Ледяная маска

Двадцать шагов превратились в вечность. Но всё конечное кончается. Он стоял перед дверью.

Дуб. Тяжелый. Поцарапанный внизу – верный признак того, что служанки часто задевают его ведрами с водой. Медная ручка отполирована до блеска тысячами прикосновений. Под щелью – тонкая полоска теплого света. Она не спит. Или забыла погасить свечу. Или ждет кого-то.

Кай поднял руку с пакетом. Замер.

В висках застучало сильнее. Он слышал собственное дыхание – хриплое, рваное. Слышал, как шуршит бумага в онемевших пальцах. Слышал, как где-то далеко, в другом крыле, часы пробили полночь. Двенадцать ударов. Двенадцать. Час, когда всё решается.

И тогда пришли воспоминания.

Они не были просьбой. Они не были зовом. Они просто были – нахлынули, как вода в прорванную плотину, о которой он столько читал в инженерных отчетах.

Он увидел её глаза.

Там, в библиотеке, когда он показал ей дневник Маргариты. Она смотрела не на текст, она смотрела сквозь него – на ту женщину, которой была когда-то, до всего этого. В её взгляде не было боли. Была… память. Тихая, спокойная, как в безветренный день. И она доверила ему эту память.

Он увидел её запястье.

Тонкое, белое, с голубыми жилками. И на нем – крошечный шрам, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Звездочка. Она показала ему сама. Не как оружие, не как тайну – как часть себя. Сказала: «Доказательство, что я умею чувствовать боль». Тогда он чуть не коснулся её. Чуть не провел пальцем по этой белой полоске. И не сделал этого только потому, что понял: касаться чужой боли – значит брать на себя ответственность за неё.

Он услышал её голос.

У костра. После охоты. Усталая, смотревшая в огонь, она сказала: «Я боюсь, что тот, кто должен проснуться, уже никогда этого не сделает». Это не было кокетство. Не было проверка. Это было признание существа, которое так долго носило маску, что забыло, есть ли под ней лицо.

Кай смотрел на дверь и видел не дуб и медь. Он видел её спящей (или не спящей) за этой дверью. Видел, как вздымается одеяло от дыхания. Видел золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Видел серебряный гребень на столике – оружие, снятое на ночь.

Он представил, как завтра утром в эту дверь вломятся стражники. Как она поднимется с постели, еще не понимая, спросонья, и будет смотреть на них этими своими глазами, в которых страх мешается с гордостью. Как наденет маску – ту самую, ледяную. Как её поведут по коридору, мимо него, возможно. И она посмотрит на него. И в её взгляде будет вопрос: «Ты?».

Рука, сжимавшая пакет, задрожала. Мелко, противно, неконтролируемо.

– Будь ты проклят, – прошептал он губами.

Кого он проклинал? Армина? Систему? Себя?

Он не знал.

Он знал только одно: он не может.

Это не было решение. Не было осознанный выбор. Это было физическое, мышечное, животное не могу. Рука не поднималась. Пальцы не разжимались, чтобы просунуть пакет под дверь. Тело отказывалось подчиняться.

Кай сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом ещё.

Он пятился от двери, как от пропасти. И с каждым шагом ему становилось не легче, а страшнее. Потому что он понимал: то, что он сейчас делает, – это конец. Конец Кайрэна-агента. Конец человека, который знал, кто он и зачем здесь.

Он развернулся и пошел прочь. Быстро, почти бегом. Тени метались за ним, как свора собак. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Только в своей комнате, захлопнув дверь и привалившись к ней спиной, он позволил себе выдохнуть. Медленно сполз по двери на пол. Посидел так, глядя в пустоту. Потом посмотрел на пакет.

Он всё еще сжимал его. Пальцы свело судорогой.

Разжать их оказалось труднее, чем не подбросить улики. Кай смотрел на свою правую руку – сильную, умелую, руку убийцы и архивариуса, – и с ужасом понимал, что не может ею управлять. Она держала пакет мертвой хваткой, словно боялась, что он выскользнет.

Пришлось разжимать пальцы левой рукой. Отдирать по одному. Пакет упал на пол. Глухой, мягкий звук.

Кай смотрел на него. Прямоугольник плотной бумаги, перевязанный бечевкой. Печать Канцелярии. И под ней – смерть. Которая не состоялась. Потому что он, Кайрэн, обученный агент, человек без прошлого и будущего, просто не смог её принести.

Он засмеялся. Тихо, надрывно, сам над собой.

– Идиот, – сказал он вслух.

Потом встал, подошел к столу, сел. Долго смотрел на пакет. Потом взял нож для бумаги. Аккуратно поддел сургуч. Сломал печать. Разорвал бечевку. Развернул пакет.

Три листа. Ровный, изящный почерк. Не её, конечно, – подделка была мастерской, но он уже знал её руку. У Эли в почерке была жизнь – легкий наклон, почти незаметный нажим на определенных буквах. Здесь была мертвая, учебная красота.

Он прочитал стихи. Плохие. Очень плохие. Любовные признания перемежались с политическими намеками, которые должны были убедить любого следователя в виновности.

Кай положил письма на стол. Сидел, смотрел на них. Потом встал, подошел к стене, нажал на потайную панель. Тайник открылся с легким щелчком. Внутри лежал его второй дневник – тот самый, куда он записывал правду, которую нельзя было доверить бумаге.

Он убрал письма в тайник. Рядом с дневником. Запер.

На миг замер, глядя в темноту тайника. Там, в глубине, лежала не просто бумага. Там лежал его приговор, отсроченный, но не отмененный.

Потом закрыл панель. Прислонился лбом к холодной стене.

Внутри было пусто. Или, наоборот, наполнено чем-то новым, чему он не знал названия.

О чем он думал? О матери. О седых волосах в конверте, которые пахли дешёвым мылом, лекарствами и тем самым, почти забытым, теплом печёного хлеба. Армин сказал: «Она живет в достатке. Пока ты полезен». Сегодня Кай перестал быть полезным. Сегодня он поставил под удар всё – и её жизнь тоже.

Но мать… мать была там, далеко. А Эля – здесь, за двадцать шагов по коридору. И её глаза смотрели на него из темноты.

Глупый, бессмысленный выбор. Иррациональный. Самоубийственный.

Но он был сделан.

В приемной Кисиана было людно. Секретари сновали с бумагами, офицеры ждали аудиенции, слуги разносили чай. Кай прошел сквозь них, как нож сквозь масло. Его здесь уже боялись. «Правая рука принца», «архивариус-палач». Пусть боятся. Так безопаснее.

Кисиан стоял у окна, спиной к двери. Смотрел на дождь. Услышав шаги, обернулся.

– Кай. Рано. Что-то срочное?

– Доклад о герцогине, ваше высочество. За вчерашний день.

Кисиан кивнул, отпустил жестом секретаря, который тут же выскользнул из кабинета.

– Слушаю.

Кай стоял по стойке «смирно». Руки за спиной. Голос ровный, как линейка.

– Прямых доказательств шпионской деятельности не обнаружено. Герцогиня безупречна в соблюдении этикета, в общении с придворными, в изучении истории. Никаких тайных встреч, никакой подозрительной переписки.

Кисиан слушал, не перебивая. Лицо – непроницаемая маска

– Однако… – Кай сделал паузу. Самую малую. Нужную для того, чтобы фраза прозвучала весомо. – Вчера, работая с инженерными архивами, она проявила необычный интерес к схемам плотин на Аксиосе. Не к истории их строительства, не к биографиям архитекторов – именно к техническим деталям. К узлам сброса воды. К аварийным клапанам. Я заметил это, просматривая формуляры выданных книг. Она заказывала их под предлогом изучения истории мелиорации, но пометки на полях… она выписывала именно технические параметры.

Бровь Кисиана чуть дрогнула.

– Инженерные детали? – переспросил он. – Герцогиня, чья страсть – литература и история, интересуется гидравликой?

– Именно так, ваше высочество. Я счел это странным. Возможно, её миссия сложнее, чем просто сбор светских сплетен или разведка настроений при дворе. Возможно, её интересуют наши уязвимости.

Кисиан отошел от окна. Подошел к столу, сел. Жестом указал Каю на стул напротив. Кай сел – на самый край, изображая почтительность.

– Ты думаешь, она может быть связана с планами диверсии? – спросил Кисиан прямо.

– Я думаю, ваше высочество, что за её маской невинности может скрываться нечто большее, чем просто шпионка-любовница, соблазняющая капитанов. Умбрия не стала бы посылать сюда дебютантку. Они послали инструмент. И возможно, этот инструмент заточен не под постель, а под инженерию.

Кисиан задумался. Долгая, тягучая пауза. Кай смотрел в стол, боясь поднять глаза.

– Хорошо, – сказал Кисиан наконец. – Продолжай наблюдение. Но теперь – с фокусом на инженерные контакты. Кто из наших специалистов с ней общался, какие книги она берет в библиотеке. И если заметишь что-то еще – докладывай немедленно.

– Слушаюсь, ваше высочество.

Кай встал, поклонился, вышел.

В коридоре, уже за дверью, он позволил себе один-единственный глубокий вдох. Легкие обожгло холодом. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Он солгал принцу. Он спас её.

Ценой собственной жизни? Возможно. Но это будет потом. А сейчас – сейчас она жива.

Вечером, когда дворец снова погрузился в сон, Кай открыл тайник. Достал письма. Спустился в сад. Ночь была безлунная, темная, только звезды горели высоко-высоко. Те самые звезды, о которых он говорил ей в ту ночь, когда принес стакан воды.

Он развел маленький костер. В укромном уголке, за кустами, где никто не увидит. Бросил бумагу в огонь. Смотрел, как чернеют, корчатся, превращаются в пепел фальшивые строчки. Как огонь пожирает ложь, которую кто-то приготовил для неё.

Пепел он собрал в горсть, подошел к реке, бросил в воду. Аксиос принял, унес, растворил в своем темном, холодном теле.

– Идиот, – снова сказал он себе. – Сентиментальный, глупый идиот.

Но в голосе не было злости. Только усталость. И странное, очень странное, почти забытое чувство – покой.

Он не знал, как назвать то, что сделал. Не знал, правильно ли поступил. Но он знал одно: сегодня ночью, стоя у её двери, он впервые в жизни поступил не так, как был запрограммирован. Не так, как требовал долг. Не так, как диктовал страх.

Он поступил по-человечески.

Кай посмотрел на небо. Нашел Полярную звезду. Ту, на которую указывал ей в ту ночь. «Иногда нужно смотреть на звезды. Они напоминают, что мир больше этой комнаты».

Он улыбнулся одними уголками губ. Потом развернулся и пошел назад, во дворец.

На пороге служебного входа его окликнул тихий голос:

– Господин архивариус.

Кай обернулся. В тени арки стоял мальчишка-посыльный, каких много при дворе. Протянул сложенный вчетверо листок.

– Велено передать лично в руки.

Кай взял бумагу. Мальчишка тут же исчез в темноте. Кай развернул листок. Там было всего три слова, выведенные ровным, безличным почерком:

«Скоро поговорим».

Он смотрел на эти слова, и хрупкий, только что родившийся покой таял, как утренний туман. Бумага в руках вдруг показалась тяжелее, чем весь тот пакет, который он нес ночью.

Кай поднял глаза к звездам. Они молчали. Равнодушные, далекие, холодные.

Он сунул записку в карман и шагнул в темноту дворца. В свою клетку. К своим двойным дневникам. К лжи, которая только начиналась.

Земля уходила из-под ног. Но он уже привык падать. Главное – успеть подставить плечо, чтобы смягчить падение для той, что осталась за спиной.