Ледяная маска

Артём Светлый

Ледяная маска

Глава 1 Тень над дворцом

Воздух в тронном зале сгустился ядовитым испорченным мёдом. Элеонора сделала шаг по мрамору – и поняла, что вошла в клетку. Волна удушья накрыла хрупкую девушку: запах воска, пота и дорогих духов, запах не цветов, а власти.

Тук-тук… Тук… Тук-тук-тук.

Так стучало её крошечное сердце – чётко, громко, предательски, будто вырывалось из груди. «Стены не дрожат, и ты не дрогнешь», – Эля сдавила ладони, а гребень в волосах, впился в висок и причинял боль. Только так. Боль – контроль. Боль – якорь.

Тело рвалось бежать и прятаться. Разум подавил панику четким приказом «Спокойно. Дыши медленней. Стань – льдом. Главное – задание родины. Остальное – шум».

На неё смотрел принц Кисиан. Взгляд которого скользнул по фигуре гостьи – не как по герцогине и будущей невесте, а как по подозрительной вещи на аукционе. Уголки губ Кисиана дрогнули в намёке на улыбку. «Кто она. Вражеская шпионка или смазливая аристократка»

В этот момент двери распахнулись, и в зал вошли Хризерцы. Воздух зазвенел, как натянутая струна. Послы не шли, а словно парили. Ходячие алгоритмы. Скрытые окуляры чужеземной делегации уже сканировали зал, считывали биоритмы и искали возможности, уязвимости. «Вот и осложнения. «Хризерцы здесь, значит ставки выросли и моё задание стало ещё опаснее» – мгновенно подметила Элеонора

Король поднял руку. Голос правителя, некогда могучий, теперь звучал глухо под тяжестью короны и прошедших лет, но в этом голосе ещё жили отголоски былого величия.

– Добро пожаловать в Аурелию. Пусть встретит ваш визит взаимопонимание и мир.

Элеонора заставила себя расслабить плечи. её пальцы перебирали складки платья, фиксировали в памяти каждый жест, каждую паузу, каждую слабость. Позже эти детали – протоколы, обстановка, персоны попадут в её отчёт. Взгляд девушки на мгновение выхватил Кисиана. Принц смотрел не на гостей, а наблюдал за отцом. В его глазах читалось нечто острое, голодное. Нетерпение хищника, который чует близкую слабость добычи – и уже примеривается к горлу жертвы.

В тени мраморной колонны стоял Кайрэн. Внимание, которого фиксировало не короля, не послов, не спектакль власти. Хрупкую

фигурку в центре зала, которая силилась стать невидимой и поэтому приковывала внимание в тронном зале. «Похожа на испуганного зверька» – пронеслось у него в голове с неожиданной, болезненной ясностью. Вибрация плеч – дыхание волнительное. Частота – раз в две секунды. Трепет в кончиках пальцев. Присутствующие видят куклу и не видят живую душу. Страшно за неё из-за этого. Странное чувство для инструмента. Инструменты не боятся.

Позади, в тишине, послышался лёгкий шорох ткани. Принц возник из ближайшей тени. Кайрэн узнал эти шаги и почувствовал холодное дыхание возле уха.

Кисиан покинул пост у трона

—Зрелище захватывает – голос тихий, ровный, но каждый звук – лезвие.

– Отец уже представляет эту гостью в роли своей преемницы, – продолжил принц, который пах морозным воздухом, дорогим вином и едва уловимой нотой металла клинка, который вынули только что из ножен.

– Король стареет. Я доверяю чутью опытного стражника больше, чем сантиментам старого короля.

«Преемница…»

Слово пронзило Кая. Это слово воскресило в памяти призрак: мальчика, которому обещали великую судьбу. Прошлое стёрли и вписали на свободное место чужую легенду. Теперь девушке уготовили ту же судьбу— превратить живую душу в детальный отчёт.

– Выяснить что за птица залетела в нашу клетку – Собственный голос прозвучал чужим, плоским, как в отчёте о погоде перед казнью.

– Мне необходимо знать, что скрывается за этой ангельской внешностью. С завтрашнего дня назначаю тебя её личным архивариусом. Будь её тенью и моими глазами.

Кисиан положил руку на плечо Кая. Легко, по-дружески. Кайрэн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от прикосновения. От значения. Он только что получил не должность, получил миссию по уничтожению.

– Будь осторожен. Некоторые цветы красивы, но ядовиты, – прошептал принц, и его губы почти коснулись уха Кайрэна. – Будь осторожен, архивариус. В этом дворце даже воздух лжёт.

Шаги Кисиана растворились в гуле зала, Кайрэн снова посмотрел на Элеонору. На её прямую, почти неестественно прямую спину. На её сжатые руки. Кто ты на самом деле? – вопрос вертелся в голове, как заноза под ногтем. «Кем стану я, наблюдая за тобой? Ещё более отточенным инструментом? Или… может быть, в твоих глазах я наконец увижу то, что сам давно потерял?»

Он медленно разжал кулак, который не помнил, что сжимал. На ладони от ногтей остались четыре ровные, багровые полоски – как шрамы от невысказанных слов.

Элеонора продолжала кивать, улыбаться, играть роль хрупкой гостьи, очарованной роскошью. А внутри её сознание работало с бешеной скоростью, раскладывая мир на составляющие: Король. Источник власти. Его благосклонность – мой щит. Его слабость – моя ахиллесова пята. Каждый его вздох – информация. Каждое движение руки – намёк.

Принц. Хищник. Его холодные глаза – скальпели. Он ищет трещину в моей броне. Он не верит в добродетель. Он верит в расчёт. Он – непосредственная угроза.

Хризерцы. Ходячие алгоритмы. Их не обманешь наигранной нежностью.

Она мысленно поблагодарила своего первого инструктора, того, с лицом из шрамов и гранита. «Смотри на очевидное, глупая девочка, – слышала она его хриплый, всегда раздражённый шёпот. – Пока ты ищешь призраков в углах, настоящий нож приставят к твоему горлу спереди. Самый опасный враг – тот, кто смотрит тебе прямо в глаза и улыбается». Он был прав. Все эти тени и шёпот – роскошь, которую она не могла себе позволить. Её война велась здесь, на солнце, под взглядами королей и принцев.

Но она допустила одну, роковую ошибку. Она отбросила смутную тревогу, этот тонкий, нитевидный шёпот интуиции, который тянулся к ней из темноты за колонной. Её разум, вышколенный и дисциплинированный, требовал фактов, а не предчувствий.

Она не заметила Кайрэна. Ту самую «тень», которую только что назначили её надзирателем. Она не заметила его странного, почти болезненного интереса. Не заметила, что он, а не принц, стал единственным в этом зале, кто увидел не куклу, а живое, напуганное существо внутри.

Эта слепота могла бы стоить ей всего. Но пока что это была её величайшая удача. Потому что тот, кого не замечают, не считается угрозой. А значит – у него есть шанс стать чем-то большим. Или уничтожить всё, даже не попав в список подозреваемых.

Ночь ворвалась в покои герцогини не с тишиной, а с гулом. Гулким, давящим звоном в ушах, который остался после часов, проведённых в шумном зале. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Элеонора прислонилась к ней спиной, вжалась в твёрдое дерево, как будто оно стало щитом. И тогда её накрыло. Дрожь. Дикая, неконтролируемая, вырвавшаяся из клетки, где её держали все эти часы. Она билась в ней, как пойманная птица о прутья. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Не сейчас. Не сейчас!

Пальцы, холодные и негнущиеся, сами нашли серебряный гребень. Она выдернула его из волос резким, почти яростным движением. Золотистые пряди рассыпались по плечам, потеряв идеальную укладку – как маска, упавшая на пол. Её отражение в тёмном окне было размытым, искажённым – чужое лицо.

Тупым концом гребня она провела по внутренней стороне запястья. Там, под тончайшей кожей, прятался старый шрам. Крошечная, едва заметная звёздочка. Память из другого времени, из другой жизни.

Боль от воспоминаний не просто пришла. Она взорвалась. Острая, белая, знакомая до слёз, агония перекрыла панику, как мощный шум заглушает тихий звук.

Элеонора задышала. Резко, глубоко. Воздух наконец пошёл в лёгкие.

Она подошла к зеркалу в массивной раме, где резчики изобразили виноградную лозу – символ аурелийского изобилия, которое ей было так чуждо. В отражении на неё смотрела бледная девушка с растрёпанными волосами и глазами, в которых бушевала буря. Но уже не паники. Холодной, ясной ярости.

– Завтра, – прошипела она своему двойнику, и её голос звучал хрипло, не по-детски. – Завтра начнётся настоящая игра. И я не планирую быть в ней разменной монетой.

Но она не знала, что игра уже началась. Что доски расставлены не ею. Что фигуры – она сама, молчаливый архивариус, холодный принц – уже двигаются по невидимым траекториям, которые ведут не к трону, а к пропасти. Она не знала, что её первое, инстинктивное решение – проигнорировать «тень» – уже было первым ходом к поражению.

Ночной сад был прохладен и чист, как лезвие. Он резал лёгкие, смывая сладковатую вонь дворца. Кайрэн сделал несколько глубоких, шумных вдохов, пытаясь очиститься. Не выходило. Запах лжи, казалось, въелся в кожу. Он брёл по аккуратным дорожкам, освещённым синеватым светом фонарей-шаров. Луна висела в небе острым серпом – холодным, безжалостным осколком. Где-то журчал фонтан. Навязчивый, монотонный звук. Он напоминал звук капель в пустой камере. Звук обратного отсчёта.

Кто я? – вопрос бился в висках, как отдельное, живое существо. Архивариус? Шпион? Предатель? Все роли чужие. Как эта одежда. Как эта жизнь. И теперь новая роль – тень той, чьё напряжение я видел через весь зал. Тюремщик. Надзиратель. Потенциальный палач.

Он присел на каменную скамью, втиснутую между кустами самшита. Отсюда, из густой, пахнущей сыростью земли тени, были видны освещённые окна дворца. Одно из них – её. Там горел одинокий огонёк. Маленький, жёлтый квадрат в огромной тёмной стене.

Что ты делаешь сейчас, «ангел»? Составляешь отчёт? Прячешь яд? Или просто дрожишь от страха, как тогда, в зале?

Он провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами шероховатость шрама на скуле. Белый, тонкий, как нить. Память об улицах, которых у него были в легенде. Память о том, что он когда-то был реальным. Что его боль была его, а не частью сценария.

Я всегда ненавидел эту работу. Подглядывать. Подслушивать. Доносить. Но сейчас… сейчас я боюсь её. Потому что впервые за долгие годы я увидел в чьих-то глазах не маску, не задание, не цель. Я увидел боль. Настоящую. Такую же, как моя. И если я донесу на неё… я убью в себе последнее, что ещё хоть как-то напоминает человека.

«Некоторые цветы красивы, но ядовиты». Слова принца эхом отдавались в черепе. Кисиан никогда не говорил просто так. Каждое слово было ловушкой, каждое предложение – проверкой. Он что-то знал? Чувствовал? Или это была просто его привычка – сеять семена сомнения, чтобы потом пожинать урожай предательства?

Кайрэн поднял голову, глядя на звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные точки. Они видели, как рушатся империи, как рождаются и умирают боги. Его маленькая драма была для них меньше пылинки.

Завтра. Завтра всё начнётся. Завтра он переступит порог её жизни. Завтра он станет её тенью. И ему предстоит сделать выбор, который определит не её судьбу. Его собственную.

Где-то в темноте хрустнула ветка. Не ветром. Весом. Кайрэн вскочил мгновенно, беззвучно. Тело приняло боевую стойку само по себе, годы тренировок сработали быстрее мысли. Рука потянулась к кинжалу на поясе – маленькому, острому, спрятанному под плащом.

Он замер, вглядываясь в темноту. Дыхание затаил. Сердце билось ровно, без паники. Только холодная, ясная готовность.

Никого. Только ветер качал верхушки кипарисов, да луна бросала на землю длинные, чёрные, как провалы, тени.

Он медленно разжал пальцы на рукояти кинжала. Но не отпустил её. Просто стоял так, в тишине, слушая ночь. И понимая, что страх – это не всегда паника. Иногда страх – это предчувствие. Предчувствие того, что точка невозврата уже осталась позади, а ты даже не заметил, когда пересёк её.

В тронном зале, в полной, абсолютной темноте, где теперь пахло только пылью и остывшим воском, стоял Кисиан. Он смотрел на пустой трон отца. На корону, которая даже ночью, в кромешной тьме, слабо отсвечивала тусклым, больным золотом. Лунный свет, пробивавшийся через то же витражное окно, разрезал темноту синим лезвием. Оно лежало на его лице, выхватывая высокие скулы, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы. Его лицо было пустым. Ни мысли, ни эмоции. Только расчёт. Холодный, безжалостный, многоуровневый, как шахматная партия, которую он вёл сам с собой уже много лет.

Уголки его губ дрогнули. Не в улыбку. В нечто более острое. В намёк на удовлетворение.

– Начинается, – его голос прозвучал в пустом зале гулко, как удар колокола по броне. – И на этот раз… проигравших не будет.

Он сделал паузу, наслаждаясь весом своих слов в тишине.

– Будет только один победитель. И гора костей под его троном. И я сделаю так, что эти кости будут складываться в слово «мир». Даже если для этого придётся спалить дотла всё остальное.

Он повернулся. Его шаги – чёткие, отмеренные – эхом раскатились по мраморным плитам, как удары молота по крышке гроба. Каждый удар каблука был отсчётом: раз… два… три… Секунды до того, как мир, который все здесь знали, взорвётся.

Он вышел, не оглядываясь. Тяжёлые двери закрылись за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Первая ночь в золотой клетке подходила к концу. Три сердца бились в непохожих ритмах: одно – в страхе, второе – в сомнении, третье – в холодной уверенности. Аксиос, великая река, текла за стенами дворца, не зная, что её вода уже стала ценой в игре, где ставка – жизни народов трех государств. И первый камень в воду падения уже был брошен. Тихий всплеск, который предвещал грядущую бурю.

Завтра должна была пролиться первая кровь. Не метафорическая. И все они, сами того не ведая, уже держали в руках клинки.

Глава 2 Отражение в ночи

Воздух в её покоях застоялся – тяжёлый, приторный, пропитанный запахом страха, который здесь, кажется, въелся в стены за столетия. Элеонора распахнула створки балкона, и ночь ворвалась внутрь резким, солёным ветром с океана. Он резал лёгкие, смывая сладковатую ложь, въевшуюся в кожу за день.

Она впилась пальцами в каменный парапет. Мрамор был ледяным, влажным от речной сырости. Холод просочился сквозь кожу, добрался до костей – и тогда дрожь, которую она сдерживала все эти часы, прорвалась наружу. Мелкая, предательская. Не та, что от страха. Та, что от истощения. От вечного напряжения струны, которая вот-вот лопнет.

Пальцы сами нашли шрам на запястье – крошечную звёздочку под тончайшей кожей. Прикосновение было острым, как укол. Даже память о боли работала якорем.

Она закрыла глаза, пытаясь стереть образ ледяных глаз Кисиана. Но чем отчаяннее старалась, тем чётче проявлялись детали: тонкие губы, сложенные в подобие улыбки, взгляд, видевший не лицо, а слабость.

«Стоп. Принц – угроза, которую ты видишь. Остальное – шум».

Но почему тогда внутренний компас, вышколенный годами, забил тревогу? Не из-за принца. Из-за чего-то другого. Чего-то, что тянулось из темноты сада, как нить, привязанная к позвоночнику.

Кайрэн не мог найти покоя. Ноги сами вынесли его в сад, прочь от душных стен служебного крыла. Луна висела над дворцом острым серпом – холодным, безжалостным осколком, резавшим небо. Её свет не согревал, лишь подчёркивал пустоту, делал тени длиннее, чернее, голоднее.

Приказ Кисиана всё ещё жег виски. «Будь её тенью. И моими глазами». Шёпот принца звучал в ушах с навязчивостью похоронного звона. Кайрэн знал эту работу. Подглядывать. Подслушивать. Доносить. Делать то, что он делал годами. Но теперь – с новой, острой горечью. Доносить на ту, чьё напряжение, чью живую уязвимость он видел сегодня в тронном зале.

Он остановился у фонтана, глядя на воду, разрезающую лунный свет на дрожащие осколки. Впервые за долгие годы он поймал себя на мысли, которая не укладывалась в прокрустово ложе приказа: а что, если я не хочу?

Не хочу быть тенью. Не хочу быть глазами. Не хочу быть инструментом.

Мысль была опасной, почти смертельной. Он попытался задавить её привычным: «Ты никто. Ты функция. Ты делаешь то, что должен». Но она не умирала. Билась где-то под рёбрами, как пойманная птица.

Кто я? – вопрос взметнулся в сознании, и ответа не было. Архивариус? Шпион? Предатель? Все роли чужие. Надетые, как платье не по мерке. Как эта жизнь – не его, заимствованная, сшитая из чужих воспоминаний и вложенных кем-то инструкций.

Он поднял голову, будто ища ответа в холодных звёздах. Взгляд скользнул по тёмному фасаду дворца – и замер.

На балконе второго этажа, окутанная серебристым, почти призрачным светом луны, стояла она. Хрупкий силуэт, прорисованный бледным сиянием. Распущенные волосы, похожие на спутанный свет. Плечи, подёрнутые лёгкой, неконтролируемой дрожью. В этой фигуре было столько изящества и одновременно такой беззащитной потерянности, что у него внутри всё сжалось.

И с абсолютной, леденящей ясностью пришло осознание: я обречён. Не она. Он. Его миссия, его верность, его хрупкое равновесие между долгом и забытой совестью – всё рассыпалось в прах в тот миг, когда он увидел её не как цель, а как человека.

Элеонора почувствовала взгляд раньше, чем увидела. Не как угрозу. Как присутствие. То самое нутряное чутьё, что не раз спасало ей жизнь, забило тревогу – тихую, но настойчивую. Тревогу иного рода. Не «беги», а «осторожно». Неизвестная величина в уже сложном уравнении её выживания.

Она медленно, с показным безразличием, опустила глаза в сад. Сердце застучало чаще, предательски громко в тишине ночи. Она заставила себя выждать несколько мгновений, отсчитывая удары пульса. Преодолела внутреннее сопротивление – голос инструктора, кричавший: «Не смотри! Не подтверждай контакт!»

Она подняла взгляд. Напрямую. Без прикрытий.

Их глаза встретились через двадцать шагов пустого ночного воздуха и серебристый свет луны.

Он стоял на освещённой дорожке, чёткий силуэт на фоне тёмной зелени. Не двигался. Не прятался в тень, хотя она была в двух шагах. Просто смотрел. И в его взгляде не было ни открытой угрозы, ни той пустой расчётливости, которую она читала во взглядах придворных. Не было и простого любопытства. Было что-то неуловимое, но безошибочное.

Понимание.

Её рука инстинктивно сжала серебряный гребень, всё ещё зажатый в ладони. Холод металла, знакомый и резкий, успокоил дрожь в пальцах. Беги. Немедленно. Запри дверь. Подними тревогу. Голос инстинкта был чёток и неумолим.

Но ноги не двигались. Он не нападал. Не делал ни одного враждебного движения. Просто стоял. И в его неподвижности была странная, почти гипнотическая сила.

Она видела, как дрогнули его плечи – едва заметно, как от внутреннего удара. Как он медленно, будто против воли, поднял руку. Ладонь была открыта, пуста. В ней не было клинка, не было обмана. Только молчаливое признание. Жест капитуляции. Белый флаг, поднятый в ночи человеком, который только что сдался без боя.

И в этот миг, глядя на эту пустую, открытую ладонь, она вдруг поняла то, что не поддавалось никакой логике, никакой выучке, никакому опыту выживания.

Он не враг.

Он – такой же, как она. Пленный. В той же клетке. С той же болью.

Они молчали. Глаза в глаза через ночную пропасть. Минута растянулась в вечность, распалась на бесконечные секунды. Тишину нарушал только монотонный шёпот фонтана и яростный стук её сердца, отчаянно бившегося о рёбра.

В этом молчаливом взгляде она была обнажена. Без масок герцогини, без легенд шпионки, без брони. Перед ним стояла только Эля. Та, которую она давно заперла в самом дальнем чулане души.

И самое странное – ей не было страшно. Было больно. Остро, обжигающе больно. Больно от этой внезапной, оголённой честности. Его взгляд, такой же раненый, как её собственный, касался самых живых, самых незаживших мест. Кристаллическая скорлупа дисциплины таяла под этим безмолвным взглядом, как лёд под лучом не того солнца.

И в этой невыносимой уязвимости она вдруг почувствовала не панику, а странное, почти мучительное облегчение. Как будто после долгого пути под тяжёлым грузом она наконец смогла остановиться. Выдохнуть. Сбросить этот груз хотя бы на одно неуловимое мгновение.

Пусть это мгновение длилось всего несколько ударов сердца. Пусть оно было разделено с незнакомцем, чьё имя и цели она не знала. Пусть это могло стоить ей всего – миссии, жизни. В этот миг не имело значения.

Где-то вдали громко, с эхом, хлопнула тяжёлая дубовая дверь. Смех горничной – молодой, беззаботной – резким звуком прорезал плотную ткань ночной тишины.

Заклинание рухнуло.

Элеонора вздрогнула всем телом и отшатнулась от парапета так резко, что плечом ударилась о створку. Боль была острой, реальной. Привычный, знакомый до тошноты ужас сжал горло ледяной рукой. Реальность навалилась всей своей тушей, всем весом долга и последствий.

Что я натворила? Стою на виду, освещённая луной, как лучшая мишень, и уставилась на незнакомца в ночном саду? Глупость. Непростительная. Смертельная. Он мог быть кем угодно – агентом Хризеры, убийцей, палачом, присланным из Умбрии. Любой незнакомец здесь – враг. Любая слабость – смерть. А ты позволила врагу увидеть себя настоящую.

Её лицо, только что мягкое и открытое, снова стало гладкой, бесстрастной маской. Мышцы застыли по команде, дыхание выровнялось, взгляд потух.

Она бросила последний, быстрый взгляд вниз – он всё ещё стоял там, на том же месте, с поднятой в немом жесте рукой – и резко развернулась. Шагнула в спальню, в знакомую, пахнущую ладаном темноту. Захлопнула створки балкона с таким сильным щелчком, что стекла задребезжали. Как будто могла запереть снаружи не его, а собственное безумие.

Прислонившись спиной к холодному стеклу, она зажмурилась, вжимаясь в дерево, пытаясь унять дикую дрожь. В ушах гудело от выброшенного адреналина.

Больше никогда. Никогда. Никаких чувств. Никаких контактов. Никаких взглядов. Ты здесь одна. Всё и все вокруг – либо инструменты, либо угрозы. Запомни это. Если забудешь – умрёшь.

Но, как ни старалась, не могла стереть образ его глаз. Тёмных, глубоких, таких… видящих. Пробивающих насквозь все её маски, все легенды. Они жгли изнутри, как клеймо. Напоминали о том единственном миге абсолютной, беззащитной уязвимости, который мог стоить ей всё.

И это пугало её больше, чем любая просчитанная угроза от Кисиана или хризерских шпионов.

Кайрэн ещё долго смотрел на закрывшуюся дверь балкона. На тёмное пятно в стене, где минуту назад был лунный призрак. Его рука, всё ещё поднятая в том нелепом жесте, медленно опустилась.

Он не понимал, что только что произошло. Не мог проанализировать, разложить по полочкам. Но знал одно – с абсолютной ясностью. Задание Кисиана перестало быть абстрактной задачей. Оно превратилось во что-то тяжёлое, горькое, личное. Теперь это была не «миссия». Это была измена самому себе.

Кто ты на самом деле? – мысленно, почти отчаянно спросил он ту, за кем должен был шпионить. Что за сила в тебе, что одним взглядом обрушила все мои защиты? И кто я, если не могу выполнить самый простой из приказов – остаться тенью?

Он медленно повернулся и побрёл прочь от дворца, в глубь сада, в ещё более густые тени. Вся его внутренняя структура, вся выстроенная годами система дала трещину. Но в этой новой, зияющей пустоте бился странный, живой импульс. Признание того, что он ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё что-то может чувствовать, болеть, хотеть.

Ночь тянулась мучительно долго. Элеонора провела её у окна, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому шороху. Каждый звук заставлял её вздрагивать, сильнее сжимать в онемевших пальцах серебряный гребень – холодный, твёрдый, неумолимый, как её долг.

Под утро накрыла новая волна. Не страха. Глухого, всепоглощающего отчаяния. Она закрыла глаза – и увидела не дворец, не холодные глаза Кисиана. Вспомнила тёплые руки няни. Запах имбирного печенья в старом умбрийском поместье. Голос матери, читающей сказки. Ощущение безопасности, которое теперь казалось сном из другой жизни.

Потом – резкий переход. Холодные, пустые глаза брата Конрада. Визг из каменного подвала. Запах сырости и крови. И лезвие, разрезавшее не просто кожу, а саму ткань её мира. Всё, что было «до», навсегда отделилось от «после». Провело черту. Сделало из девочки – орудие.

Она думала о том, как легко было быть сильной там, в Умбрии. Враг был виден, осязаем. Его можно было изучить, просчитать, поразить. Но здесь, во дворце принца-хищника, врагом была не конкретная личность. Врагом была сама ткань реальности. Ядовитая, удушающая ткань из лжи, полуправды, притворства. Как бороться с ядом, которым ты дышишь? Как убить призрак – призрак собственного прошлого, призрак этой ночной встречи, – который ты сама согласилась носить в себе?

Вопросы висели в темноте. Только гребень в руке был реален.

Отойдя от окна, когда первые бледные лучи начали заглядывать в комнату, она остановилась перед зеркалом. Лицо, отразившееся в нём, было бледным, почти прозрачным. Под глазами – глубокие тени. Взгляд опустошён.