Ледяная маска

– Тогда договоримся, – её голос вновь обрёл лёгкую сталь, но теперь это был договор, – что мы не будем задавать вопросов. И не будем искать ответов.

Кай кивнул. Один раз. Коротко. Солдатское перемирие было заключено.

Они проработали так весь день. Даже обеденный перерыв в смежной комнате – тихий, неловкий, с минимальным обменом формальностями – не разорвал новой, хрупкой ткани взаимопонимания. Вернувшись к столу, они без слов погружались обратно в работу, будто и не прерывались.

Когда длинные вечерние тени легли на пол, Кай закрыл последний том.

– На сегодня достаточно.

Эля отложила перо, разминая затекшие пальцы. Она взглянула на стопку исписанных листов – это была честная работы. Странное, непривычное чувство.

– Да, – просто сказала она.

Он встал, чтобы убрать книги. Проходя мимо, его взгляд на мгновение коснулся её руки, лежавшей на столе. Не запястье со шрамом – просто руки. Краткое, почти невольное признание: ты здесь. И я это знаю.

Эля поднялась. Она не потянулась к серебряному гребню, не проверила укладку. Она лишь поправила складки платья – жест усталости, а не контроля.

– До завтра, лорд-архивариус, – сказала она у двери. Это не была светская пустышка. Это было подтверждением договора.

– До завтра, ваша светлость.

Дверь закрылась. Кай остался в опустевшем архиве. Он не сел писать отчёт. Он стоял, глядя на стол, где лежал её листок с заметками. Его рука потянулась к карману, к медальону… но замерла на полпути. Вместо этого он провёл ладонью по лицу, ощутив под пальцами гладкий рубец. Не как напоминание о боли. Как новую границу. Ту, что только что отодвинули, но не стёрли.

Вокруг пахло теперь не только пылью, но и едва уловимым, холодным ароматом белых цветов, задержавшимся в пространстве после неё. Он глубоко вдохнул, потом потушил свечу.

Глава 4

Воздух в покоях Элеоноры на рассвете был наполнен холодным ароматом белых цветов. Эля вплела в волосы серебряный гребень – привычное движение, твёрдое и точное. Внизу Кай застегнул мундир, коснулся медальона в кармане, завёл часы. Время пошло.

Они встретились у дубовых дверей архива.

– Доброе утро. «Документы подготовлены», —сказал он, отпирая замок.

– Благодарю.

Элеонора вошла первой. Он закрыл дверь. Гулкая тишина, стопки книг на длинных столах, тяжёлый воздух, пропахший пылью и старой бумагой.

Эля медленно обошла зал, изучая поле будущего сражения: расстояние до дверей, расположение стеллажей, падение света из высоких окон. Кай наблюдал, его лицо – невозмутимое полотно учёного.

– Вы будете вести журнал? – спросила она, не глядя, проводя пальцем по корешку фолианта. – Отчитываться о моих «успехах»?

Он переставил папку.

– Моя работа – помогать вашим исследованиям. Снабжать материалами. Отвечать на вопросы.

– А моя – быть чужестранкой, за которой наблюдают. – Она повернулась к нему. В её глазах – лишь констатация. – Вопрос лишь, будут ли наблюдения… справедливыми.

Он встретил её взгляд. В его глазах вспыхнула и погасла искра понимания.

– Справедливость субъективна. Я предпочитаю точность. – Он открыл папку. – Карты водосборного бассейна Аксиоса. Только факты.

Она подошла, взглянула на извилистые линии.

– Факты можно интерпретировать. Или скрыть.

– Это так. Но для этого их сначала нужно найти.

Их взгляды встретились над картами. Ни улыбок, ни намёков на ночное признание. Два стратега, укрывшиеся за щитом обязанностей.

– Тогда начнём с фактов, – сказала Эля, и её голос приобрёл деловые, чёткие нотки. Она взяла перо.

Кай кивнул, пододвинув стопку документов. Позволил ей погрузиться в изучение на несколько минут. Затем, без предупреждения, его рука потянулась не к следующему официальному отчёту, а к небольшому, потёртому кожаному переплёту, лежавшему в стороне. Он взял его, на мгновение задержав взгляд на обложке, и молча положил перед ней, поверх синих линий карт.

– Иногда официальные отчёты слишком сухи, – произнёс он, и в его ровном голосе появился новый, приглушённый оттенок. – Они умалчивают о главном. О том, как решения принимаются не в тронных залах, а здесь. – Он слегка постучал пальцем по виску. – Или здесь. – Пауза. Он положил ладонь на грудь, туда, где сердце.

Он открыл документ на заранее помеченной странице. Это были не казённые записи, а личный дневник. Чей-то уставший, изящный почерк выводил на пожелтевшей бумаге слова, от которых у Эли перехватило дыхание:

«Сегодня снова называли жемчужиной короны. Никто не видит, как песчинка внутри режет плоть с каждым поклоном. Иногда мне кажется, я становлюсь идеальной оболочкой для этой боли. И когда-нибудь от меня останется только перламутр, холодный и безупречный, а песчинку даже я уже не найду».

Эля замерла. Слова били прямо в цель, обнажая ту самую трещину в её собственном перламутре. Она медленно подняла глаза на Кая.

– Королева Маргарита, – тихо сказал он. – Приехала сюда из-за моря в шестнадцать лет. Вышла замуж за короля Элиана Второго. Правила тридцать лет. В исторических сводках – мудрая правительница, покровительница искусств. – Он провёл пальцем по строчкам. – А здесь – просто женщина, которая тосковала по дому и училась носить свою корону, как ошейник.

– Зачем вы показываете мне это? – голос Эли звучал глухо, без привычной стальной нотки.

Кай откинулся на спинку стула.

– Потому что история – это не только войны и договоры. Это ещё и тихие голоса, которые никто не слышал. Иногда они важнее всех хроник. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Она так и не смогла решить, где была настоящей – в тех полях своего детства или на этом троне. Возможно, ответа и нет. Но её сомнения… они делают её живой. А не просто портретом в галерее.

Эля снова посмотрела на страницы. Её пальцы потянулись к бумаге, но не коснулись её.

– А вы… верите, что можно не раствориться в роли, которую должна играть?

Вопрос повис в воздухе, более откровенный, чем всё, что они говорили до этого о плотинах и границах.

Кай долго молчал, его взгляд блуждал по полкам.

– Я верю, – наконец сказал он очень тихо, – что можно попытаться оставить хоть что-то настоящее. Хоть одну песчинку, которую не превратишь в перламутр. Даже если она будет резать изнутри каждый день.

Он закрыл переплёт и отодвинул его. Разговор закончился, но тишина, что воцарилась после, была уже иного качества – не натянутой, а задумчивой, почти тёплой.

Эля первой нарушила её, вернувшись к сухим фактам, будто искала опору в привычном.

– Допустим, меня интересуют несущие конструкции восточного берега Аксиоса. Период правления короля Элиана Третьего. Говорят, тогда возвели первую серьёзную плотину.

– «Говорят» – верное слово, – он пододвинул к ней другую книгу, раскрытую на схеме, его голос вновь стал профессиональным, но без прежней отстранённости. – Официальный отчёт гласит о мелиоративных работах. Но вот частные письма главного инженера… упоминают «укрепление оборонительного потенциала» и «коррекцию границы посредством гидрологии». Случайная оговорка?

Эля внимательно изучила страницу. Не документ, а намёк. Но уже не ловушка – проверка.

– Возможно, инженер мыслил категориями безопасности. Вода, вышедшая из берегов, – угроза для всех.

– Разумная точка зрения, – кивнул Кай, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. – Именно так это и преподносилось. Впрочем, истинные мотивы редко совпадают с декларируемым. И в истории, и в дипломатии.

Они погрузились в чтение. Беззвучие нарушал лишь шелест страниц и скрип её пера. Формальность растаяла, уступив место сосредоточенной работе двух блестящих умов. Он предлагал документы, она мгновенно схватывала суть. Фехтование продолжалось, но клинки касались теперь не личностей, а фактов. Профессиональное уважение повисло между ними тонкой, прочной нитью.

Именно в этой сосредоточенной тишине, когда Кай потянулся к высокой полке за следующим томом, луч света из окна упал ему на лицо, высветив на смуглой щеке белую нить шрама – идеально ровную, словно чертёж.

Её палец сам дёрнулся в его сторону.

– Что это? – вырвалось у неё шёпотом. Её голос сбросил все покровы, звучал теперь просто голосом человека, а не герцогини.

Кай выпрямился, поставив книгу между ними. Его бархатный голос был ровен:

– Наказание архива. Спор со стеллажом, который я проиграл.

Он лгал. Гладко и легко. Тогда она медленно повернула своё запястье к свету, обнажив внутреннюю сторону руки. На нежной, полупрозрачной коже горела крошечная звёздочка – слишком правильная, чтобы быть случайной.

– У меня тоже есть, – сказала она. Только факт.

Тишина зазвенела. Кай замер, его взгляд стал иным – не наблюдательным, а изучающим. Он видел теперь не объект, а историю.

– Каждый шрам рассказывает историю, – произнёс он тихо. – Иногда лучше не знать, какую именно.

Это было не отторжение. Это было признание. Ритуал.

Эля опустила руку, развернув запястье шрамом вниз.

– Тогда договоримся, – её голос вновь обрёл лёгкую сталь, но теперь это был договор, – что мы не будем задавать вопросов. И не будем искать ответов.

Кай кивнул. Один раз. Коротко. Солдатское перемирие было заключено.

Они проработали так весь день. Даже обеденный перерыв в смежной комнате – тихий, неловкий, с минимальным обменом формальностями – не разорвал новой, хрупкой ткани взаимопонимания. Вернувшись к столу, они без слов погружались обратно в работу, будто и не прерывались.

Когда длинные вечерние тени легли на пол, Кай закрыл последний том.

– На сегодня достаточно.

Эля отложила перо, разминая затекшие пальцы. Она взглянула на стопку исписанных листов – это была честная работа. Странное, непривычное чувство.

– Да, – просто сказала она.

Он встал, чтобы убрать книги. Проходя мимо, его взгляд на мгновение коснулся её руки, лежавшей на столе. Не запястье со шрамом – просто руки. Краткое, почти невольное признание: ты здесь. И я это знаю.

Эля поднялась. Она не потянулась к серебряному гребню, не проверила укладку. Она лишь поправила складки платья – жест усталости, а не контроля.

– До завтра, лорд-архивариус, – сказала она у двери. Это не была светская пустышка. Это было подтверждением договора.

– До завтра, ваша светлость.

Дверь закрылась. Кай остался в опустевшем архиве. Он не сел писать отчёт. Он стоял, глядя на стол, где лежал её листок с заметками. Его рука потянулась к карману, к медальону… но замерла на полпути. Вместо этого он провёл ладонью по лицу, ощутив под пальцами гладкий рубец. Не как напоминание о боли. Как новую границу. Ту, что только что отодвинули, но не стёрли.

Вокруг пахло теперь не только пылью, но и едва уловимым, холодным ароматом белых цветов, задержавшимся в пространстве после неё. Он глубоко вдохнул, потом потушил свечу.

Глава 5

Ядовитый ужин

Воздух в бальном зале был удушающе тяжёлым, насыщенным запахом жареного мяса, пряностей и винных паров. Каждый глоток приносил не облегчение, а новую волну тепла, оседающего в лёгких. Элеонора сидела неподвижно, её поза – образец совершенного самообладания, тело – идеальная статуя под слоями ткани и кружева.

Взгляд скользнул к верхнему концу стола. Там восседал король, лицо его было бледным и отстранённым. Рядом сидел принц Кисиан – прямой, безупречный, как выточенный из мрамора. Его глаза, холодные и расчётливые, медленно перемещались по залу, останавливаясь на каждом лице дольше, чем требовала вежливость. На ней они задержались особенно.

Каждый вдох напоминал о корсете, туго стягивающем рёбра. Каждое движение головы отзывалось тонкой, настойчивой болью от серебряного гребня у виска. Боль была якорем. Боль была единственной правдой в этом море вежливых улыбок и лживых комплиментов.

Она улыбалась в такт пустым речам о виноградниках, но её внимание методично сканировало зал. Пожилой герцог, мечтающий о молодой жене – безопасен. Его сын, жаждущий наследства – угроза предсказуемая. Она уже отметила основные альянсы, расставила угрозы по степени опасности. Но зал был неполным – делегация Хризеры ещё не прибыла.

Элеонора взяла бокал. Хрусталь леденяще холоден в её пальцах, но вино внутри кажется тёплым, почти живым. Цветом как закат над полями её детства – таким же багровым и неотвратимым.

Она сделала маленький глоток. Вкус сложный, терпкий, с горьким послевкусием. Совсем как этот вечер. Совсем как вся её жизнь в этой золотой клетке, где воздух стал оружием, каждый взгляд – оценкой, а каждое слово – проверкой на разрыв. И игра только начиналась, но главные игроки уже заняли свои места: король на троне, принц рядом, а она – в самом центре, ожидая, когда откроются двери и войдут те, кто изменит всё одним лишь своим появлением.

Хризерская делегация вошла последней, и её лидер шёл впереди – человек в сером камзоле без украшений, сдержанный, почти невидимый на фоне пёстрой толпы. Элеонора отметила его автоматически: «глава хризерцев» – и отложила. Пока он не заговорил.

Лидер хризерской делегации начал говорить первым в ответ на приветствие короля. Не громко, но властно. Несколько фраз. Сухие, точные формулировки. Но тембр. Низкий. Грудной, вибрирующий. С той самой хрипотцой на выдохе – влажной, с присвистом, точь-в-точь как тогда в тот самый страшный момент её детства.

Тот самый способ артикуляции, когда звук рождается глубоко в груди и выходит тяжёлым, тёплым. Как тогда.

Бокал в её руке дрогнул. Она поставила его слишком быстро – звонкий стук о поверхность стола. Несколько взглядов повернулось к ней. Она улыбнулась «неловкой гостьи» и опустила глаза. Её руки лежали на столе. Бледные. Чужие. Руки девятилетней девочки в спальне их поместья. На них падал тот же свет свечей, так же дрожали тени. – Нет. Не сейчас.

Но голос хризерца продолжал. Слова теряли смысл, превращаясь в чистый звук. В ту частоту, что наполняла дом по вечерам, проникала сквозь стены, подушки, заставляя маленькое сердце биться в горле. Воздух стал густым, как сироп. Она сделала вдох – грудная клетка не расширилась. Ещё – короткий, судорожный. Горло сжалось тугим узлом. Спазм знакомый, старый – будто снова давит тот комок окровавленной ткани, что не давал крикнуть. – Мама, – пронеслось не мыслью, а ощущением, криком без звука. Детской потребностью в защите, которой никогда не было.

Она посмотрела на платье. Бархат, вышивка. Но под тканью чувствовала худенькое, беспомощное тело в ночной рубашке с кружевными манжетами, которые вечно цеплялись. Влага выступила вдоль позвоночника. Липкая, обжигающая холодом, как тогда ночью, когда она лежала в постели, вжавшись в стену, и слушала шаги в коридоре.

Она попыталась найти взгляд Кисиана. Точку опоры в этой реальности. Пальцы под столом нащупали запястье – там, где обычно стучал пульс под тонким слоем духов. Сегодня от якоря не осталось ничего. Аромат белых цветов растворился в общем чане, преданный в самый нужный момент. Но зрение сузилось в тёмный, пульсирующий туннель. По краям – размытые, плывущие лица. В центре – только её руки и белая, бесконечная скатерть. И запах. Внезапно, явственно, заполняя всё. Не духов и мяса. Лакированного паркета. Лекарств. Сладковатого коньяка. – Я здесь. В Аурелии. За королевским столом. – Но другая часть шептала: – Ты в своей комнате. Тебе девять лет. Сейчас дверь откроется.

Она сжала руки под столом до хруста в суставах. Ногти впились в ладони, прочерчивая влажные борозды. Боль была острой, реальной, последним якорем. Но он тонул в нарастающей панике. Слух обострился до невыносимой остроты. Она слышала не слова – дыхание этого человека. Ровное, шумное, влажное. Точь-в-точь как тогда. Этот звук заполнил всё пространство в её голове. Забил собой музыку, смех, звон посуды, оставив только этот ритм – вдох, выдох, вдох.

И началось страшное. Время порвалось, слои смешались. Одним глазом – бальный зал. Другим – тёмный коридор, ведущий в спальню. Одним ухом – речь о торговых путях. Другим – скрип половицы за дверью. Она не могла различить, где настоящее. Оба мира накладывались, пропитывали друг друга, были одинаково плотными, осязаемыми, одинаково враждебными. Она была разорвана пополам, и обе половины беспомощно метались.

Слёзы выступили горячими, обжигающими веки. Не от эмоций. От паники организма, который задыхался, терял опору, не понимал, где находится. Она моргнула, и одна капля скатилась по щеке, оставив на коже холодный, солёный след стыда и ужаса. Бокал перед ней. Вино в нём колыхалось тяжёлыми, алыми волнами. Не от дрожи. От бешеной пульсации в её собственных пальцах, в висках, в горле. Такой же частой и неровной, как дикое биение сердца, вырвавшегося из клетки грудной клетки. – Мне нужно выйти. Сейчас. Немедленно.

Тело не слушалось. Было парализовано тем же древним, животным страхом, что и тогда. Страхом, который отнимает ноги, голос, волю.

Голос хризерского лидера смолк. Пауза. Кто-то что-то сказал. Смех. Но для Эли ничего не изменилось. Звук жил в ней. Вибрировал в костях. Заливал лёгкие. Она сидела неподвижно, улыбка застыла маской, а внутри всё кричало: – Я не могу. Кто-нибудь. Помогите.

Снаружи – лишь идеальная тишина женщины, которая слегка побледнела за ужином.

Голос хризерского лидера разлился тяжёлой волной, заполняя паузу. Элеонора сидела неподвижно, но каждое её волокно кричало. Пальцы на бокале побелели, хрусталь зазвенел тонко, болезненно – сначала тихо, потом громче, настойчивее, как предсмертный стон стекла.

Все взгляды прилипли к ней. Герцог слева замолчал с полуоткрытым ртом. Его сын замер с вилкой на полпути к губам. Даже король медленно повернул голову, его усталые глаза зафиксировались на дрожащем бокале, на её лице, с которого сбежала последняя краска.

В зале воцарилась мёртвая, гулкая тишина. Звук звенящего хрусталя стал единственным, что существовало – навязчивым, публичным, безжалостным. Это был звук срыва. Звук контроля, рассыпающегося на глазах у двора. Элеонора видела себя со стороны: бледная кукла в роскошном платье, чьи руки предали её, выставив слабость на всеобщее обозрение. Она пыталась оторвать пальцы от бокала, но они не слушались, сжимаясь ещё сильнее, будто пытаясь раздавить стекло и вместе с ним – этот момент, этот позор.

А голос продолжал звучать где-то на фоне, низкий и непроницаемый, как будто ничего не происходит, как будто чей-то мир здесь не рассыпается на осколки под взглядами двора, короля и принца, чей холодный, изучающий взгляд она чувствовала на себе острее всего.

Каю потребовалось три секунды.

Он видел всё: бледность Эли, её замёрзшие пальцы на бокале, взгляд Кисиана – аналитический, оценивающий провал. Видел хризерского лидера – его едва уловимую ухмылку. Видел её глаза – не панику герцогини, а чистый, детский ужас распада. Тот, что стирает все тренировки и оставляет только первичный страх. Если Кисиан это увидит – разберёт её на части. А значит, и его ночная клятва умрёт вместе с ней.

Три секунды.

Первая: регистрация угрозы. Провал означает её крах. И, возможно, его собственную – потому что Кисиан уже заметил сбой в своей системе.

Вторая: поиск решения. Диверсия. Нарушение инструкций. Открытое вмешательство. Риск разоблачения.

Третья: выбор.

Он откашлялся – мягкий, учтивый звук, перебивший низкий гул голоса хризерца.

– Прошу прощения за вмешательство, ваше величество, – его собственный голос прозвучал ровно, бархатисто, с лёгкой ноткой академической занудности. – Но упомянутый господином советником маршрут… он напомнил мне один любопытный исторический казус.

Все взгляды повернулись к нему. Кисиан приподнял бровь. Хризерский лидер замолчал, его глаза сузились.

Каю не нужна была пауза. Он уже видел текст перед собой, как страницу отчёта.

– В хрониках короля Элиана Третьего есть запись о подобном предложении хризерских купцов. Они также ссылались на логистическую целесообразность. – Он сделал небольшую театральную паузу. – Король согласился. А через год на этом маршруте произошло крупнейшее нападение контрабандистов на казённый обоз. Выяснилось, что купцы были… скажем так, не совсем купцами.

Тишина в зале стала густой.

– История, конечно, повторяется редко, – продолжил Кай, обращаясь уже к хризерцу с вежливой, холодной улыбкой архивариуса. – Но иногда её уроки стоит помнить. Особенно за ужином.

Он закончил. Не извинился. Не просил позволения. Просто констатировал факт, как будто обсуждал погоду.

Эля медленно разжала пальцы на бокале. Воздух снова пошёл в лёгкие. Она не смотрела на него. Но её плечи чуть опустились – микроскопическое, но важное движение. Расслабление.

Кисиан наблюдал. Его взгляд скользнул с Эли на Кая, потом на хризерского лидера. Уголки его губ дрогнули – не в улыбку. В признание. Ход был сделан. Игрок вышел из тени.

Хризерский лидер кивнул, лицо непроницаемое.

– Поучительная история, архивариус. Благодарю за напоминание.

Но его глаза говорили иное. Они фиксировали. Оценивали. Отмечали.

Кай склонил голову, возвращаясь в роль невидимого служащего. Его сердце билось ровно. Руки не дрожали.

Он только что спас её. И подписал себе приговор. Теперь они оба были в поле зрения самых опасных людей в зале. Игра усложнилась. Но он не жалел.

Иногда, чтобы остаться инструментом, нужно на мгновение стать человеком.

Тишина повисла густой пеленой. Все взгляды застыли на Кае, затем метнулись к хризерскому лидеру, к Кисиану, к бледной Эле. Она медленно разжала пальцы на бокале. Воздух снова пошёл в лёгкие – острый, спасительный, отравленный новым пониманием.

Первым нарушил молчание Кисиан. Он наклонил голову, и в его обычно пустых глазах вспыхнуло что-то живое – не одобрение, не гнев. Интерес. Хирургический интерес к только что проявившемуся симптому.

– История – лучший учитель, – произнёс он ровно, и слова эти упали на стол, как взведённые курки. – Особенно когда её уроки вспоминают вовремя.

Эля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это не было благодарностью. Это было признанием: её слабость только что превратилась в переменную. А переменные либо используют, либо устраняют.

Хризерский лидер повернулся к Каю. Его лицо оставалось маской, но в уголках губ застыла микроскопическая судорога – не улыбка. Оценка.

– Ваша память… или воображение? Иногда их трудно отличить, – его голос был тихим, почти ласковым, но каждый слог резал воздух чисто, как скальпель.

Это был не вопрос. Это был диагноз. Я вижу тебя. Я вижу твою игру. Я запомнил тебя, инструмент, решивший стать человеком.

Кай склонил голову, лицо непроницаемое.

– Только факты, господин советник. Архивы не лгут.

Но все в зале знали: архивы лгут чаще всего. Особенно в устах тех, кто умеет выбирать, какие страницы открыть, а какие – навсегда оставить закрытыми.

Разговор потекла дальше, но напряжение не спало. Оно лишь изменило качество – из острого страха превратилось в тлеющую угрозу. Кай вернулся в свою роль невидимого служащего, но теперь каждый взгляд на него был взвешенным, оценивающим. Эля сидела прямо, лицо – идеальная маска, но напряжение в её плечах выдавало контроль, граничащий с болью.

Силы перераспределились. Игроки увидели друг друга. Кисиан получил доказательство, что его инструмент обладает волей. Хризерский лидер – что инструмент начал выходить из-под контроля. Кай – что цена спасения будет высока. А Эля – что в этом зале нет безопасных мест. Только разные степени опасности.

И когда ужин, наконец, закончился, все четверо унесли с собой одно и то же знание: за столом только что был разыгран первый акт пьесы, где каждый получил свою роль, но ещё не знал финальных реплик.

Она стояла у тёмного окна, пальцы впились в холодный подоконник. Зачем он это сделал? Не из милосердия – в этом дворце милосердие было слабостью. Не по приказу Кисиана – принц наблюдал слишком внимательно. Тогда зачем? Она коснулась шрама на запястье. Крошечная звёздочка. Метка боли, которую он видел в архиве. Возможно, он просто узнал её. Как она узнала в его шраме на скуле не случайность, а память. Или почувствовал то, что знала только она: как пахнет страх девятилетней девочки, у которой отняли даже право на свой собственный крик. Если враг может стать щитом… то, кто я? Вопрос остался без ответа. Но паника отступила, оставив после себя странную, тревожную ясность.