Ледяная маска

Она попыталась найти взгляд Кисиана. Точку опоры в этой реальности. Пальцы под столом нащупали запястье – там, где обычно стучал пульс под тонким слоем духов. Сегодня от якоря не осталось ничего. Аромат белых цветов растворился в общем чане, преданный в самый нужный момент. Но зрение сузилось в тёмный, пульсирующий туннель. По краям – размытые, плывущие лица. В центре – только её руки и белая, бесконечная скатерть. И запах. Внезапно, явственно, заполняя всё. Не духов и мяса. Лакированного паркета. Лекарств. Сладковатого коньяка. – Я здесь. В Аурелии. За королевским столом. – Но другая часть шептала: – Ты в своей комнате. Тебе девять лет. Сейчас дверь откроется.

Она сжала руки под столом до хруста в суставах. Ногти впились в ладони, прочерчивая влажные борозды. Боль была острой, реальной, последним якорем. Но он тонул в нарастающей панике. Слух обострился до невыносимой остроты. Она слышала не слова – дыхание этого человека. Ровное, шумное, влажное. Точь-в-точь как тогда. Этот звук заполнил всё пространство в её голове. Забил собой музыку, смех, звон посуды, оставив только этот ритм – вдох, выдох, вдох.

И началось страшное. Время порвалось, слои смешались. Одним глазом – бальный зал. Другим – тёмный коридор, ведущий в спальню. Одним ухом – речь о торговых путях. Другим – скрип половицы за дверью. Она не могла различить, где настоящее. Оба мира накладывались, пропитывали друг друга, были одинаково плотными, осязаемыми, одинаково враждебными. Она была разорвана пополам, и обе половины беспомощно метались.

Слёзы выступили горячими, обжигающими веки. Не от эмоций. От паники организма, который задыхался, терял опору, не понимал, где находится. Она моргнула, и одна капля скатилась по щеке, оставив на коже холодный, солёный след стыда и ужаса. Бокал перед ней. Вино в нём колыхалось тяжёлыми, алыми волнами. Не от дрожи. От бешеной пульсации в её собственных пальцах, в висках, в горле. Такой же частой и неровной, как дикое биение сердца, вырвавшегося из клетки грудной клетки. – Мне нужно выйти. Сейчас. Немедленно.

Тело не слушалось. Было парализовано тем же древним, животным страхом, что и тогда. Страхом, который отнимает ноги, голос, волю.

Голос хризерского лидера смолк. Пауза. Кто-то что-то сказал. Смех. Но для Эли ничего не изменилось. Звук жил в ней. Вибрировал в костях. Заливал лёгкие. Она сидела неподвижно, улыбка застыла маской, а внутри всё кричало: – Я не могу. Кто-нибудь. Помогите.

Снаружи – лишь идеальная тишина женщины, которая слегка побледнела за ужином.

Голос хризерского лидера разлился тяжёлой волной, заполняя паузу. Элеонора сидела неподвижно, но каждое её волокно кричало. Пальцы на бокале побелели, хрусталь зазвенел тонко, болезненно – сначала тихо, потом громче, настойчивее, как предсмертный стон стекла.

Все взгляды прилипли к ней. Герцог слева замолчал с полуоткрытым ртом. Его сын замер с вилкой на полпути к губам. Даже король медленно повернул голову, его усталые глаза зафиксировались на дрожащем бокале, на её лице, с которого сбежала последняя краска.

В зале воцарилась мёртвая, гулкая тишина. Звук звенящего хрусталя стал единственным, что существовало – навязчивым, публичным, безжалостным. Это был звук срыва. Звук контроля, рассыпающегося на глазах у двора. Элеонора видела себя со стороны: бледная кукла в роскошном платье, чьи руки предали её, выставив слабость на всеобщее обозрение. Она пыталась оторвать пальцы от бокала, но они не слушались, сжимаясь ещё сильнее, будто пытаясь раздавить стекло и вместе с ним – этот момент, этот позор.

А голос продолжал звучать где-то на фоне, низкий и непроницаемый, как будто ничего не происходит, как будто чей-то мир здесь не рассыпается на осколки под взглядами двора, короля и принца, чей холодный, изучающий взгляд она чувствовала на себе острее всего.

Каю потребовалось три секунды.

Он видел всё: бледность Эли, её замёрзшие пальцы на бокале, взгляд Кисиана – аналитический, оценивающий провал. Видел хризерского лидера – его едва уловимую ухмылку. Видел её глаза – не панику герцогини, а чистый, детский ужас распада. Тот, что стирает все тренировки и оставляет только первичный страх. Если Кисиан это увидит – разберёт её на части. А значит, и его ночная клятва умрёт вместе с ней.

Три секунды.

Первая: регистрация угрозы. Провал означает её крах. И, возможно, его собственную – потому что Кисиан уже заметил сбой в своей системе.

Вторая: поиск решения. Диверсия. Нарушение инструкций. Открытое вмешательство. Риск разоблачения.

Третья: выбор.

Он откашлялся – мягкий, учтивый звук, перебивший низкий гул голоса хризерца.

– Прошу прощения за вмешательство, ваше величество, – его собственный голос прозвучал ровно, бархатисто, с лёгкой ноткой академической занудности. – Но упомянутый господином советником маршрут… он напомнил мне один любопытный исторический казус.

Все взгляды повернулись к нему. Кисиан приподнял бровь. Хризерский лидер замолчал, его глаза сузились.

Каю не нужна была пауза. Он уже видел текст перед собой, как страницу отчёта.

– В хрониках короля Элиана Третьего есть запись о подобном предложении хризерских купцов. Они также ссылались на логистическую целесообразность. – Он сделал небольшую театральную паузу. – Король согласился. А через год на этом маршруте произошло крупнейшее нападение контрабандистов на казённый обоз. Выяснилось, что купцы были… скажем так, не совсем купцами.

Тишина в зале стала густой.

– История, конечно, повторяется редко, – продолжил Кай, обращаясь уже к хризерцу с вежливой, холодной улыбкой архивариуса. – Но иногда её уроки стоит помнить. Особенно за ужином.

Он закончил. Не извинился. Не просил позволения. Просто констатировал факт, как будто обсуждал погоду.

Эля медленно разжала пальцы на бокале. Воздух снова пошёл в лёгкие. Она не смотрела на него. Но её плечи чуть опустились – микроскопическое, но важное движение. Расслабление.

Кисиан наблюдал. Его взгляд скользнул с Эли на Кая, потом на хризерского лидера. Уголки его губ дрогнули – не в улыбку. В признание. Ход был сделан. Игрок вышел из тени.

Хризерский лидер кивнул, лицо непроницаемое.

– Поучительная история, архивариус. Благодарю за напоминание.

Но его глаза говорили иное. Они фиксировали. Оценивали. Отмечали.

Кай склонил голову, возвращаясь в роль невидимого служащего. Его сердце билось ровно. Руки не дрожали.

Он только что спас её. И подписал себе приговор. Теперь они оба были в поле зрения самых опасных людей в зале. Игра усложнилась. Но он не жалел.

Иногда, чтобы остаться инструментом, нужно на мгновение стать человеком.

Тишина повисла густой пеленой. Все взгляды застыли на Кае, затем метнулись к хризерскому лидеру, к Кисиану, к бледной Эле. Она медленно разжала пальцы на бокале. Воздух снова пошёл в лёгкие – острый, спасительный, отравленный новым пониманием.

Первым нарушил молчание Кисиан. Он наклонил голову, и в его обычно пустых глазах вспыхнуло что-то живое – не одобрение, не гнев. Интерес. Хирургический интерес к только что проявившемуся симптому.

– История – лучший учитель, – произнёс он ровно, и слова эти упали на стол, как взведённые курки. – Особенно когда её уроки вспоминают вовремя.

Эля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это не было благодарностью. Это было признанием: её слабость только что превратилась в переменную. А переменные либо используют, либо устраняют.

Хризерский лидер повернулся к Каю. Его лицо оставалось маской, но в уголках губ застыла микроскопическая судорога – не улыбка. Оценка.

– Ваша память… или воображение? Иногда их трудно отличить, – его голос был тихим, почти ласковым, но каждый слог резал воздух чисто, как скальпель.

Это был не вопрос. Это был диагноз. Я вижу тебя. Я вижу твою игру. Я запомнил тебя, инструмент, решивший стать человеком.

Кай склонил голову, лицо непроницаемое.

– Только факты, господин советник. Архивы не лгут.

Но все в зале знали: архивы лгут чаще всего. Особенно в устах тех, кто умеет выбирать, какие страницы открыть, а какие – навсегда оставить закрытыми.

Разговор потекла дальше, но напряжение не спало. Оно лишь изменило качество – из острого страха превратилось в тлеющую угрозу. Кай вернулся в свою роль невидимого служащего, но теперь каждый взгляд на него был взвешенным, оценивающим. Эля сидела прямо, лицо – идеальная маска, но напряжение в её плечах выдавало контроль, граничащий с болью.

Силы перераспределились. Игроки увидели друг друга. Кисиан получил доказательство, что его инструмент обладает волей. Хризерский лидер – что инструмент начал выходить из-под контроля. Кай – что цена спасения будет высока. А Эля – что в этом зале нет безопасных мест. Только разные степени опасности.

И когда ужин, наконец, закончился, все четверо унесли с собой одно и то же знание: за столом только что был разыгран первый акт пьесы, где каждый получил свою роль, но ещё не знал финальных реплик.

Элеонора стояла у тёмного окна, пальцы впились в холодный подоконник. Зачем он это сделал? Не из милосердия – в этом дворце милосердие было слабостью. Не по приказу Кисиана – принц наблюдал слишком внимательно. Тогда зачем? Она коснулась шрама на запястье. Крошечная звёздочка. Метка боли, которую он видел в архиве. Возможно, он просто узнал её. Как она узнала в его шраме на скуле не случайность, а память. Или почувствовал то, что знала только она: как пахнет страх девятилетней девочки, у которой отняли даже право на свой собственный крик. Если враг может стать щитом… то, кто я? Вопрос остался без ответа. Но паника отступила, оставив после себя странную, тревожную ясность.

Кайрэн сидел в темноте, не зажигая свечей. Часы на столе тикали, отмеряя секунды до расплаты. Армин видел. Армин запомнил. Кай закрыл глаза, но перед ними стояло её лицо в момент, когда воздух снова пошёл в её лёгкие. Не благодарность. Не понимание. Просто прекращение падения.

«Будь человеком», – прошептало что-то внутри него, давно забытое, почти мёртвое. Он не знал, кем быть. Инструмент не должен чувствовать. Инструмент не должен спасать. Инструмент выполняет приказ. А он нарушил все приказы. Ради чего? Он поднял руку, провёл пальцами по шраму на скуле. Белая нить на тёмной коже. Такой же след, как у неё на запястье. Только её – звёздочка. Его – просто шрам. Может быть, в этом и есть разница. Она носит звёзды. Я ношу раны.

Кисиан стоял перед пустым троном, руки за спиной. Воск от свечей пах тлением. Интересно. Очень интересно. Его архивариус вступил в игру. Не как наблюдатель, а как участник. Защитил хрупкую герцогиню от хризерского советника. Смело. Глупо. Нет, не глупо. Именно непредсказуемость делала этот ход ценным. Кайрэн действовал не по инструкции. Он действовал по собственной воле. А воля – признак личности. А личности ломать интереснее, чем инструменты. И она… она дрожала. Не от страха дипломата. От чего-то более глубокого, личного. Кай это увидел. И он тоже. Кисиан прикоснулся к холодной резьбе трона. Возможно, она и правда лишь невинная пешка в умбрийских играх. Возможно – нечто большее. Но сейчас это не имело значения. Имело значение то, что её слабость заставила выйти из тени его самого ценного наблюдателя.

– Начинается, – прошептал он в тишину. – И никто из вас ещё не понимает, в какую игру играет.

Он стоял один в опустевшем зале для приёмов. В пальцах вертел пустой бокал. Инструмент вышел из-под контроля. Интересно. Не эмоция. Не гнев. Научный интерес. Кайрэн действовал вопреки инструкциям, рискуя раскрытием. Ради чего? Ради спасения умбрийской аристократки? Ошибка под названием «человечность». Армин поставил бокал на мраморный стол. Звук стекла о камень был чистым, ледяным. Надо будет проверить. Возможно, инструмент требует перепрограммирования. Или… замены. Он улыбнулся в темноте. Игра только начиналась. И теперь в ней появилась новая, непредсказуемая переменная. И самая опасная – та, что ещё не знает правил.

Забытый серебряный нож лежал на столе между двумя пустыми стульями. Один – где сидела Элеонора. Другой оставался пустым. Лезвие тускло отражало пламя свечей, разделяя пространство на «до» и «после». Никто не потянулся, чтобы убрать его. Слишком поздно.

Глава 6 Гнёт приказов

Воздух в будуаре был утренний, прохладный и неподвижный, будто застыл в ожидании. Прямые солнечные лучи, настойчивые, как долг, разрезали полумрак, упираясь в серебряный поднос с разложенной почтой. Среди визитных карточек и приглашений на званые завтраки лежало письмо в кремовом конверте, адресованное изящным, чуть дрожащим почерком: «Её Светлости, Герцогине Элеоноре Лансель, от Амалии фон Эльтрих».

Эля улыбнулась – тёплой, чуть ностальгической улыбкой, какой и полагалось встречать вести от дальней, но любимой родственницы. Она вскрыла конверт ножом для бумаги. Пахнуло лавандой и старинной бумагой.

«Дорогая моя Элеонора, – гласили строки, – твоё письмо от пятого числа пришло в самый раз, когда я, с моей двенадцатой мигренью в этом сезоне, размышляла о тех новых саженцах в оранжерее. Погода у нас стоит переменчивая, хлынул такой ливень, что затопил все пятнадцать грядок с ранней зеленью. Вспомнила, как в твои девять лет мы гуляли в саду и ты, споткнувшись о корень розы, разбила коленку. Помнишь, как мы много раз промывали ранку? Та самая роза цветёт до сих пор, хотя садовник и настаивает, что ей нужна пересадка…»

Письмо было длинным, полным бездельных деталей и заботливых наставлений. Совершенно обыкновенное письмо от пожилой тётушки. Эля скользила по нему взглядом с лёгкой улыбкой, временами тихо вздыхая. Но глаза её, ясные и голубые, двигались не слева направо, а выхватывали из текста отдельные, будто случайные цифры, рассыпанные в ткань повествования: четыре, восемь, пятнадцать, шестнадцать, двадцать три, сорок два…

Сердце, столь же спокойное с виду, начало отсчитывать глухие, тяжёлые удары. Разум, отточенный годами, уже выстроил цифры в стройные тройки, нашёл в памяти нужную страницу, строку, слово. Текст-призрак проступил под светской шелухой, холодный и неумолимый:

Шлюз третий. Саботаж. Срок – до двадцатого.

«…Не забывай десять раз в день думать о здоровье, моя дорогая. Твоя тётя Амалия. P.S. Мой сосед, господин Альберик, на днях подарил мне четвёртого по счёту котёнка…»

Она дочитала, сложила письмо и поднесла к лицу, словно вдыхая милый запах лаванды. Но поднесла его к самой свече, и жар пламени проявил на чистом поле внизу листа два бледных, почти невидимых символа.

Цифры давали смысл. Эти два знака – безоговорочную силу приказа.

Горничная вошла, чтобы забрать поднос. Эля, улыбаясь, протянула ей письмо.

«Сожгите, пожалуйста. Всё это милые воспоминания, но они ранят моё сердце. Лучше уж не хранить».

Когда дверь закрылась, она подошла к окну. Пальцы впились в подоконник так, что костяшки побелели. В синеве её глаз, такой ясной и открытой, теперь стояла непроглядная пустота. Там, где мгновение назад был приказ, зияла чёрная прорубь во льду. И шагнуть в неё предстояло сейчас, немедля, в этом самом неподвижном утреннем воздухе.

В подвальном архиве царила та особенная тишина, которую создают лишь многовековая пыль на стеллажах и тяжесть документов в кожаных папках. Кай отодвинул очередной том – отчёт по гидрологическим замерам за 12-й год правления короля Адальрика. Работа шла механически: проверка инвентарных номеров, сверка подписей, лёгкое покачивание головой в такт внутреннему, почти бесшумному ритму. Перфекционизм был его единственной твёрдой почвой в этом море чужих секретов.

Пальцы, окоченевшие в сыром полумраке, остановились на отчёте по ремонту северного шлюза №3. Бумага пожелтела равномерно, печать лорд-протектора Восточных земель лежала чётко. Но что-то щёлкнуло в сознании – едва уловимая дисгармония, царапнувшая натренированное восприятие. Он придвинул лампу ближе, и потревоженная пыль завертелась в луче света, обретая внезапную, мимолётную жизнь.

Чернила.

Пурпурный оттенок печати был на полтона ярче, чем на соседних документах того же периода. Незначительно. Почти незаметно. Дыхание в его груди застыло на полпути между вдохом и выдохом. Он взял лупу. Под увеличительным стеклом, прохладным на ощупь, проявилась лёгкая «растрёпанность» краёв оттиска – верный признак современной резиновой печати, а не старинного металлического штампа. Сердце сделало один тяжёлый, глухой удар, и задержанный воздух с шумом вырвался из лёгких, снова взметнув пылинки.

Он отложил документ в сторону. Началась лихорадочная, но абсолютно бесшумная проверка, движения пальцев точные и быстрые. Отчёт по укреплению дамбы в восточном секторе – та же аномалия в подписи главного инженера. Слишком ровный, искусственный росчерк в букве «Р», будто старательно скопированный. Акты приёмки турбин – даты в них стояли в немом, вопиющем противоречии с журналом дежурств сменных мастеров.

Деревянная поверхность стола молча разделилась на две стопки: левая – подлинные, правая – подделки. Правда и ложь. Он сидел между ними, и пространство вокруг стало казаться разреженным, бесчувственным, лишённым чего-то жизненно важного. Холод от каменных стен медленно поднимался от кончиков пальцев к локтям, сковывая суставы.

Это был не бюрократический беспорядок. Это была система. Кто-то годами, терпеливо и методично, вносил в архив эти изящные, почти безупречные правки, создавая параллельную, вымышленную историю всего гидротехнического комплекса. Историю, в которой микротрещины вовремя заделывались, износ металла не выходил за норму, а инженеры подписывались твёрдым, уверенным почерком. Кай отчётливо понимал: такой уровень фальсификации мог иметь лишь одну цель – скрыть реальное, критическое состояние объекта, чьё разрушение неминуемо привело бы к катастрофе.

Его собственное задание от Армина всплыло в памяти, обретая новую, чудовищную конкретность. «Обеспечить доступ к схеме аварийных клапанов». Раньше он представлял диверсию как нечто моментальное – взрыв, пожар, коллапс. Но это… Это была диверсия другого порядка. Растянутая во времени. Диверсия против самого доверия, против фактов. Она готовила гибель не как военную операцию, а как техногенную аварию, где виноватыми окажутся «халатность» и «роковое стечение обстоятельств». Кто-то готовил почву для будущей катастрофы, а его, Кая, делал соучастником в гибели невинных.

Внезапно в груди спёрло. Он откинулся на жёсткую спинку стула, закрыв глаза, сделав глубокий, шумный вдох, будто пытаясь прочистить лёгкие от невидимого яда. Перед веками проплыли не схемы или цифры, а живые, чужие лица: седовласый, уставший инженер; молодая девушка-чертёжница с чашкой кофе; веснушчатый мальчишка-посыльный у главных ворот… Все они полагались на эти самые бумаги. Все они жили внутри лжи, которую он теперь должен был не просто хранить, но и охранять.

«Правда где-то здесь, – прошептало что-то на дне сознания, звуча хрустальной каплей, – под всеми этими слоями лжи». И ты теперь её немой хранитель. Или молчаливый соучастник.

Он открыл глаза. Пустота под рёбрами сменилась тихой, спокойной и оттого ещё более страшной яростью. Не к Армину. Не к хризерским стратегам. К самому себе. Потому что он увидел весь механизм целиком – огромный, бездушный, отлаженный, ведущий к потопу. И понял, что сам является в нём лишь одной маленькой, идеально подогнанной шестерёнкой. И осознал, что смазкой для бесшумного хода этого механизма служит его собственное, добровольное молчание.

Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, пылился над полками книг. Библиотека была тихой, как гробница. Кай разложил перед Элеонорой схемы шлюзовых систем среднего течения Аксиоса – официальный запрос герцогини о водном транспорте Аурелии.

Он чувствовал привкус лжи на языке. В этих чертежах теперь таилась для него не история, а будущая катастрофа, подписанная чужими именами. Его пальцы, перебирая бумаги, были холодны и точны.

«Вот основные узлы регулировки, ваша светлость, – его голос, низкий бархатный баритон, звучал ровно, учебно. – Шлюз №3, здесь, наиболее уязвим при сезонном паводке. Его механизмы… требуют постоянного контроля».

Он поднял взгляд. Она сидела, идеально прямая, но бледность её кожи казалась фарфоровой, почти прозрачной. В больших голубых глазах плавал отстранённый, невидящий фокус. Она смотрела на схему, но он видел лишь глухую стену внутренней сосредоточенности, за которой бушевало что-то тяжёлое и чужое.

«Уязвим…» – повторила она тихо, её детский голосок был едва слышен. Изящный пальчик коснулся точки на карте – именно того шлюза, о котором говорил поддельный отчёт. Всё внутри него напряглось одним резким движением. Что это? Просто интерес знатной особы? Или что-то ещё? Он заметил, как напряглись тонкие сухожилия на её запястье, выступая под нежной кожей, и как плечи неестественно замерли, будто она сдерживала дрожь. «А что… что именно может вывести его из строя? Гипотетически?»

Вопрос, такой тихий и прямой, ударил в самое сердце его собственной тревоги. Гипотетически. Именно то, о чём он только что думал. Он почувствовал себя как сапёр, нашедший вторую мину под первой.

«Любая системная ошибка, – ответил он, заставляя себя говорить о гидравлике, а не о диверсии. – Сбой в управлении клапанами, повреждение механической передачи… или человеческий фактор. Неверно поданная команда». Он не стал выделять интонацию. Просто констатировал факт, глядя на неё с тем же отстранённым, профессиональным интересом. Но внутри всё кричало. Ты спрашиваешь об этом слишком вовремя. Почему?

Она вздрогнула, словно от лёгкого удара током. Взгляд на миг стал ясным, острым, но в нём читалось не страх разоблачения, а скорее… узнавание? Будто его сухая констатация отозвалась для неё чем-то личным, ужасно знакомым. Они говорили о воде и стали, но слышали только шелест собственных страхов, накладывающихся друг на друга.

«Человеческий фактор… – прошептала она, отводя глаза к документу. – Да. Самый ненадёжный элемент любой системы».

В её голосе он уловил не просто согласие, а горечь. Ту самую, что клокотала сейчас и в нём.

Они замолчали. Тишину нарушал только далёкий скрип телеги со двора. Двое шпионов, запертых в храме знаний, каждый со своей невыносимой тайной, продолжали разыгрывать спектакль учёного диалога, не зная сути страха другого, но остро чувствуя его присутствие.

Внешне – архивариус и любознательная герцогиня. Внутренне – два одиноких острова, на которые обрушилась одна и та же буря.

В библиотеке царила тяжёлая, наэлектризованная тишина. Кай стоял у высокого окна, делая вид, что изучает переплёт древнего тома, но его взгляд был пустым и устремлённым в серую пелену за стеклом. Отчёт о поддельных документах жёг его изнутри, как раскалённый уголь.

Эля сидела за тем же дубовым столом. Перед ней лежала развёрнутая карта Аксиоса, но её внимание было рассеянным. Кончики пальцев бесцельно водили по линиям реки, будто ища в них ответ на вопрос, который она не решалась задать вслух.

Именно в эту хрупкую, натянутую тишину врезался отчётливый стук в дверь. Негромкий, но твёрдый. Кай вздрогнул, а Эля резко подняла голову, её пальцы инстинктивно сжались в кулаки, спрятанные в складках платья.

Дверь открылась, и в проёме появился слуга в ливрее с гербом принца. Лицо – без эмоций, поза – идеально выверенная.

– Господин архивариус, – его голос прозвучал гулко под сводами зала. – Его высочество требует вашего присутствия. Немедленно. В малый кабинет.

Фраза упала между ними, как камень в гладкую воду. Приказ. Без причин, без отсрочки. Кай почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он знает. Кто-то донёс. Или это ловушка.

– Сейчас, – ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от внезапной сухости во рту.

Он медленно оторвался от подоконника. Движения были нарочито медленными, будто он пытался выиграть лишнюю секунду. Проходя мимо стола, он невольно бросил взгляд на Элю.

Их глаза встретились.

В её синем, испуганном взгляде не было ни любопытства, ни отстранённости. Было узнавание. Она видела то же самое, что чувствовала сама: холодный ужас перед внезапным вызовом системы, перед неумолимым щелчком капкана. Она поняла. Её собственная расшифровка приказа, её собственное отчаяние отразились в его застывшем, почти паническом выражении.

Этот взгляд длился мгновение, но в нём не осталось места их ролям – шпионки и наблюдателя. В нём была лишь голая, общая тревога двух загнанных существ.

Затем Кай заставил себя кивнуть с безупречной, ледяной формальностью, разорвав контакт. Он повернулся и пошёл к выходу за слугой, не оглядываясь. Звук его удаляющихся шагов и тихий щелчок закрывающейся двери прозвучали для Эли как последний удар молотка. Она осталась одна в огромной, внезапно пустой библиотеке, её пальцы впились в пергамент карты. Он унёс с собой призрачное ощущение, что она не одна в этом кошмаре. Теперь снова была одна.