Ледяная маска

Дверь в малый кабинет была приоткрыта. Из щели лился тёплый свет и доносился запах воска, старого дерева и чего-то металлического. Кисиан стоял у стола, спиной к входу, изучая разложенную карту приграничных земель. Он не обернулся.

– Войдите и закройте дверь, архивариус.

Голос был ровным, деловым. Не гневным. Это пугало ещё больше.

Кай вошёл, щёлкнул затвором. Звук был окончательным.

– Ваше высочество.

Только теперь Кисиан медленно повернулся. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Каю с ног до головы, будто проверяя снаряжение солдата перед боем.

– Интересные события на границе, – произнёс принц, указывая пером на карту. – И в наших стенах. Польза и вред часто ходят парой. Вы согласны?

Вопрос, насыщенный скрытым смыслом, завис в тишине кабинета. Кай замер, чувствуя, как под мундиром по спине стекает холодная капля пота.

– Секреты, архивариус, – продолжил Кисиан, откладывая перо, – как и плотины, требуют особого обращения. Малейшая брешь… и всё рушится. Вы следите за целостностью наших архивных «сооружений»?

Это была не просьба. Это был ультиматум, завёрнутый в шёлк. Кисиан что-то знал. Или всё. И теперь проверял, чья сторона у этого идеального, молчаливого инструмента.

Глава 7 Ночной кошмар и стакан воды

Воздух в спальне был густым, как сироп, когда сон поглотил её целиком. Она не боролась – сдалась, и мгновенно очутилась там: в своей детской комнате.

Всё было на своих местах: розовые обои цвета застывшей карамели, куклы на полке со стеклянными глазами, кружевные занавески, пропускавшие лунный свет. Но свет был странный – мертвенный, синюшный, отбрасывающий слишком длинные, искажённые тени. Она сидела на кровати, маленькая, семилетняя, в ночной рубашке с вышитыми барашками у горла. Ткань была мягкой, знакомой до слёз.

И тогда дверь скрипнула.

В проёме стоял Конрад. Ему семнадцать, он высокий, угловатый, лицо в тени. Всё как тогда. Он сделал шаг вперёд, и комната наполнилась запахом – но не тем, детским, от которого сводило желудок. Это был запах старости: пыльных архивов, сухой полыни и холодного металла. Запах Армина.

«Не спишь, сестрёнка?» – произнёс он.

Но голос… голос был не его.

Он был низким. Гладким, как отполированная сталь. Вибрация проникала в кости, в зубы, в самое основание черепа. Это был голос Армина, льющийся из уст её брата.

«Текущие показатели неудовлетворительны, – говорил Конрад голосом Армина, приближаясь. Его движения были резкими, подростковыми, но каждое слово звучало отчётливо, как цитата из инструкции. – Эмоциональная вовлечённость идентифицирована как угроза эффективности.»

Маленькая Эля на кровати попятилась, прижавшись к резному изголовью. Она не понимала этих слов, но тон был ясен: это приговор. Та же угроза, что и всегда, но одетая в чужие, отточенные формулировки.

Он сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. «Требуется немедленная коррекция, – продолжил он, и его рука – рука брата, с сбитыми костяшками пальцев – потянулась к её запястью. – Система не терпит отклонений.»

Его пальцы обхватили её тонкую детскую кисть. Прикосновение было грубым, знакомым, но голос, который это комментировал, принадлежал другому. «Повторение – мать учения. Урок должен быть закреплён на физическом носителе.»

Он сжал её запястье. Боль, острая и жгучая, пронзила её. Она взглянула вниз – и увидела, как на коже расцветает звёздочка-шрам. Но не от фарфорового осколка. Это было будто выжжено раскалённым печатным штампом. Сначала – касание металла, потом пронизывающий холод, а уже затем, сквозь холод, прорывался запах палёной кожи, которого не могло быть в этой комнате.

«Вы – ресурс, – звучал голос Армина из уст Конрада. Его лицо оставалось размытым, но рот двигался, выпекая эти чужеродные слова. – Ресурсы не чувствуют. Ресурсы расходуются. Это аксиома.»

Она попыталась вырваться, закричать, позвать маму, но воздух в комнате стал вязким и беззвучным. А голос продолжал, теперь уже звуча прямо у неё в ухе, холодное дыхание смешиваясь с детским страхом:

«Боль – это язык. Страх – это дисциплина. Вы принадлежите Системе.»

И в этот миг образы слились. Лицо Конрада поплыло, как отражение в воде. На его месте возникло каменное лицо Армина – но через секунду сквозь него проступили черты инструктора из лагеря с пустыми глазами. Они мерцали, сменяя друг друга, как слайды в волшебном фонаре: щербатая ухмылка брата, маска агента, безликий взгляд палача. И сквозь эту смену масок неизменным оставались рот, открывавшийся для ровных, методичных слов, и рука, сжимавшая её запястье стальным захватом.

Два демона. Один голос. Одна Система.

Она закричала наконец. Крик вырвался из семилетней груди, но в нём был весь ужас взрослой женщины, понявшей страшную правду: насилие не имеет одного лица. Оно принимает облик брата и говорит голосом чужеземного стратега. Это один и тот же механизм, отлаженный и беспощадный. И он всегда находит её.

Крик разорвал сон, но застрял у неё в горле, обернувшись хриплым, сорванным стоном.

Эля резко села в своей взрослой постели во дворце Аурелии. Тело было мокрым от холодного пота, простыня прилипла к спине. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Она судорожно ощупала левое запястье – шрам был на месте, старый и заживший. Просто шрам. Не горячий. Не пахнущий горелой кожей.

Это был сон. Всего лишь кошмар.

Но в ушах, в самых костях черепа, всё ещё гудел тот низкий, бархатный голос, произносящий ласковое «сестрёнка» с бесстрастной чёткостью хирургического отчёта. Два страха сплавились в один. И этот сплав был прочнее и страшнее каждого по отдельности.

В комнате, теперь уже настоящей, повисла тишина. Не мирная, а хрупкая, звенящая, словно после разбития стекла. Такую тишину можно было раздавить вздохом.

Она замерла, вся, превратившись в слух. Адреналин, ещё не успевший отступить после кошмара, ударил в виски новой, ясной и настоящей волной.

Она очнулась, откинувшись на подушки, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Воздух в лёгкие врывался короткими, хриплыми рывками. Сон отступил, оставив после себя лишь физический отпечаток ужаса: влажную от пота спину, сводящие судорогой икры, тонкую дрожь в руках. Она инстинктивно отползла к изголовью, прижавшись спиной к резному дереву, и обхватила колени. Я здесь. Дворец. Но эхо крика, её крика, всё ещё висело в спальне, смешиваясь с запахом её страха.

Крик не был тихим. Это был полный, грудной вопль, вырвавшийся из самой глубины. Он оглушил её саму и теперь, наверняка, пробил стены. Мысль ударила с новой силой: Все слышали. Сейчас придут. Её пальцы впились в собственные плечи, пытаясь остановить дрожь. Она ждала – стука в дверь, грубых вопросов, ледяного взгляда Кисиана, для которого эта слабость станет идеальным рычагом.

Дверь распахнулась.

Эля вздрогнула, ещё сильнее вжимаясь в изголовье. Но в проёме, залитом жёлтым светом ночных ламп коридора, стоял не страж.

Это был Кайрэн.

Он вошёл босиком, в простых тёмных штанах и рубахе, накинутой наспех, с расстёгнутым воротом. Его, как её личного архивариуса, Кисиан поселил в соседних покоях – для мнимого удобства и настоящего наблюдения. Тонкие стены старого дворца не скрыли её крика. Он пришёл не по долгу службы, не как шпион. Он пришёл потому, что услышал – прямо через стену, чёткий и неоспоримый, как сигнал бедствия. И пришёл быстро – настолько, что не успел даже надеть башмаки, чтобы не тратить секунды.

Кай вошёл без стука, потому что любой звук с его стороны мог привлечь внимание стражи, дежурившей дальше по коридору. Босые ступни на холодном паркете были частью этого расчёта – бесшумность, не медленность, частность этого вторжения.

Его взгляд скользнул по ней, сжавшейся на кровати, но не задержался. В нём не было ни любопытства, ни укора. Была лишь спокойная, тягостная констатация факта: да, я слышал. Он молча направился к прикроватному столику, взял хрустальный графин и с тихим, чистым звоном наполнил бокал.

Подойдя, он остановился в шаге от кровати и просто протянул бокал. Его лицо в полумраке было бледным и неподвижным.

Эля смотрела на эту протянутую руку, на воду, сверкавшую в хрустале, и чувствовала, как последние остатки её собранности рассыпаются в прах. Что-то тёплое и солёное потекло по щеке. Потом ещё одна капля. Она не рыдала – слёзы просто катились молча, вопреки её воле, растворяясь в ткани простыни.

Её дрожащие пальцы коснулись бокала. Он отпустил его, убедившись, что она держит, и отступил. Отпустил не к двери. Его взгляд, скользнув по её застывшей фигуре, ушёл вглубь комнаты, к большому окну, затянутому тяжёлым бархатом. Как будто сама комната подсказывала ему путь – куда отойти, чтобы дать ей пространство, но не оставить. Медленно, сохраняя ту же беззвучную плавность, он пересёк комнату и раздвинул шторы. В комнату хлынул серебристый лунный свет и вид на усыпанное звёздами небо.

Эля, всё ещё сидя с поджатыми коленями, поднесла бокал к губам. Ледяная вода обожгла, смывая привкус страха. Она пила, а слёзы падали в хрусталь.

Кто ещё знает? Я в опасности? – кричало внутри неё.

Кай, стоя у окна спиной к ней, будто услышал этот беззвучный вопрос. Он не обернулся, но его силуэт, чёткий на фоне звёзд, изменился – плечи слегка опустились, став не барьером, а молчаливым ответом.

Нет. Никто. Только я. И пока я здесь – ты в безопасности.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием. Она сидела, прижимая к груди холодное стекло, и впервые за долгие годы её боль не была одинокой. Это пугало больше, чем любой кошмар.

Она сидела, сжимая бокал, и слёзы падали в воду, тихо разбиваясь о её поверхность. Его молчание было хуже допроса. Она ждала вопроса, удара, проверки на слабость. Ждала, что его знание обернётся оружием.

– Прямо над восточной башней, – произнёс он у окна, не оборачиваясь. Голос был ровным, бесстрастным, как в архиве. – Видите?

Эля машинально подняла взгляд. Глаза, затуманенные слезами, нашли тёмный силуэт башни и чуть выше – яркую, неподвижную точку.

– Это не звезда. Это Венера, – продолжил он. – Утренняя и вечерняя звезда, что оказалась склепом. Её блеск – отсвет вечного пожарища под ядовитыми облаками. Но сюда долетает только иллюзия. Прекрасная, неподвижная и безмолвная.

Он повернулся к ней, но смотрел сквозь неё, в пространство.

– Когда внутренняя карта съезжает, существует протокол. Найти три неподвижных объекта. Построить между ними воображаемый треугольник. Рассчитать его центр. Сознание переключается с внутреннего шума на решение внешней, геометрической задачи. Это не терапия. Это перезагрузка сенсоров.

Эля замерла. Бокал в её руках перестал дрожать. Его слова, чёткие и лишённые смысла, как команды на забытом языке, достигли цели. Её разум, выдрессированный системой, ухватился за задачу.

– Попробуйте, – сказал он тише. – Только не звёзды – они мигают. Ищите крыши, углы башен. Они стабильны. Как опорные точки на чертеже.

И тогда её тело откликнулось раньше мысли. Взгляд, ещё влажный, начал методично сканировать ночной ландшафт: восточная башня, шпиль часовни, край балкона. Дыхание выровнялось, став ровным и глубоким, каким должно быть у наблюдателя. Пальцы разжали бокал – она поставила его на столик с тихим, твёрдым «тук». Спина сама выпрямилась, сменив позу жертвы на стойку агента.

Лунный свет лёг на пол серебряной дорожкой, соединив его силуэт и её фигуру. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на один и тот же кусок вселенной, расчерченный теперь невидимыми линиями.

Где-то в саду прокричала сова – звук, не принадлежавший ни Аурелии, ни Умбрии. Они оба замерли, слушая. Их первый общий опыт, не связанный долгом или угрозой.

Кай, почувствовав перемену в её статике, не кивнул и не ушёл. Он просто оставался у окна, превратившись в ещё один неподвижный объект в комнате – точку в её новом, внутреннем чертеже. Его молчание больше не было угрозой. Оно стало частью протокола: нейтральным фоном, на котором её сознание могло работать.

– Скоро рассвет, – сказал он наконец, всё тем же ровным тоном инженера, констатирующего факт.

Эля не ответила. Она лишь провела большим пальцем по старому шраму-звёздочке на запястье. Боль не вернулась. Было только воспоминание о ней и странная, ясная пустота. Кошмар отступил, оставив после себя холодный, точный ключ к спокойствию. И человека, который этот ключ вручил. Они оставались так, разделённые комнатой и соединённые молчаливым пониманием: протокол выполнен. Система стабилизирована. До следующего сбоя.

Серый, безликий свет пред рассветом наполнил комнату, стёр границы между тенями и вещами. Эля сидела на краю кровати, босые ноги касались холодного паркета. Она сознательно вдавила ступни в дерево, изучая этот острый, ясный холод – новую точку данных в реальности. Протокол работал. Внутри была тишь, ровная и бездонная, как поверхность отключённого экрана.

Он стоял у окна, уже не силуэтом, а частью постепенно проявляющегося мира. Его пальцы медленно провели по стеклу, оставив на мгновение мутные полосы, которые тут же исчезли. Жест был бессмысленным, не расчётным. След его усталости.

Их взгляды встретились в сером полусвете. Прямо, открыто, долго. Его глаза скользнули по её рукам, лежащим на коленях, по линии плеч, по лицу, очищенному от слёз и паники. Он проводил диагностику. Считывал данные: частота дыхания, мышечный тонус, отсутствие тремора. Его взгляд говорил: «Система стабильна. Внешние признаки угрозы отсутствуют.»

Её взгляд в ответ скользнул по его опущенным плечам, по лицу, где впервые за всё время она увидела не маску, а отпечаток бессонной ночи и тяжёлой, взвешенной ответственности. Она видела его босые ноги и понимала весь невербальный текст его прихода. Её глаза отвечали: «Диагноз принят. Вижу цену вмешательства.»

Кай наконец оторвался от окна. Он подошёл не к ней, а к прикроватному столику. Взял пустой хрустальный бокал. Повертел его в слабеющем свете, разглядывая единственную каплю на дне и смазанный, высохший след у края – отпечаток её пальцев или её слёз. Он поставил бокал обратно с тихим, точным звоном. Не убрал. Законсервировал. Этот предмет больше не был просто посудой. Он стал артефактом, печатью на договоре, который они только что подписали молчанием.

Повернувшись к двери, он остановился. Голос, когда он заговорил, был лишён даже прежней бесстрастной ровности. Он был исчерпан, обнажён.

– Рассвет наступит через семнадцать минут. Утренний патруль сменяется в пять сорок. У вас есть время.

Он давал ей не утешение, а данные. Границы безопасного временного коридора. Последний акт оперативного прикрытия.

Эля не ответила. Слова были бы осквернением протокола. Вместо этого она медленно, осознанно подняла ладонь и прикрыла ею внутреннюю сторону левого запястья. Там, под кожей, спала звёздочка-шрам. Она не растирала его, не прятала. Она просто покрывала. Жест говорил: «Травма признана. Принята под контроль. Твоё вмешательство – часть этого контроля. Я помню.»

Он услышал этот беззвучный ответ – смену ритма её дыхания, шорох ткани. Не оборачиваясь, едва заметно наклонил голову. Не кивок. Принятие сигнала.

Дверь закрылась без звука.

Элеонора осталась одна в комнате, наполненной серым светом и невысказанным договором. Она почувствовала не облегчение, а новую, странную тяжесть – тяжесть общего секрета. И ещё более странную лёгкость – лёгкость от того, что в этом ледяном мире нашлась ещё одна душа, говорившая на том же машинном языке боли и дисциплины. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Не чтобы спать. Чтобы завершить перезагрузку. Внутренний монитор показывал ровную зелёную линию: «Система стабилизирована. Скрытое соединение установлено.»

Тишина, оставшаяся после него, была иного качества. Не та хрупкая, звенящая пустота после кошмара, а тишина наполненная. Она была плотной, как воздух после грозы, пронизанной озоном и отзвуками. Эля сидела неподвижно, слушая, как эта новая тишина вступает в резонанс с её собственными ритмами. Сердце билось ровно и глубоко, как подводный насос. Лёгкие наполнялись воздухом без прежней, едва уловимой спазмы в районе диафрагмы – того зажима, который она носила в себе годами, даже не замечая.

Она медленно поднялась с кровати и подошла к окну, на то самое место, где он стоял. Паркет под её босыми ногами хранил остаточное тепло, которого не могло быть от холодного камня. Иллюзия, – подумала она. Или след. Она посмотрела вниз, на спящие сады, на тёмную ленту Аксиоса, и её взгляд автоматически, следуя новому инстинкту, нашёл три неподвижных точки: флюгер на конюшне, каменную вазу на балконе напротив, вершину кипариса. Мысленно соединила их линиями. Рассчитала центр. Протокол был активирован не из страха, а из любопытства. Он сработал. Мир встал на свои места, обрёл геометрическую определённость.

В зеркале над умывальником её ждало отражение. Она подошла ближе, изучая лицо, на котором застыли следы бури, но не хаоса. Круги под глазами казались не признаком слабости, а тенью от полученного знания. Она взяла серебряный гребень со столика. Холодный металл привычно лег в ладонь, острота зубцов обещала контроль. Но сегодня её пальцы не спешили вплетать его в волосы. Она повертела гребень, наблюдая, как предрассветный свет играет на гранях. Это было оружие. Щит. Часть легенды. Но больше не единственный инструмент в её арсенале. Теперь у неё был иной – невидимый, живущий в пространстве между мыслью и взглядом. Она медленно, почти церемониально, убрала гребень в шкатулку. Вместо него собрала волосы в простой узел, закрепив парой неброских шпилек. Отражение изменилось. Лицо стало открытее, а значит – опаснее. Без ледяного сияния гребня она теряла часть маски «невинного ангела», но обретала нечто иное – сдержанную, сосредоточенную ясность взрослой женщины, знающей цену своей боли и её контролю.

На востоке, за зубцами гор, полоса неба начала теплеть, из свинцово-серой превращаясь в цвет разведённого акварелью чернила. Рассвет. Время, которое он ей отмерил, истекло. Эля повернулась от окна. В комнате оставались два свидетельства: пустой бокал на столике и она сама. Она подошла к бокалу, взяла его. Вода испарилась. Осталось лишь призрачное, почти невидимое кольцо минерального осадка на дне, да её собственный отпечаток пальца. Она ополоснула бокал водой из графина, вытерла насухо тканью и поставила обратно. Не чтобы уничтожить улику, а чтобы перевести артефакт в иную категорию. Теперь это был просто бокал. Их договор перешёл с уровня предметов на уровень нервных импульсов и алгоритмов. Это было надёжнее.

Первые птицы защебетали в саду. Где-то в глубине дворца скрипнула дверь, послышались приглушённые шаги – огромный механизм королевской резиденции начинал свой утренний цикл. Эля вдохнула полной грудью, расправив ту самую, идеально прямую спину. Усталость была, но она была чистой, без привкуса адреналина и страха. Она легла на постель, накрылась одеялом и закрыла глаза. Сон не шёл. Она не спала, а проводила инвентаризацию внутренних изменений.

Система «Семь» была онлайн. Но в её конфигурационный файл было внесено новое правило.

ПРИКАЗ: В СЛУЧАЕ СИСТЕМНОГО СБОЯ (КОШМАР/ПАНИКА) -> ВЫПОЛНИТЬ ПРОТОКОЛ «ТРЕУГОЛЬНИК». ПРОВЕСТИ ДИАГНОСТИКУ И НАЙТИ ПОМОЩНИКА

Карэн стал не союзником, не другом. Он стал зарезервированным каналом экстренной связи. Самым охраняемым секретом в её новой, усложнённой архитектуре.

Рассвет мягко тронул её лицо. Эля не открывала глаз. Она слушала, как в её отрегулированной, стабильной тишине замиравшего дворца зарождается новый день. Она была готова. С гребнем в шкатулке и геометрическим ключом к спокойствию – в уме. Разница между этими двумя инструментами была в том, что один резал других, а второй – удерживал от падения её саму. И это, как она понимала, было началом самой опасной метаморфозы из всех.

Глава 8 Провокационная проверка

Воздух в Зале Совета был пронзительно тих. Не королевский тронный зал с его показным величием, а место для решений – тяжёлый дубовый стол, топографические карты на стенах. Воздух здесь пах воском старых свечей, пылью пергаментов и немым напряжением – запахом власти в её рабочем, неприкрашенном виде.

Кисиан стоял во главе стола, но не на месте отца. Его место – в шаге справа от пустого, массивного кресла. Эта точная, рассчитанная позиция была красноречивее любых титулов: он действовал от имени Короны, черпал полномочия из её источника, но саму её не занимал. Пустое кресло было молчаливым соучастником, делая его власть одновременно абсолютной и временной.

– Неверно говорить «кража», – его голос, лишённый эмоций, раздался в тишине, ровный и чистый, как удар клинка о лёд. – Малую королевскую печать не украли. Её изъяли из сейфа главной канцелярии в часы, когда доступ в помещение был формально закрыт. Это не частное преступление. Это пробоина государственного корабля. И я благодарен лорду Вейланду за то, что он, следуя букве протокола, немедленно доложил о пропаже, не пытаясь скрыть ущерб ради ложного чувства чести мундира. Пока Его Величество король держит меня у руля, я обязан заткнуть все дыры, прежде чем мы все пойдём ко дну.

Его взгляд, холодный и оценивающий, обвёл собравшихся, будто взвешивая каждого на невидимых весах: капитана дворцовой стражи, чьи губы плотно сжались, бледного обер-гофмейстера, в чьих руках был весь быт дворца, Хранителя Малой печати, чьё лицо, обычно непроницаемое, сегодня выдавало не гнев, а сосредоточенную, почти болезненную собранность, непроницаемую Элеонору, стоявшую так прямо, что, казалось, она подпирала собой своды. Кайрэн замер у двери, в положении слуги и живого документа – полутень, чьё присутствие фиксировало каждое слово.

– Поэтому, с санкции Его Величества, я учреждаю Временную комиссию по аудиту дворцовой безопасности, – продолжал Кисиан, и слова его повисли в воздухе, как клеймо. – Цель – не карать, а лечить. Найти каждую трещину в процедурах, каждую ржавую задвижку, каждый ослабевший шов в броне нашей защиты. Мы будем разбирать механизм на винтики, чтобы понять, почему один из них слетел.

Он сделал паузу, дав сановникам в полной мере прочувствовать унизительный подтекст: их ведомства, их империи правил и пропусков, оказались несостоятельны. Зал совета наполнился кислым привкусом страха и подавленного гнева.

– Возглавит комиссию герцогиня Элеонора Лансель, – объявил он, и в зале пронёсся сдавленный, шипящий шёпот, будто в раскалённый металл плеснули воду. – Её позиция безупречна и, что важнее, объективна. Она не связана долгом или страхом ни с гвардией, ни с канцелярией, ни с тайной службой. Её взгляд будет чист от ведомственной слепоты. Более того, – его глаза на миг встретились с её – как будущая принцесса и будущая хозяйка этого дворца, она имеет не только право, но и прямую обязанность требовать от дворца безупречности. Её ум – это скальпель. Её знание этикета – анатомия нашего уклада. Она наш лучший и единственно возможный хирург для этой операции.

Хирург. Какая ирония. Он возвёл меня на эшафот, назвав его троном, и вручил нож, привязав его к моей же руке. Любое движение – самоубийство. Любая неловкость – приговор. Мысль пронеслась в сознании Элеоноры с леденящей ясностью, но на её лице не дрогнула ни одна мышца, только веки чуть опустились, принимая возложенное бремя доверия, которое пахло не лавровым венком, а дымом от палёного пороха.

Затем, почти небрежный кивок в сторону Кая, заставивший того выйти из тени на полшага.

– Личный архивариус Кайрэн обеспечит комиссию всей документальной основой. Его педантичность, его умение находить противоречие между строк известны.

Из тени – в соучастники. Он приковал нас друг к другу бумажной цепью отчётов. Теперь наша участь – один конверт на двоих: или похвала, или смертный приговор. Гениально. И смертельно красиво. Кай почувствовал, как старые, отточенные инстинкты напряглись, переводя его в режим молчаливого, беспристрастного вычисления. Его лицо осталось маской учтивого внимания.

– Что же до вас, – голос Кисиана окреп, в нём зазвенела сталь безоговорочного приказа, – ваши службы окажут им полное и немедленное содействие. Любой журнал, любой отчёт, любой человек – по первому требованию. Без отсрочек, без вопросов. Ибо тень, которую они найдут, падёт не на них, а на пороги ваших управлений. Их успех – это единственная нить, за которую вы можете ухватиться для своей реабилитации перед лицом Короны.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Аудиенция была окончена. В его взгляде, скользнувшем по Эле и Каю, не было монаршего величия, отеческой заботы или даже простого удовлетворения. Был лишь холодный, безжалостно ясный расчёт стратега, который только что поставил на доску две самые ценные и непредсказуемые фигуры, изъяв их из привычных рядов. На миг его глаза встретились со взглядом лорда Вейланда. Никакого кивка, никакой улыбки. Лишь микроскопическое, почти невидимое расслабление век принца – знак «хорошо сыграно». И такой же микроскопический выдох Хранителя – «кошмар публичной части окончен».