Ледяная маска

Они вышли в более оживлённый коридор. Мир вернулся, обыденный и шумный. Но они были уже не его частью. Они несли в себе тихую, взрывчатую аномалию.

Эля украдкой взглянула на Кая. Его профиль был напряжён, челюсть сжата. Он не смотрел на неё. Но в этом было не отторжение, а концентрация. Он нёс свой груз. Она – свой. Один и тот же груз, но разный по весу и форме.

Перед тем как их пути должны были разойтись – ей в её покои, ему докладывать Кисиану о безуспешных поисках планов водопровода – Кай на секунду замедлил шаг. Не оборачиваясь, он произнёс настолько тихо, что слова едва долетели до неё, смешавшись со скрипом его подошв по паркету.

«Искра в темноте может осветить путь. Или спалить всё дотла».

Это не было предупреждением. Это было признанием. Признанием в том, что они оба увидели одно и то же: крошечное, пылающее пятно возможности в кромешной тьме их реальности.

Солнце, падавшее в высокие окна западной галереи, было слепящим после архивного полумрака. Эля шла сквозь потоки света, и каждый луч казался ей грубым, почти оскорбительным в своей беззаботной яркости. Мир снаружи продолжал жить своей пышной, наигранной жизнью. Этот мир был слеп и глух. Он не знал, что в его каменных недрах только что произошло тихое землетрясение.

В её покоях пахло привычно. Холодный аромат белых цветов. Запах-маска. Запах-ложь. Она заперла дверь, прислонилась к дереву. Дышала. Не получалось. Грудная клетка – тесная клетка.

Глаза закрыла. Не помогло. Под веками: линии. Каналы. Стрелки. Цифры. Сеть из света на чёрном. «Проект "Общее русло"». Слова жгли, как кислотой.

Руки к волосам. Автоматизм. Пальцы нашли гладкий, прохладный металл. Тот самый, что впивался в кожу головы во время аудиенции, якорил её в роли. Сегодня он был просто инородным телом. Вынула. Волосы упали – внезапная лёгкость, почти головокружение. Смотрела на гребень в ладони. Зубцы – острые. Оружие. Сегодня? Просто железка. Бесполезная.

Бросила на столик. Не положила. Бросила.

В зеркале чужое лицо. Моложе. Глаза – слишком большие и слишком синие. В них плавало что-то новое.

Распахнула окно. Воздух ударил – тёплый, жирный, пахнущий жизнью. Внизу – Аксиос. Лента спокойствия. Не граница. Не трофей. Просто вода. А на бумаге кто-то рассчитал, как её разделить. Не отнять, а разделить.

Ком в горле, слёзы в глазах. Камень стыда? Или фундамент чего-то нового?

«Все средства хороши…» – прошептала губами старую мантру. Звук рассыпался, не долетев до пола. Ложь. Если это существует – чертёж, расчёт, мир – значит, были и другие средства. И её выбрали для худших.

Искра в темноте. Его слова. Обжигали.

Рука на подоконнике. Камень тёплый. Живой. Вот она, искра. Не в архиве. В ней. Где-то под рёбрами, где болело. Маленькое, яростное пламя сомнения. Потушить? Или нести дальше, даже если сожжёт всё – долг, приказ, себя прежнюю?

Она уже выбрала. Когда кивнула ему там, в пыли. Просто теперь нужно было понять, во что этот выбор её превратит.

Глава 10 Охота и инстинкт

Воздух этого холодного утра вонзался в легкие, как тонкое лезвие, смешивая свежий аромат ночного инея с терпкой кислотой конского пота и дымами остывающих очагов. Это первый и честный удар этого дня – без масок, без церемоний. Он напоминал, что за стенами дворца жизнь определяется: холодом, голодом и острым запахом страха. Законом, к которому все здесь, в шелках и бархате, давно разучились прислушиваться.

Двор напоминал муравейник. Конюхи с красными от напряжения лицами тянули за поводья норовистых жеребцов, чьи копыта звонко били по брусчатке. Оруженосцы, звеня словно колокольчики в рождественскую ночь, разносили оружие – не боевое, а парадное: луки с серебряной насечкой, колчаны из тисненой кожи. Придворные дамы, укутанные в горностаевый палантин, томно поправляли перчатки; их смех звучал фальшиво и слишком громко, выстрелами разрывая утреннюю хрупкую тишину. Повара в последний момент подносили корзины – запеченных фазанов в винном соусе, имбирные пряники, сыры в виноградных листьях. Еда для пикника, а не для суровой прогулки по осеннему лесу, где каждый звук отдается в костях.

Элеонора стояла в стороне, прислонившись к холодному камню колоннады. Её костюм – лиловый бархат, украшенный белым мехом – был совершенен, смертельно неудобен и сковывал каждое движение, как изящные, мягкие наручники. Ранее служанки, исполняя негласный приказ, затянули корсет так, что дышать можно было только верхом легких. Каждый вдох давался с усилием, коротко и поверхностно. Старая травма – память о падении с двухметровой стены во время тренировки в лагере – ныла в основании позвоночника уже сейчас, предвещая долгие часы мучительной езды.

– Они играют в охоту, – пронеслось в голове. – Как дети, играющие в войну, не знающие запаха крови. Настоящая охота происходит в тишине. Когда ты неделями выслеживаешь одну цель. Или, когда цель выслеживает тебя. А это… это просто игра.

Ей помогли взгромоздиться на кобылу— старую, сонную, с потухшим взглядом животного, давно смирившегося со своей участью. Седло было дамским, превращавшей посадку в пытку и акт насилия над анатомией. Эля ухватилась за верхнюю луку, её пальцы в тонких перчатках побелели от напряжения.

Из боковой арки, ведущей из библиотечного крыла, появился Кай и сел в седло. Его лошадь – гнедой мерин по кличке Буран – был некрасив: костистый, с шершавой шкурой и шрамами на крупе. Но в его темных глазах светился ум и спокойная, неистощимая энергия рабочей лошади, а не выставочного артиста. Одежда Кая – темно-серый шерстяной камзол без единого украшения, простые, но крепкие сапоги, плащ из грубой, непромокаемой ткани – кричала о практицизме. Он выглядел так, будто собрался в долгую, трудную дорогу, а не на придворную забаву.

Его руки в потертых кожаных перчатках лежали на поводьях расслабленно, но пальцы левой руки бессознательно отстукивали сложный ритм – то ли шифр, то ли нервная привычка, то ли метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного. Его глаза не смотрели, а сканировали. За мгновение он зафиксировал: четыре выхода со двора, семерых слуг, стоявших со слишком уверенной осанкой (замаскированная охрана Кисиана), троих придворных, чьи взгляды с неприкрытым любопытством ползали по фигуре Элеоноры. Его взгляд нашел её. Задержался на три секунды. Отметил: бледность, неестественную прямоту спины (боль), чуть расширенные зрачки (страх или подавленный адреналин). В уме поставил галочку: «Объект под наблюдением. Состояние: уязвимое. Повышенный риск».

Тишину нарушило не появление принца, а его сестры Лилиан вышла не из парадных дверей, а из сада, как будто лес уже начался здесь, за оградой роз. В её светлых волосах, заплетенных в две не тугие косы блестели кристаллики инея, на подоле простого платья цвета морской волны – приставшие травинки и рыжий осенний листок. Её лицо не было классически красивым, но его невозможно было забыть: широкий лоб, прямые брови, нос с легкой, характерной горбинкой. Кожа с веснушками, без румянца. И глаза – самый яркий элемент. Большие, миндалевидные, цвета тихой воды в лесном озерце – серо-зеленые с золотистыми крапинками. В них не было ни кокетства, ни страха, ни высокомерия. Только внимательное, спокойное присутствие.

Эля видела ее раньше лишь мельком – на официальных приемах, тихую, скромную тень рядом с грозным братом

В руках у нее была плетеная корзинка, прикрытая льняной салфеткой. Из-под нее доносилось слабое шуршание и щелканье. Лилиан подошла к нервничающему жеребенку, шепнула ему что-то на ухо, положила ладонь на его дрожащую шею. Животное сразу успокоилось, опустив голову.

Элеонора замерла, наблюдая. Это была не показная добродетель, не жест для галочки. Это было что-то иное – непринужденный, почти животный процесс жизни, забота о живом. У Лилиан были рабочие руки – не идеальные, а с едва заметными царапинами. И смех… когда один из непоседливых щенков гончей запутался в ее подоле, пытаясь поймать свой же хвост, она рассмеялась – звонко, открыто, без тени придворной сдержанности. Этот смех стал единственной искренней нотой в металлической какофонии двора, и от этого он звучал почти кощунственно.

Кисиан, уже в седле на вороном жеребце в центре двора, заметил сестру. Его лицо – отточенная маска холодного величия – на мгновение дало трещину. Не улыбка, но лед в глазах растаял, сменившись сложной смесью усталости, раздражения и той самой неподдельной нежности, которую он тщательнее всего скрывал.

– Лилиан. Мы договаривались. Лес сегодня – не место для прогулок.

– Мы договаривались, что я буду осторожна. И я буду. Я обещала Амалии присмотреть за новым соколенком. Он боится шума. Лучше ему быть со мной.

Её голос был тихим, но без тени робости. Он звучал ясно, как стеклянный колокольчик в этой каменной коробке двора. Она слегка приподняла край салфетки. В корзинке, на мягкой шерстяной ткани, сидел маленький, пушистый сокол. Он не бился, а сидел, притихший, его черные глаза-бусины смотрели на Лилиан с абсолютным, животным доверием.

Проходя мимо, Лилиан на мгновение остановила взгляд на Элеоноре. Не изучающий, не осуждающий – видящий. Она увидела не герцогиню, а человека: неестественную бледность, замершие в перчатках руки, сжатые на поводьях до боли. Увидела то, что боится упасть. Лилиан мягко кивнула ей, как кивают соседке, встреченной утром у колодца, – просто, без слов, признавая её существование. Затем отвела глаза, чтобы не смущать. Этот взгляд, полный человеческого внимания, для Эли странным образом оказался болезненнее всех насмешливых взглядов двора. Взгляд обнажал её уязвимость без всякой жалости, просто констатируя факт.

Колонна тронулась. Кисиан впереди, за ним – цвет знати, затем слуги с припасами, охрана по бокам, как стальная оправа. Эля оказалась в середине процессии. Кай – на левом фланге, но так, чтобы в поле его зрения оставались и она, и принц, и теперь – Лилиан, ехавшая рядом с лордом Вейландом и тихо о чем-то с ним беседующая.

Звонкий гул двора постепенно растворился, сменившись приглушенным топотом копыт по лесной дороге. Городской шум отступил, и его поглотила тишина. Не мирная, а напряженная, выжидающая. Даже птицы, казалось, умолкли, наблюдая.

Лес окончательно поглотил их. Тишина стала гробовой, подавляющей. Охотники разделились. Основная группа с Кисианом и загонщиками углубилась в чащу. Эля с горсткой дам и пожилых придворных осталась на опушке, у «безопасного» пригорка – наблюдателями, а не участниками.

Кайрэн же по приказу принца стал наблюдать за остававшимися, растворившись в тени большого дерева.

Лилиан поставила свою корзинку на широкий пенёк, откинула салфетку. Соколёнок выглянул, повертел головой. Она что-то тихо шептала ему, доставая из складок платья мелкие кусочки сырого мяса.

Наступило томительное ожидание. Где-то вдали послышался приглушенный лай собак, загнавших зверя в круг. Дамы перешёптывались, пряча зевоту в меха.

Справа, из густой стены кустарника, хрустнули ветки – громко, грубо – и затем вылетел олень. Не величественный, рогатый самец, а молодой, почти подросток-двухлеток. И он был безумен от боли. В его заднем бедре, глубоко, до самых мышц, торчала стрела с синим оперением – опознавательный знак кого-то из знатных охотников. Рана разъедала плоть яростным огнём, стирая границы между страхом и агрессией. Он не атаковал. Он несся сквозь мир, не видя ничего вокруг, с единственной целью – убежать от боли внутри.

Паника вспыхнула, как порох. Дамы оглушительно закричали, лошади шарахнулись, рванув поводья. Эля замерла, и мир для неё распался на кадры, показанные с чудовищной, леденящей медлительностью. Она увидела, как прямо на пути бешеного танка застыла юная фрейлина, дочь какого-то графа, с круглыми от ужаса детскими глазами. Её рот был открыт в беззвучном крике.

И в голове Элеоноры зазвучал холодный, металлический голос, голос инструктора, голос её собственной выдрессированной души: «Упади с лошади. Используй падение как укрытие. Доберись до дерева. Действуй. СЕЙЧАС».

Но её тело не слушалось. Мускулы, годы, тренировавшиеся на подвижность и скорость, одеревенели. Вместо этого её рука в перчатке инстинктивно, нелепо потянулась вперед, как будто она могла оттолкнуть огромную тушу мяса и костей от этой девочки. И в этот же миг её взгляд, скользнув по хаосу, нашел Лилиан.

Та стояла в десяти шагах, всё так же спокойно. Она не пряталась. Она смотрела на несущегося оленя не со страхом, а с глубоким, бездонным сожалением и пониманием, как смотрят на неизбежное. Её губы шептали что-то, может быть, молитву, а может быть, просто прощальное слово твари, обречённой на смерть с самого утра, с той первой, неумелой стрелы. Этот взгляд – не расчет, не ужас, а чистое, немое сострадание – стал последней каплей.

Элеонора парализовала. Не страхом. Столкновением двух несовместимых реальностей: мира где всё было цифрами и приемлемыми потерями, и этого нового, дикого мира, где боль порождала только больше боли, а кто-то мог смотреть на это с тихим сожалением.

Действие внезапно появившегося Кая не было подвигом. Это был автоматизм высочайшего класса, сработавший вопреки всем инструкциям.

Он не спрыгнул с седла. Он соскользнул с него, как тень, отделяющаяся от дерева, и приземлился на согнутые, пружинящие ноги без единого звука. Земля, сырая от опавших листьев, приняла его мягко. Затем – три скользящих, стремительных шага. Не бег – отточенное движение, покрывающее расстояние между его лошадью и группой дам быстрее, чем успевает моргнуть человеческий глаз. Его плащ взметнулся, как крыло.

Он оказался не перед оленем, а под острым углом к его траектории, не становясь живым щитом, а создавая смертельное препятствие. Одновременно левая рука, жесткий толчок – он отправил Элю и заодно оцепеневшую фрейлину в сторону, в густой, мягкий ковёр папоротника.

В его правой руке уже был нож. Он появился не из-за пояса, а из рукава, коротким щелчком запястья. Лезвие – узкое, чуть изогнутое, с небольшим, но зловещим крюком. Не охотничий тесак. Инструмент для тихого, точного, окончательного дела. Рукоять из чёрного, лишённого отсветов дерева.

Удар был не яростным уколом, а коротким, восходящим взмахом, будто он подцеплял невидимую нить, ведущую к спасению. Лезвие вошло под челюсть оленю, в единственное место, где даже в панике зверь не успеет дёрнуть головой. Разрез – чистый, хирургически точный.

Олень не рухнул. Он обмяк на полном ходу, как тряпичная кукла, у которой внезапно вырвали каркас, и грузно осел на землю. Из раны хлестнула кровь, тёмная, почти чёрная в сером утреннем свете, залившая ярко-зеленый мох и голенища сапог Кая. Зверь издал последний, булькающий выдох, и его глаза, ещё секунду назад полные безумной боли, остекленели.

Тишина, воцарившаяся после, была глубже, плотнее и страшнее, чем та, что была до этого. Кай стоял над тушей, его дыхание ровное, лишь чуть участившееся. Но губы были сжаты в тонкую, белую ниточку. Он уже вытер лезвие о влажную шерсть оленя и спрятал нож. Его глаза, холодные и быстрые, сначала нашли Элю (цела, жива, в шоке), затем сканировали округу, оценивая новые угрозы, и наконец опустились на собственные руки, на тёмные, липкие брызги на перчатках и запястьях. Он смотрел на них с холодным, аналитическим ужасом – как на неопровержимую улику, только что предъявленную всему миру.

Через несколько секунд подъехали Кисиан и его свита. Принц медленно, неспешно спустился с коня. Его взгляд, безразличный и всевидящий, скользнул по всей сцене: перепуганные, теряющие сознание дамы, бледная, но невредимая Эля в папоротнике, лужа крови, медленно впитываемая землёй, и Кай, стоящий посреди этого с каменным, непроницаемым лицом.

Кисиан подошёл к туше, наступил сапогом на древко стрелы, торчащее из бедра. Хрустнула тонкая древесина. «Стрела лорда Фарнеза, – констатировал он ровным, бесстрастным голосом, как лектор, описывающий экспонат. – Он всегда торопился… и всегда промахивался. Оставляет за собой только раны и проблемы

Он поднял глаза на Кая. Взгляд был тяжёлым, неподвижным, как гиря.

– Реакция, Кайрэн, заслуживает отдельного изучения. Соскочить с лошади, преодолеть десять шагов по сырой земле, вычислить траекторию движущейся цели и нанести единственно верный, мгновенно летальный удар… за какие-то пять секунд.

Он сделал паузу. В этой паузе сконцентрировался весь ужас происшедшего. Эля смотрела, не дыша, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

«Это не рефлекс стражника дворца и не уличного беспризорника, – продолжил Кисиан, В его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, интонация. – Это – выверенная, отточенная до автоматизма техника опытного телохранителя. Тело, которое помнит каждую тренировку. Каждую… рану». Его взгляд, острый и неумолимый, прилип к белому шраму на скуле Кая.

Кисиан сделал шаг ближе, сократив дистанцию до интимно-угрожающей. Его голос упал до шёпота, который, однако, был слышен и Эле, замершей в нескольких шагах.

– Кто ты Кайрэн? До того как мы нашли тебя на грязных улицах и приютили у себя. Может, проходил службу в городской страже? Или… в чём-то более… специализированном?

Кай не опустил глаз. Он выдержал этот взгляд, этот допрос без пыток. Его лицо оставалось маской, но в глазах, в этих глубоких глазах, на мгновение мелькнуло что-то дикое, первобытное, почти животное – вспышка загнанного в угол зверя, увидевшего охотника. И тут же погасло, потушенное железной волей. Он не сказал ни слова. Его молчание висело в воздухе, красноречивее любой, самой изощрённой лжи.

Лагерь разбили на опушке. Главный костер пылал, окружённый голосами, звоном кубков, приглушённым, нервным смехом. История уже обрастала невероятными подробностями.

Эля сидела у маленького, отдельного костра. Она была закутана в грубый, пахнущий дымом и лошадьми солдатский плед, но дрожь шла изнутри, от самых костей. Она смотрела на свои руки, на тонкую кожу перчаток. На них не было ни пятнышка, но она чувствовала липкую теплоту крови, слышала тот последний, булькающий звук.

В нескольких шагах, прислонившись спиной к сосне, сидел Кай. Он снял окровавленный камзол. В одной льняной рубахе, с разорванным на плече рукавом, он чистил тот самый нож. Движения были медленными, ритуальными: кусок промасленной кожи, тщательное вытирание каждого миллиметра стали. Рана на плече – царапина от ветки или копыта – была туго перетянута чистой тканью. Он сделал это сам, быстро и профессионально, не допустив к себе придворного лекаря.

К костру тихо подошла Лилиан. Она села на поваленное дерева рядом с Элей, не спрашивая разрешения. В её руках были две дымящиеся деревянные чашки.

– Это отвар из иван-чая, мяты и щепотки шалфея, – сказала она, протягивая одну чашку. Её голос был таким же тихим, как шелест листьев. – От холода. И от дрожи, что идёт изнутри.

Эля машинально взяла чашку. Горячее тепло обожгло онемевшие пальцы, и это ощущение, простое и физическое, вернуло её немного к реальности. Она сделала маленький глоток. Напиток был горьковатым, травяным, честным.

Лилиан не смотрела на неё, а уставилась в огонь, её лицо было освещено снизу, делая его похожим на лик святой с древней фрески.

– Он мог бы убежать, – тихо сказала она. – Олень. Если бы не эта стрела. Если бы не боль, которая свела его с ума. Иногда кажется, что мы не охотимся. Мы просто… создаём боль. А потом удивляемся, когда она возвращается к нам бумерангом, слепой и яростной.

Она встала, чтобы уйти, но на мгновение остановила взгляд на Кае. Не на ноже в его руках, а на его лице. На напряжённых скулах, на тени под глазами, на той невидимой стене, которую он возвёл вокруг себя. Она смотрела на него точно так же, как смотрела на раненого оленя – с тем же пониманием и безмолвным сожалением. Затем она мягко, почти незаметно кивнула ему. Не словом благодарности, а как будто говорила: «Я вижу. Я вижу и твою боль тоже». И растворилась в темноте, уходя к главному костру.

Эля подняла взгляд от чашки. Через колышущееся пламя её глаза встретились с глазами Кая. Вопрос в её взгляде был ясен, как крик в тишине: Кто ты? Настоящий ты? Тот, кто приносит воду ночью, или тот, кто режет глотки с такой ужасающей легкостью?

Ответ в его взгляде был безрадостным и окончательным: Тот, кто спас тебя сегодня. И тот, кого ты теперь должна бояться больше всех на свете. Потому что я только что показал тебе, и ему, и себе самому, кто я на самом деле.

Она сделала ещё глоток, и её собственный голос прозвучал хрипло, неузнаваемо: «Спасибо».

Он не ответил. Не кивнул, не улыбнулся. Только слегка, почти недвижимо, наклонил голову. Минимальное движение. Признание. Да, он это сделал. И да, дверь за этим поступком захлопнулась навсегда. Ничего уже не будет как прежде.

У главного костра, откинувшись в дорожном кресле, курил длинную глиняную трубку Кисиан. В руках у него был серебряный кубок, но вино в нем не убывало. Его лицо, освещенное снизу прыгающим пламенем, было похоже на резную маску: глубокие тени в глазницах, жёсткая линия рта. Он не участвовал в разговорах. Его пустой, устремленный в темноту взгляд был прикован к тому маленькому, отдельному костру, где сидели двое.

Красная точка на конце его трубки пульсировала в такт ровному, глубокому дыханию. Как удары сердца. Как прицельный глаз хищника, уже высмотревшего добычу и теперь лишь выжидающего идеальный момент для прыжка.

Отлично, – пронеслось где-то в глубине его сознания, холодной и ясной, как лезвие. Маски сорваны. Легенды дали трещину. Кто вы мои пешки? Первый акт окончен.

Теперь начинается настоящая игра. Игра, где ставки – не трофеи, не вода, не земли.

Ставки – души.

Над лесом, над лагерем, над всеми тремя нависало тяжелое, низкое, беззвездное небо. Воздух первой части, воздух лжи, намёков и невидимых нитей, сгустился, уперся в землю. Он больше не нёс тайны. Он давил. Готовился превратиться во что-то новое, более плотное и зыбкое.

Надвигалась буря. Гряла Земля – пора первых трещин, опор, что колеблются, и почвы, что уходит из-под ног.

Глава 11 Разговор у костра

Земля под ногами была холодной и влажной, впитывала последнее тепло костра прислуги, который почти догорел. Элеонора сидела на ящике из-под провизии, закутавшись в грубый, пропахший дымом плед, на значительном расстоянии от главного лагеря. Оттуда доносились голоса – пьяный гул празднующих, обрывки песен, приглушённый смех. Там всё ещё царила иллюзия торжества. Здесь же, у этого почти угасшего огня, можно было просто быть. Просто сидеть и чувствовать, как дрожь в руках – та самая, что началась там, на тропе, когда мир сузился до взбешённых глаз и острых рогов, – постепенно сменяется костной усталостью. Усталостью, которая ломает внутренние защиты, как ледокол – хрупкий речной лёд. Она сжала кулаки, пытаясь остановить мелкую дрожь в пальцах. Это была не просто реакция на холод. Это было эхо адреналина, все еще циркулирующего в крови, эхо того мгновения, когда смерть пахла горячим дыханием и влажной шерстью.

Шаги послышались задолго до того, как их источник появился в поле зрения. Эля не обернулась. Она знала. Знакомый ритм, та особая манера гасить звук, которую она научилась распознавать за недели совместной работы в библиотеке. Шаги замедлились на краю света, потом сделали два осторожных шага вперёд. Кайрэн остановился в трёх метрах от неё, у самого края оранжевого отсвета. Он был силуэтом, вырезанным из ночи – высокий, прямой, но в его позе читалась нехарактерная тяжесть. Не спрашивал разрешения. Не здоровался. Сбросил с плеча сырое, обомшелое бревно, подобранное по дороге, и опустился на него не грациозным скольжением аристократа, а опусканием на отдых солдата после боя. Сидел чуть скособочившись, левая рука инстинктивно прижималась к туловищу, щадя перевязанное под мундиром плечо – ту самую рану, полученную, когда он оттолкнул её в сторону, подставив себя под удар.

Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь наполненная. Не пустая, а густая, как смола, подслащенная дымом и сыростью. В неё вплетались отдалённые звуки пиршества и их собственные, приглушённые звуки: чуть слышное, прерывистое дыхание девушки, глубокий, ровный, но натянутый, как тетива, вдох и выдох мужчины. Он не пытался нарушить молчание. Не искал её взгляда. Просто сидел, уставившись в ту же самую чёрную яму с углями, будто в глубине тлеющих головешек искал ответ на вопрос, который не смел задать вслух. Его лицо, освещённое снизу алым отсветом, казалось высеченным из тёмного камня – скулы, подбородок, излом брови над глазом, в котором что-то дрогнуло и погасло. Эля позволила себе разглядывать его украдкой. Такого она его ещё не видела: без защитного слоя безупречной учтивости, без маски полезного слуги. Перед ней был просто уставший, раненый человек, от которого пахло лесом и холодным металлом.

Прошло несколько минут, может, десять. Движение возникло неожиданно, нарушив застывшую картин. Медленно, будто каждое сочленение скрипело от усталости, Кай наклонился, вытащил из-за голенища сапога небольшой нож в простых, потёртых кожаных ножнах. Лезвие было узким, функциональным, без украшений, с матовой сталью, которая не давала бликов. Высвободил клинок и начал точить о плоский, гладкий камень, лежавший рядом с костром. Это не было угрозой. Не вызовом. Это был древний, почти забытый ритуал. Действие, возвращающее контроль над мелкими мышцами, над сбившимся дыханием. Очищение инструмента после его использования. Каждый провод стали по камню был попыткой заточить и выправить нечто внутри себя.