенке, мать попросит кого угодно, хоть Его, хоть последнего беса из котельной.

Мари села обратно и долго смотрела на свои руки.

– Мне противно на себя в зеркало смотреть. Так хочется быть просто человеком.

– Чужая среди демонов, чужая среди людей, да еще влюбилась в того, кого может убить, – невесело улыбнулась Розалин. – Знакомая история, я ее наизусть знаю.

– Неужели Он не может сделать для нас исключение? Мы же ничего плохого не сделали! Живем с людьми, работаем на них, любим их, я налоги плачу, в конце концов!

– До нас были тысячи поколений демонов, и все они хотели одного: сжечь все дотла. Нас боятся не зря. А Он…

– Он всемогущ! – Мари хлопнула ладонью по столу. – Щелкнул бы пальцами, и нас бы не стало, и всем было бы проще, и людям, и нам, и Ему самому. Зачем мучить?

– Не знаю!

Розалин сказала это громче, чем хотела, и Мари замолчала.

– Не знаю, – повторила Розалин уже тише. – Думаешь, я не спрашивала? Каждую ночь спрашивала, пока ты была маленькой и горела у меня на руках. Может, это и есть наказание.

– Но мы-то не такие.

– Думаешь?

– А люди? Им иногда и демон в душе не нужен, чтобы творить такое…

– Не сравнивай. У них есть выбор, а нами правит кровь.

– А мы что, не любим? Не выбираем?

Розалин посмотрела в окно.

– А это любовь? Или мы просто очень хотим быть на них похожими? Я иногда смотрю на твоего отца и сама не знаю. – Она помолчала. – Рано или поздно кровь возьмет свое: умрут те, кого мы любим, и мы сломаемся, и я, и ты.

Мари взяла из вазы яблоко, откусила и долго жевала.

– А каково там? Только честно.

– Шумно, – ответила Розалин сразу, будто ждала этого вопроса. – Грешники кричат все время, днем и ночью, там нет разницы. Я под это засыпала, как ты под колыбельную. Потом перестаешь замечать, как машины под окном. А бесы мучают души прямо у тебя на глазах, и к этому тоже привыкаешь, вот что самое страшное.

– А высшие?

– Высшие сидят по дворцам, им грязная работа не к лицу, – скривилась Розалин. – Слуги приводят им души, и демон находит в душе самое страшное ее воспоминание и крутит его, пока страх не дойдет до пика, а тогда ест. У них это называется «изысканно». Как устрицы.

Мари перестала жевать.

– Ты пробовала?

– Нет. – Розалин долго молчала, разглядывая что-то за окном. – На совершеннолетие мне прислали подарок. Старика. Он все звал жену и спрашивал, почему так темно. Я его отпустила, а меня потом месяц не выпускали из комнаты.

Яблоко вдруг стало невкусным, и Мари положила его на стол.

– Зачем они это делают?

– Затем же, зачем люди колются, – голос у Розалин стал жестким. – И ради силы: чем больше съел, тем сильнее. Только у каждого свой предел, переешь, и тебя разорвет изнутри, я однажды видела… впрочем, не надо тебе это знать. А низшим души есть запрещено, поймают, и высший съест самого нарушителя. Там все друг друга едят, Мари, так или иначе. И надежды там нет, совсем. Я поэтому и сбежала: искать, где она есть.

– Нашла?

Розалин посмотрела на нее.

– Нашла. Сидит передо мной с мокрой головой.

Мари фыркнула и отвернулась, чтобы мать не видела ее лица.

– И что, все сильные едят души?

– Все, кроме отца и его шестерых генералов. – На слове «отец» Розалин запнулась, будто отвыкла его произносить. – Ни одной души за все века, и все равно весь ад перед ними трясется. Они ведь были ангелами, и их будто сам ад кормит. – Она хмыкнула. – Хоть за это я им горжусь. Тридцать лет не видела, а горжусь.

– Странно все это.

– Еще страннее, что к тебе зачастили родственнички. Я тот мир знаю, просто так оттуда не ходят. Будь осторожна, слышишь меня?

– Да кому я нужна. – Мари покрутила яблоко на столе. – Мам… А ты знаешь Астарота?

Розалин ответила не сразу.

– Знаю. Он стоит особняком. Должен был стать одним из семи повелителей ада и отказался, представляешь? От такого не отказываются. Он помогает тем, кто ищет правду, за это его и не любят все, кроме отца. Повелевает временем, видит, что было, что есть и что будет. О нем стараются не говорить, вслух особенно.

– Он был ангелом?

– Никто не знает. Говорят, он как Азраил, ни ангел, ни демон, только Смерть ходит по обоим мирам, а Астарот сидит в аду. Говорят даже, что он старше и тех, и других. Но это слухи.

– А правда, что он любил земную женщину?

Розалин улыбнулась, и улыбка вышла грустной.

– Правда. Я тогда была совсем маленькой. Он первым из демонов полюбил человека, и говорят, ни разу с ней не заговорил, боялся навредить, только берег издалека.

– И она вышла за другого?

– Нет. Он ее убил. По приказу отца.

Мари смотрела на мать и не знала, что сказать.

– Тот день я помню, – продолжала Розалин. – Он заперся у себя и отпустил всех слуг, а я играла рядом и решила зайти к нему, взяла свою куклу: думала, раз ему грустно, кукла поможет, мне же помогала. – Она криво улыбнулась. – Он стоял на коленях посреди зала, весь в слезах, его жгло небесное пламя, кожа трескалась, а он молился Ему.

Стакан выскользнул у Мари из пальцев и разлетелся по полу.

– Демоны не могут молиться! Мы от одного имени корчимся!

– Он корчился. Горел и молился дальше. А я стояла в дверях с этой дурацкой куклой и не могла уйти.

– О чем он молился?

– О ее душе.

– И Он ответил?

– Не знаю. Никто не знает, даже сам Астарот. – Розалин встала и посмотрела под ноги. – Ладно. У тебя все в порядке, а у меня стекло под туфлями. Пойду. Заглядывай хоть иногда, отец без тебя скучает.

– Мама, постой.

– Что?

Мари открыла рот, хотела спросить о чем-то важном и не спросила.

– Спасибо.

Розалин улыбнулась, и через долю секунды на ее месте остались только тающие языки пламени.

Мари оделась и поднялась на крышу. Ночной город светился внизу, огни дрожали в реке, протекавшей неподалеку от дома, и, когда она расправила крылья и ушла вверх, за облака, оттуда он стал похож на рассыпанные по черному противню угли.

– Как же хочется жить, как они, – прошептала она. – Любить, ненавидеть, прощать, плакать по пустякам…

Она развернулась и стрелой ушла прочь от города.

Пролетая над какой-то деревней, она заметила внизу огонек костра, а рядом с ним темный остов недостроенной церкви: стены уже стояли, а крыши еще не было, и вместо купола торчали строительные леса. У костра сидел старик, а по другую сторону, завернувшись в куртки, спали двое парней. Мари опустилась в поле подальше и пошла пешком, но у самого костра остановилась, потому что так и не придумала, зачем пришла.

– Чего оробела, дочка? – Старик даже не обернулся. – Садись, грейся. Видать, издалека идешь.

– Здравствуйте, – Мари подошла и села справа от него.

– Голодная?

– Нет, спасибо.

– Захочешь, в кастрюле борщ остался. Жена варила. – Он поднял палец. – Сорок лет варит, и сорок лет лучше всех в округе, я ей так и говорю: на том свете тебя первым делом на кухню определят.

Мари невольно улыбнулась.

– Куда путь держишь?

– Не знаю, дедушка. Куда глаза глядят. На душе тяжело.

– А кому сейчас легко. Подкинь-ка два полена, вон, справа от тебя.

Она подкинула, огонь затрещал, стал жарче и потянулся к ее руке, как кошка тянется к хозяйке, так что Мари поскорее убрала руку.

– Сыновья ваши? – кивнула она на парней.

– Племянники. Своих Бог не дал, зато этих двоих мне на старость хватит: едят за четверых, храпят за шестерых.

Один из парней, будто услышав, всхрапнул особенно громко.

– А что вы тут ночуете?

– Церковь достраиваем. Засиделись дотемна, ночь теплая, вот и решили тут, чтобы утром время на дорогу не тратить. Крышу бы до холодов закрыть.

– А давно вы… служите Ему?

– Богу-то? Сколько себя помню. – Он посмотрел на нее. – А ты, гляжу, к Нему дорогу ищешь?

– Мне ее не найти, как ни старайся.

– Глупости говоришь. Кто ищет, тот и находит, значит, плохо искала.

Мари помолчала, вертя в пальцах травинку.

– Можно вас спросить как… как специалиста?

Старик засмеялся тихонько, чтобы не разбудить парней.

– Специалиста, скажешь тоже. Спрашивай.

– Может ли демон молиться Ему? И если может, то услышит ли Он?

Старик ничуть не удивился, только провел ладонью по бороде, сверху вниз, раз, потом другой.

– Вон оно как… Не зря, выходит, спрашиваешь. Только прежде чем отвечу, покажи себя. Какая есть.

Травинка порвалась у нее в пальцах.

– Вы знали?

– Я священник, дочка, мне по должности положено видеть, чего другие не видят. Сначала подумал, мерещится старому, то ли ангел, то ли наоборот, да ангел-то светится, а ты не светилась.

Мари встала.

– Простите, если сможете. Я не хотела… Я лучше пойду.

– Сядь, – сказал он мягко, но так, что она осталась на месте. – Не за злом ты пришла, я это вижу, а за ответом. И уйдешь без него? Я помогу, чем смогу. Только сначала правду.

Мари долго стояла, потом отвернулась от костра, чтобы не увидели парни, если вдруг проснутся, и перестала прятаться, но целиком превращаться не стала: только расправила крылья и подняла на него глаза, в которых горело темно-фиолетовое пламя.

– Вот я какая. Я не выбирала, кем родиться. Мама демон, папа человек, а мне досталось вот это.

Колени у нее подогнулись, и она села прямо в траву.

Старик посмотрел на нее, оперся на палку и поднялся, долго, со скрипом, как поднимаются старики, подошел и протянул руку.

– Вставай, дочка. Отойдем в сторонку, а то молодцы мои проснутся, не так поймут, вступятся за дядьку, а им потом стыдно будет.

Рука у него была сухая, в коричневых пятнах, с мозолями от топорища, и Мари смотрела на нее, а по щекам у нее прокатились слезинки. Она спрятала крылья и взялась за эту руку.

– Вы меня не боитесь?

– Бояться надо гнева Божьего, да и то если жил неправедно. А я жил как умел, грешил, конечно, но старался. – Он хмыкнул. – В тебе, хоть кровь и дурная, зла я не чую. Пойдем-ка, поможешь старику хворосту набрать, раз уж все равно не спишь.

Они медленно пошли к опушке.

– Нелегко тебе живется. Мать, говоришь, из этих. А отец?

– Обычный человек.

– Ишь ты. Правду говорят, любви все по силам. – Он нагнулся за веткой, охнул и схватился за поясницу, и Мари подняла ветку раньше него. – Спасибо, дочка. А насчет молитвы скажу так: не слыхал я, чтобы демон молиться хотел, ни разу за всю жизнь. Но раз захотел, то Бог милостив ко всем одинаково. Трудно тебе будет, тут врать не стану, но если сможешь в честь Него молитву вознести, Он услышит.

– Я пробовала читать молитвы. Даже про себя голова раскалывается, а вслух все тело горит. Я и книгу-то эту… в руки взять не могу.

– Библию? Не книга это, зря ты так… Значит, путь у тебя будет труднее нашего. – Он сложил ей на руки охапку хвороста. – Только кто по такой дороге раз пошел, тот с нее уже не свернет. Потерпи. Попроси о прощении, о заступничестве, о помощи попроси. Своими словами, если чужие не идут.