Демонический завет

После ужина они сели смотреть какой-то старый фильм, и Аслан уснул, не досмотрев и половины. Мари принесла подушку, накрыла его одеялом, выключила телевизор и свет и вышла во двор.

Ее любимая скамейка была пуста, и небо над городом было почти пустое, звезд не разглядеть, а ветер трогал ей волосы.

– Интересно, слышишь ли Ты всех, кого создал? О чем я… Таких, как я, слушать незачем. – Она опустила голову. – Разве я виновата, что родилась такой? Что Ты вдохнул в меня именно такую жизнь? Я ведь не выбирала.

Она прикусила губу, а по щекам у нее текли слезы.

– Каждый сам выбирает свой путь, кем бы ни родился. Не против, внученька, если я присяду?

– Садись. Я пойду.

– Отчего же? А я надеялась поговорить.

– Если думаешь, что тебе удалось скрыть смрад тех земель, ты ошибаешься. Меня удерживают только твой возраст и то, что смрад не твой, ты им просто пропиталась.

– Права, внученька. Смердит там.

– Мне твои байки не нужны.

– Постой. Ты ведь не обидишь старуху, которая столько прожила ради встречи с тобой? А если все-таки уйдешь, подумай о том, кто у тебя сейчас спит. Ему скоро понадобится твоя помощь.

Мари остановилась.

– Ему? Говори, что ты скрываешь.

Старушка села и тоже подняла лицо к небу.

– Сядь, внучка. Времени у меня мало, те земли просто так не отпускают, даже если тебе там быть не положено.

Мари села.

– Однажды каждому из нас дадут задать свои вопросы лично. Ты бы о чем спросила?

– Таким, как я, этого не дадут, и тебе ли не знать почему. Грешны, не успев родиться, ужасны, не сделав ни одного зла, а мы с мамой умудрились стать изгоями даже среди изгоев. Лучше скажи, кто ты. Ты не из семьи и не из их слуг, не из иерархии и уж точно не из наказанных. И что ты хотела сказать про Аслана?

– Занятный он паренек. Дай мне слово, что он будет под твоей защитой, что бы ни случилось. Уж больно многое в том, что грядет, будет зависеть от его решений.

– Что грядет? Ему что-то грозит из-за меня?

– Не знаю, не складывается у меня картинка, знаю только, что он должен жить. Бывают такие люди, которым спокойно пожить не дают, приключения сами к ним липнут, и он из таких, скоро он себя покажет. А про тебя скажу вот что: ты не та, кем себя считаешь. У тебя очень светлое сердце.

– Ха. По твоей логике, бабуля, черные дыры – самые яркие звезды, в них же столько света. Правда, они не светят, они его съели.

– Полюби себя такой, какая есть. Он сумел увидеть свет в твоем сердце, увидь и ты.

Мари смотрела в пустое небо.

– Свет в сердце… Мне все чаще кажется, что он просто под властью моей сущности, и только.

– Ты как корабль, который сбился с пути, и тебе нужен маяк. Позволь этому пареньку им стать, он ведь тебе доверился.

– Он не знает, кто я. – Волосы упали ей на лицо. – Не знает, какой я монстр. А мне рядом с ним так спокойно, я хоть немного чувствую себя обычным человеком.

– Тебе нужно ему рассказать.

– Боюсь. Боюсь, что больше никогда такого не почувствую.

– Его чувства сильнее, чем ты думаешь, а главное, они настоящие.

Мари вытерла лицо рукавом.

– Кто ты, бабуля?

– Так ты дашь мне слово?

– Дам, не волнуйся. Что ему может грозить-то? Людишки живут себе и не понимают, как мало им на самом деле грозит и как старательно их берегут. Даже завидно.

– Вот и хорошо. Теперь можно и возвращаться.

– Ты так и не ответила.

Старушка встала и потихоньку пошла по дорожке.

– Скоро свидимся, обещаю. И верь огню в своем сердце, он укажет тебе путь.

Мари посидела еще. Над домами висел полумесяц, и она вытянула к нему руку, как в переговорной тянулась к лампе, но тут же опустила ее и взялась за край скамейки.

– Ненавижу себя.

Доска у нее под пальцами громко треснула.

* * *

Ночью Мари так и не уснула, а под утро поймала себя на мысли, что хочет порадовать Аслана чем-нибудь вкусным, долго листала рецепты и в конце концов остановилась на кексах.

– Кексы я, думаю, сумею.

С тестом все оказалось просто, в рецепте даже были картинки, а вот с формочками вышло хуже: для кексов у нее не нашлось, были только для печенья, так что пришлось печь в чем есть. Она поставила противень в духовку, села за стол и положила голову на руки.

– М-да. Непростое это дело.

Аслан проснулся от запаха гари и прибежал на кухню, где Мари вытаскивала из духовки что-то черное.

– Что случилось?

– Аслан? Прости, я такая недотепа! Не спалось, захотела порадовать тебя вкусненьким, поставила кексы, села за стол и отключилась! – Она чуть не плакала. – Я надеялась, ты не проснешься.

Она вытряхнула угли в ведро, отвернулась к раковине и стала тереть противень, лишь бы на него не смотреть. Аслан улыбнулся, открыл нижний шкафчик справа от нее и достал темную пластиковую бутылку.

– Держи, этим проще.

Мари молча взяла, а уши у нее горели.

– Мне еще никто никогда не готовил завтрак. Спасибо.

– Я все испортила! За что спасибо? Прости меня…

По щекам у нее скатились две крупные слезы. Аслан взял ее за руку, развернул к себе, вытер ей лицо и обнял так, что ее голова легла ему на плечо.

– Дура ты. Иногда важно не то, что получилось, а то, что человек делал. Подгорело, не подгорело, какая разница, ты хотела подарить мне эмоции, а это и есть самое важное. Спасибо, что подумала обо мне.

Мари прижалась к нему.

– Дурак ты! Добродушный, искренний дурак. Ты столько для меня сделал за эту неделю, а я даже кекс не смогла.

– Научу, в следующий раз порадуешь. Только сначала давай окно откроем, дышать нечем.

Она улыбнулась и побежала к окну.

– Вот, так-то лучше. Ты, конечно, милая, когда плачешь, но улыбка тебе идет больше.

Завтрак они приготовили вместе, а потом Мари вспомнила про настольную игру, и до полудня они не вставали с ковра.

– Игра хорошая, но намусорили мы тут, – огляделся Аслан. – Вернее, ты намусорила! Зачем все карты раскидала?

– А как еще праздновать победу? Не каждый день я тебя обыгрываю.

Они прибрались, сели на диван и уткнулись в телефоны, где со вчерашнего вечера накопились сообщения, и Мари сидела в обнимку со своим плюшевым зверем.

– Знаешь, когда ты рядом, у меня на душе тихо, – сказала она. – Обычно я живу настороже, все жду подвоха и оглядываюсь, а с тобой нет.

Аслан отложил телефон.

– Мне с тобой тоже спокойно. Только я не понимаю, за что ты себя так не любишь.

– Ты не знаешь…

– Так расскажи.

– Не могу.

– Почему?

– Боюсь, что ты перестанешь со мной общаться.

– Я перестану в одном случае: если ты сама скажешь, что тебе это не нужно.

Он протянул руку и вытер ей щеку, и Мари обняла его и прижалась ухом к его груди.

– Как бы я хотела, чтобы эти слова остались в силе, когда ты узнаешь меня настоящую. – Она улыбнулась. – У тебя сердце стучит. Так приятно слушать. Можно я немного вздремну вот так?

– Можно. Только скажи: ты дашь мне узнать, какая ты на самом деле?

Мари обняла его крепче и легла.

– Дай слово, что попытаешься принять меня такой, какая я есть.

– Обещаю.

– Сегодня вечером день рождения моего отца, и я хочу познакомить тебя с ним и с мамой. А после этого расскажу все, только не делай поспешных выводов.

– Хорошо.

Она уснула почти сразу.

Когда Мари открыла глаза, Аслан тоже спал: одной рукой он обнимал ее за талию, а вторую подсунул ей под голову вместо подушки и посапывал, как ребенок. Мари поцеловала его в лоб и провела пальцами по щеке.

– Как бы я хотела сделать тебя самым счастливым на свете, – прошептала она. – Только может ли такое чудовище об этом мечтать?

В ванной она набрала в ладони холодной воды и плеснула себе в лицо, и вода стекала по подбородку, а из зеркала на нее смотрели мокрые фиолетовые глаза.

– Монстр, – сказала она и плеснула водой в зеркало.

Потом заварила чай и забралась на широкий кухонный подоконник. Внизу ехали машины, куда-то торопились люди, и чай почти кончился, когда рядом оказался Аслан.

– Любуешься?

– Аслан? Я тебя не заметила.

– Ты даже не ответила, когда я поздоровался.

– Не слышала, прости.

– Что тебя тревожит?

– Боюсь сегодняшнего вечера.

– Думаешь, твоя семья меня не примет?

– Нет, тут как раз все просто. Отцу ты понравишься.

– Тогда я не понимаю.

Мари улыбнулась и снова отвернулась к окну, и тогда Аслан подошел и обнял ее сам, впервые за все время. Она уткнулась ему в плечо и тихо заплакала.

– Поделись. Что тебя гложет?

– Не могу. Боюсь.

– Чего?

– Меня все боятся, обходят стороной, родня считает изгоем, а люди даже не знают, какая я, и все равно боятся, наверное, чуют. А ты… Ты ворвался в мою жизнь как не знаю что: пришел, улыбнулся, и все. Прошла всего неделя, а я уже не могу представить, что ты исчезнешь и я больше не проснусь от запаха кофе и блинов. Я боюсь, что ты не захочешь меня видеть.

– Почему ты решаешь за меня, что я сделаю?

– Потому что так делают все.

Аслан вздохнул и погладил ее по голове.

– Видно, ты многого натерпелась.

– Я просто хочу быть обычной.

– Обычной не получится. Ты для меня уже целый мир, и я хочу в нем разобраться.

– Дурак ты, – усмехнулась Мари. – Ты же ничего про меня не знаешь.

– Думаешь? А по-моему, знаю.

– И что же?

– Передо мной очень красивая и милая девушка, которой мир сделал много больного, а она все равно сохранила чистую душу. Маленькая девочка, которой пришлось быть сильной, хотя она мечтала быть слабой и чтобы ее кто-нибудь защищал. Человек, который нашел то, что искал всю жизнь, и теперь боится сделать последний шаг, потому что так обжегся, что боится быть счастливым.

– Аслан…

Мари вытерла слезы о его плечо, отстранилась, подошла к столу и взяла нож.

– Доверься мне. Прошу, дай руку.

Он протянул. Она повернула его ладонь вверх и уколола большой палец, так что выступила одна капля крови, и Аслан дернулся, но руку не убрал.

– Ты же боишься крови.

– Боюсь я не крови, но сейчас это неважно.

Она уколола свой палец.

– Теперь проведи этой каплей линию по моей ладони, от запястья до среднего пальца.

Он провел, а она провела такую же по его ладони, потом опустилась перед ним на колени, склонила голову и протянула руку ладонью вверх.

– Это древний ритуал. Я хочу дать тебе клятву, прими ее, а когда я договорю, подай мне руку так, чтобы две линии сошлись в одну.

– Зачем? Я не понимаю.

– Мне это важно. Прошу.

– Раз важно, хорошо.

– Только не перебивай.

Она заговорила тихо и ровно:

Клянусь огнем, что в сердце прячу, И тьмой, в которой рождена. Клянусь слезой, которой плачу...Впервые в жизни не одна.

Клянусь и небом, что не примет,И бездной, что меня не ждет,Чертой, что кровью между нимиСейчас ладонь моя ведет.

Клянусь дарить тебе я верность,Покорность и судьбу свою.Клянусь я быть тебе покорной,Стать верною тебе опорой,Уж коли примешь сущность ты мою.

– Прошу, прими мою клятву.

– Но зачем это нужно?

– Прошу.

Аслан постоял, подумал.

– Приму, но с одним условием.

– Каким?

– Когда ты мне все расскажешь, я внесу в нее небольшую поправку, и только после этого она вступит в силу.

– Я согласна.

Он взял ее за руку, и ладонь обожгло. Аслан отдернул руку и посмотрел: крови не было ни на его ладони, ни на ее, а Мари поднялась с колен и улыбалась.

– И что это было?

– Я дала тебе клятву верности. Но она не сработает, если ты, узнав обо мне все, не захочешь принять меня такой, какая я есть.

– Дуреха ты. Веришь во всякую чушь.

– Верю или нет, а нам пора ехать.

– На такси?

– На моей машине.

– У тебя есть машина?

– Отец подарил. Я редко на ней езжу, не люблю выделяться, и так все говорят, что отец все за меня в жизни сделал.

* * *

Почти час они ехали по шоссе. Аслан смотрел на проплывающие деревья, а потом повернулся и стал смотреть на Мари.

– А ты очень красивая, когда сосредоточена.

– Только когда сосредоточена?

– Нет, ты не так поняла.

– А как я должна была понять?

– Ты красивая всегда. Но когда вот так смотришь на дорогу, в тебе появляется что-то такое… не знаю. Это надо видеть со стороны.

– Ну, такого мне еще не говорили. Комплимент засчитан, – покраснела Мари. – И хватит пялиться, это смущает.

– Как замерзший путник не может оторвать глаз от костра, так и я не могу оторваться от тебя.

– Путник, не забывай, что костер кусается.

Она взяла его правой рукой за подбородок и развернула лицом к дороге.

– Туда смотри.

– Это почему? Между прочим, ты дала клятву быть покорной, так что не перечь своему господину.

– Господин недоделанный! Клятва еще не вступила в силу.

– Дело времени. Сегодня вечером вступит.

– Вот тогда и покомандуешь, а пока не отвлекай.

– Ладно, ладно, ворчишь: бу-бу-бу. – Он уставился на дорогу и вдруг подскочил. – Ой, черт!

– Что?

– У твоего отца день рождения, а я без подарка!

– И не надо. У нас в семье подарков на день рождения не дарят, зато на семейном ужине быть обязательно. Отец и так обрадуется, ты первый, кого я привожу домой.

Минут через пятнадцать они въехали в небольшой поселок за шлагбаумом с охраной, и Мари проехала вглубь и остановилась у одного из самых больших домов. Аслан сглотнул.

– Ты не говорила, что настолько богата.

– Не я, а отец. Он много работал и при всем этом остался обычным отцом, не то что соседи. Идем.

За воротами был двор, выложенный плиткой, где, казалось, был просчитан каждый сантиметр.

– Двор мама обустраивала сама, до мелочей, а дом внутри придумал отец: минимализм пополам с барокко, он любит сочетать несочетаемое. А мое любимое место вон там.

Она показала на крышу, где стояла стеклянная пирамида.

– Потом покажу.

В холле Аслан забыл закрыть рот, а женщина, проходившая мимо с корзиной фруктов, увидела Мари, увидела рядом с ней молодого человека и уронила корзину.

– Добрый день, мадам Люмьер. А где родители?

– Юная госпожа! Вас ждали вечером, как обычно, и вы не предупреждали, что будете не одна.

– Здравствуйте, я Аслан. Давайте помогу!

Он кинулся собирать яблоки, а Мари хихикнула.

– Юный господин, прекратите! Не отнимайте у меня работу, за которую мне платят, это моветон!

Аслан выпрямился с яблоком в руке и беспомощно посмотрел на Мари.

– Знакомься, – сказала та, давясь смехом. – Мадам Люмьер была моей гувернанткой, а теперь служит у нас дворецким и вообще единственная прислуга в доме. И она очень не любит, когда ее работу делает кто-то другой, исключение одно – мама.

– Простите, мадам Люмьер, я не хотел вас оби…

– Что за шум, а драки нет? – В холл вошла Розалин. – Доченька? Я ждала тебя вечером. И не одна? Да еще с Асланом? Похоже, у вас все серьезнее, чем я думала.

– Добрый день, мама.

Мари поцеловала ее в щеку, и Розалин заметно удивилась.

– Здравствуйте, Розалин, – Аслан поклонился и тут же понял, что не знает, что говорить дальше.

– Так вы, Аслан, встречаетесь с моей дочерью?

Он покраснел и посмотрел сначала на Мари, потом на ее мать.

– Пока нет, но в ближайшее время планирую. И, пожалуйста, на ты, я еще не заслужил.

– Планирует он, – проворчала Мари. – А мое согласие никому не нужно? Не стой в дверях, идем в гостиную.

Она сказала, что ей нужно на минутку к себе, и ушла наверх, а Аслан сел на диван, и Розалин устроилась напротив.

– Знаешь, Аслан, ты первый, кого она привела знакомиться с отцом. С ее характером я и не думала, что доживу до этого дня.

– Неправда, у нее доброе сердце. Ей просто тяжело.

– Так или иначе, ты на нее хорошо влияешь. Она меня поцеловала при встрече, а такого не было лет десять.

– Она и была доброй, просто никто не хотел этого видеть.

– Позволю себе нескромный вопрос. – Розалин смотрела на свежий порез на его большом пальце. – Вы дали ей клятву?

– Нет, она мне. Но я не хотел бы это обсуждать.

– Она тебе? – Розалин посмотрела на него совсем по-другому. – Что же она в тебе разглядела, чего не вижу я? С виду обычный парень.

– Сам себя об этом спрашиваю. Месяц назад я бы не поверил, что такая девушка захочет со мной разговаривать.

Розалин поставила чашку.

– Интересно. Ладно, я обещала встретить мужа, а ты, чтобы не скучать, поднимись к Мари: второй этаж, вторая дверь справа от лестницы. Минут через пятнадцать спускайтесь в столовую.

Аслан посидел еще немного и пошел наверх. Он постучал, но никто не ответил, и он вошел: за дверью оказалась маленькая прихожая с гардеробом, а за ней сама комната.

– Мари, ты тут?

Он шагнул внутрь и остолбенел.

Справа, у шкафа, стояла Мари, и из одежды на ней были только чулки и кружевное белье, причем лишь нижняя его половина. Грудь она успела прикрыть рукой, но легче от этого не стало: Аслан видел ее плечи, талию, еле заметные линии пресса и чувствовал, как у него горит лицо.

– Долго будешь пялиться? Может, отвернешься?

– П-п-прости. Не знал, что ты переодеваешься.

Мари улыбнулась и прикусила губу.

– Извинения приняты. Но все же отвернись.

– Да, точно. – Он повернулся к стене. – Я, наверное, выйду, в коридоре подожду.

– Нет. Хочу задать вопрос.

– Какой?

Она подошла, не одеваясь, обняла его сзади и прошептала в самое ухо:

– Ты видел меня почти голой. Я тебе понравилась?

Он чувствовал ее спиной, и думать от этого становилось очень трудно.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты захотел меня? Только честно.

Аслан помолчал, погладил руку, которая его обнимала, глубоко вдохнул, развернулся, притянул Мари к себе за талию и поцеловал. Она дернулась, но он прижал ее крепче, и она обмякла и закрыла глаза, а через пару секунд с удивлением поняла, что сама обнимает его и перебирает пальцами его волосы.

В дверь постучали.

– Молодежь, идемте за стол, – сказала Розалин и вошла.

Мари в ужасе оттолкнула Аслана, а он мгновенно побагровел и уставился на ее мать.

– Мама, это не то, что ты подумала!

– Да, мам… ой, миссис Розалин. Я могу все объяснить.

Розалин оглядела обоих, вошла и закрыла за собой дверь.

– Повезло, что вместо отца пришла я.

Мари, опустив голову, пошла одеваться.

– Миссис Розалин, не ругайте Мари, виноват я. Я вошел не вовремя и дал волю чувствам.

– Чувствам?

– Да. Мы с Мари об этом еще не говорили, но, видимо, пора. Я не сдержался, простите.

Розалин посмотрела на него, потом на Мари, которая уже поправляла волосы.

– Поговорить успеете. Жду вас внизу. Мариэль, от тебя я жду отдельного объяснения.

– Но мам…

– Мариэль Александровна. – Левая бровь Розалин приподнялась.

– Да, мама. Поняла.

– Вот и хорошо. У вас две минуты.

– Миссис Розалин, вы же не будете ругать ее из-за меня?

– Аслан, тебя я услышала, но мне нужно поговорить с дочерью. При всем уважении к тебе, не пристало юной девушке так себя вести, и дело не только в том, что я сейчас увидела.

Она вышла.

– Прости, – повернулся к Мари Аслан. – Не хотел тебя так подставить.

Мари стукнула его кулаком в плечо, а в глазах у нее стояли слезы.

– Никогда, никогда не смей целовать меня без моего разрешения!

Она пошла к двери, но Аслан поймал ее за руку и развернул к себе, и он так хмурился, так непохоже на себя, что она замерла.

– Веди себя как хочешь, но я люблю тебя. Люблю, как никого на свете, и вижу, что это взаимно. Поэтому целовать тебя или нет, буду решать я сам, и если захочу, поцелую снова, потому что знаю, что ты хочешь этого так же, как я.

Секунду назад она была натянута как струна, а теперь обмякла у него в руках, и впервые в жизни ей не хотелось быть сильной и независимой. Его губы были совсем рядом, он потянулся к ней, и она закрыла их ладонью, а глаза у нее были испуганные.

– Молю, – прошептала она, – прежде чем говорить мне такое, узнай, что я скрываю. Я все расскажу сегодня, после ужина.

– Обещаешь? Пока не дашь слово, не отпущу.

– Обещаю. Идем? А то матушка вернется и отвесит оплеух.

В столовой Розалин и мадам Люмьер расставляли последние блюда.

– Вовремя. Мариэль, возьми хлопушки, Аслан, помоги ей, и, когда войдет именинник, стреляйте одновременно. Минутная готовность, он уже паркуется.

Через минуту дверь открылась, и вошел высокий седой мужчина. Хлопушки бахнули, и все закричали поздравления, все, кроме Аслана, который стоял с пустой хлопушкой и смотрел на именинника.

– Спасибо, мои родные! – Мужчина обнял жену, потом дочь. – Не поверите, мадам Люмьер, я опять забыл про свой день рождения, а вы и мои девочки помните всегда. О, у нас пополнение в поздравительной команде? Как вас зовут, молодой человек?

– Александр Владимирович? – пробормотал Аслан.

– Да, юноша, это я. А к вам как обращаться?

– Папа, это Аслан, мой хороший и надежный друг. И коллега. Решила познакомить его с семьей, ты же не против?

– Аслан, значит. Ну а я папа Мари, можно просто Александр.

– Простите, я немного растерялся. Мари… Мариэль не говорила, что ее отец министр и по совместительству мой начальник.

– Да, дочь моя отца стесняется и почти никому обо мне не говорит. Обидно, но я ее понимаю.

– Неправда, папа. Я тобой горжусь, просто не хочу, чтобы меня видели только в твоей тени.

– Так, все за стол! Разговоры за столом! Мы с мадам Люмьер что, зря старались? – возмутилась Розалин.

Первый тост она сказала за мужа, а потом Александр рассказывал семейные истории, по большей части про дочь, отчего Мари закатывала глаза, пока он не повернулся к Аслану.

– Ну а вы, Аслан? Расскажете о себе?

– Прошу вас, на ты. Я не дорос.

– Признаюсь, уже одно то, что моя дочь привела в дом именно вас, достойно уважения, зная ее взгляды на мужчин. Но раз просишь, договорились.

– Папа, он не мой парень, и мы не пара.

– Мне кажется, это ненадолго, – заметила Розалин.

Покраснели оба.

– Смотри, Розалин, как молодежь зарделась! – расхохотался Александр. – Вспомнил, как мы с тобой краснели перед друзьями.

– Нашел что вспомнить!

– Так что Аслан?

– Да мне почти нечего рассказывать. Обычный парень, работаю в вашем министерстве, после работы сижу дома или гуляю.

– Папа, позволь возразить. Он умный, образованный, на работе его все любят, потому что он всем помогает. А еще он рисует, смотри!

Мари протянула отцу телефон.

– Ты сфотографировала мои рисунки?

– Прости, хотела показать одному человеку. Папа, помнишь дядюшку Бернарда, твоего друга из Франции? Он мне не поверил, что Аслан самоучка, сказал, без школы так не рисуют.

– Ты нигде не учился?

– Нет. Я рисую только для себя.

– А зря, мог бы хорошо зарабатывать.

– Деньги не главное, хотя с ними, конечно, легче. Просто иногда хочется дать волю воображению, мне это помогает собраться с мыслями.

– Похвально. Говоришь, работаешь у меня?

– Да.

– А расскажи, что обо мне и моей политике думают сотрудники. Мне до жути интересно.

– За всех не скажу, не интересовался.

– А от себя?

– Вам честно?

– Да.

– Во многом я с вами согласен, но кое-что, по-моему, можно и нужно делать иначе.

– Например?

– На нас сваливают слишком много вопросов, которые лежат на стыке с другими министерствами и решать которые мы не уполномочены, и вам нужно быть с другими министрами строже. Люди у нас идейные, перфекционисты как на подбор, они ночами сидят, чтобы сделать все на совесть, и перегорают, так что, мне кажется, еще полгода, и начнут увольняться. Как говорил Макиавелли, король должен платить своим вассалам или встать на их защиту.

– Интересно. Признаюсь честно, не знал. Обещаю исправить.

– А ты не из робкого десятка, – сказала Розалин.

– Да уж, – кивнул Александр. – Другой на твоем месте постарался бы мне угодить.

– Вы же просили мнение. Простите, если задел.

– Нет-нет, я приятно удивлен.

– Мари, пока мужчины беседуют, помоги мне убрать со стола.

– Но мама!

– Миссис Розалин, я приберу, – вскочила мадам Люмьер.

– Сидите, мадам Люмьер, прошу вас, – остановил ее Александр. – Вы моих девочек избаловали, пусть хоть что-то сделают сами.

На кухне Мари сгрузила тарелки в раковину и повернулась уходить.

– Нам надо поговорить.

– Так и знала. Лекция о моей распущенности?

– Нет. Я уважаю твой выбор, Аслан достойный парень, а простых, открытых и при этом со стержнем найти трудно.

– Тогда речь обо мне.

– Ты же помнишь…

– Что я монстр? Можешь не напоминать.

– Как и я. Думаешь, мне легко хранить тайны от твоего отца? Я прошу тебя об одном: расскажи ему сейчас, иначе проживешь всю жизнь так, как живу я, а ты не представляешь, как это тяжело.