Ледяная маска

Элеонора опустила ресницы, принимая возложенное бремя доверия. Кай, не меняясь в лице, уже мысленно выстраивал цепочку первых, самых неудобных запросов к архивам стражи и канцелярии, просчитывая, какое звено хрустнет первым.

Комната, отведённая Временной комиссии, оказалась бывшим кабинетом ревизора. Узкая, как келья, с одним высоким окном, забранным решёткой. Стол, два стула, несгораемый шкаф для документов. И тишина, густая и звонкая после оглушительного подтекста в Зале Совета.

Элеонора вошла первой. Её шаги по дубовому полу прозвучали невероятно громко. Она остановилась посреди комнаты, не дыша, чувствуя, как ледяная волна, сдерживаемая в Зале, наконец отхлынула, оставив жар под кожей. Колени дрожали – мелкой, предательской дрожью. Скальпель, – пронеслось в голове. Он назвал меня скальпелем. Инструментом в его руках. Она поняла: он не дал выбора. Он надел на неё ошейник из её будущего титула. Отказ – измена долгу принцессы. Согласие – предательство родины. Любое её движение теперь – доказательство.

И ещё одна мысль, холодная и отчётливая: Почему лорд Вейланд доложил так быстро? Почему он не попытался скрыть пропажу, чтобы найти печать своими силами? Это было против природы любого хранителя – выставлять свою оплошность на всеобщее обозрение. Значит, либо он абсолютно глуп, либо… он действовал по чьему-то указанию. Или был уверен, что последствия его не коснутся.

Дверь открылась беззвучно. Вошёл Кайрэн. Он закрыл её с тихим, но окончательным щелчком. В его движениях не было суеты – лишь холодная эффективность. Он поставил на стол фолиант с инвентарными описями, потом папку с гербовой печатью. Его взгляд, скользнув по ней, был лишён оценки. Взгляд сапёра на минном поле.

Он поднял глаза. Их взгляды встретились – острое, жгучее касание в пыльном воздухе. В его взгляде – понимание. Полное и оттого ещё более страшное. Он видел ловушку. Видел, как цепь долга сдавила его горло, а ошейник статуса – её. И, возможно, он тоже заметил неестественную оперативность лорда Вейланда.

Он первым отвёл глаза, разомкнув контакт. Молча подошёл к шкафу, проверяя замок. Звук поворачивающегося ключа был громче выстрела.

Элеонора сделала глубокий вдох. Воздух в лёгких обжёг холодом. Она подошла к столу и положила ладони на гладкую древесину. Жест мореплавателя, ощупывающего штурвал тонущего корабля.

Кай, не оборачиваясь, произнёс первое слово. Голос был ровным и бесцветным.

– Журналы посещений канцелярии за последний месяц. Вам следует начать с них. Формальности укажут на аномалии. Или создадут их видимость.

Он не спрашивал, готова ли она. Он констатировал первый ход.

Элеонора кивнула, хотя он этого не видел. Её пальцы коснулись края папки.

– И графики дежурств охраны, – добавила она. – Но не списки. Их сверку с журналом. Нас интересуют расхождения. Не люди.

Она посмотрела на его спину. Он замер на мгновение, затем кивнул.

– Разумно, – сказал он. – Так мы покажем, что ищем сбой в системе, а не виноватого.

– Именно, – прошептала она. – Система. Не человек.

Но в её голове уже складывалась другая картина: система была в порядке. А человек, который должен был её охранять – лорд Вейланд – вёл себя так, как будто знал, что его не накажут. Значит, сбой был запланирован. Значит, их задача – не найти правду, а написать отчёт, который устроит постановщика.

Игра, навязанная принцем, началась. Но они, возможно, уже понимали её истинные правила.

Тишина в кабинете, сперва давящая, обрела рабочий ритм. Её заполнили скрип пера Кая, шелест пергамента и мерное, почти бесшумное перелистывание страниц Элеонорой. Они не сговаривались, но действовали как два механизма одного агрегата: он выстраивал на черновике хронологическую ось, она рядом чертила схему доступа, стрелки от должностей к сейфу.

Её перо замерло. В журнале посещений не было аномалий. Была идеальная картина, и в этом заключалась аномалия. Доклад Вейланда – ровно в восемь. Прямо принцу. Никакой паники, никакой попытки замять – будто сценарий.

– Согласно документам, система была герметична, – сказала она, не отрывая взгляда от строк. – Но сигнал тревоги прозвучал не от её стража. От хранителя, который должен был бы эту тревогу всеми силами отсрочить. Странная готовность к позору.

Кай отложил своё перо. Звук был мягким, но в тишине прозвучал как щелчок затвора.

– Как если бы позор был запланированным элементом, – тихо отозвался он. – А сам факт доклада – не признанием вины, а отчётом о выполнении.

Он поднял на неё взгляд. В его тёмных глазах не было вопроса – только та же холодная, отточенная догадка.

– Нас попросили найти трещину в стекле, – произнёс он. – Но что, если стекло на время заменили на плёнку, специально для того, чтобы мы проткнули её пальцем и доложили о бреши?

Элеонора медленно выпрямила спину, чувствуя, как под корсетом платья холодеет кожа.

– Значит, наш отчёт – и есть нужная дыра, – заключила она. – Та, что будет аккуратно задокументирована и представлена как «найденный изъян». Мы не сыщики. Мы – гравёры, наносящие заранее одобренный узор.

Кай молча кивнул. Его рука непроизвольно потянулась к жилету, к карманным часам, но опустилась, не коснувшись их. Якорь был бесполезен в море, чьи течения кто-то контролировал.

– Тогда углубим узор, – сказал он. – Запросим схемы криптозатворов. Поднимем такую пыль в архивах, чтобы наша маленькая дырочка показалась естественным итогом большого расследования.

– Создадим видимость бури, чтобы списать одну сломанную ветку, – уловила мысль Эля.

– А наш отчёт станет отчётом о шторме, которого не было, – закончил Кай.

Он отодвинул свой черновик к центру стола, развернув лист к ней. Жест был одновременно служебным и интимным – демонстрация стратегии, протягивание конца нити в лабиринте, где они оказались вместе.

Эля протянула руку. Кончики её пальцев легли на прохладную бумагу рядом с его ещё влажными чернилами. Граница доверия была тонкой, как линия, проведённая между «я» и «мы» в этой вынужденной игре.

– Значит, мы не ищем, – тихо резюмировала она. – Мы сочиняем. Начинаем.

Их работа превратилась в ритуал. Кай выписывал запросы, Эля строила схемы. Внешне – образцовое расследование. Внутри – тщательное проектирование фасада.

Перелом наступил нелепо. Кай разбирал стопку входящих журналов из канцелярии – не тех, что они запросили, а случайных, принесённых растерянным клерком. Он искал нестыковки в нумерации. И нашёл.

Между страницами одного из журналов, датированного прошлым годом, лежал плоский, завёрнутый в тонкую пергаментную бумагу, предмет. Кай развернул её механическим движением архивариуса.

На его ладони лежала Малая королевская печать. Тёплая от долгого нахождения в бумажной могиле. На её нижнем срезе не было ни пыли, ни следов сургуча – лишь лёгкий налёт пальцевого жира, отпечатавшийся от недавнего касания.

Он не дышал. Потом медленно, не поднимая головы, протянул руку с печатью через стол.

Элеонора замерла. Её взгляд упал на серебряный диск, потом на лицо Кая. Ни удивления, ни триумфа. Только леденящее, абсолютное понимание, которое смыло последние иллюзии.

– Её не крали, – тихо сказал Кай. Голос был ровным, но в нём дребезжала тонкая сталь. – Её положили. Сюда. В документ, который мы по всем правилам должны были просмотреть. Как ключ – в карман собственной жертвы. Чтобы она «нашла» его при обыске.

Эля взяла печать. Металл был обжигающе холодным. Она повертела его в пальцах, словно проверяя подлинность. Проверяя глубину насмешки.

– Это не улика, – прошептала она. – Это инструкция. Послание. «Вы ищете то, что я спрятал у вас на виду. Ваше расследование – часть моего спектакля. Играйте дальше».

Она положила печать на стол между ними. Теперь она была третьим участником в кабинете – немым свидетелем и соучастником.

Кай закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была пустота человека, увидевшего каркас мира.

– Значит, мы не хирурги, вскрывающие нарыв, – сказал он. – Мы – реквизиторы, которых попросили положить скальпель на видное место перед началом действия. Наш отчёт – не диагноз. Это – ремарка в пьесе. «Печать найдена. Система дала сбой. Курс на исправление».

Взгляды их встретились над холодным серебром. Ловушка захлопнулась. Теперь они знали её устройство изнутри. Им оставалось только решить, как тикать внутри часового механизма, не сломав шестерёнки.

Печать лежала между ними, как третье лицо за столом – немой свидетель, судья и соучастник. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись не тревогой, а тяжелой, практической ясностью. Игра была раскрыта. Теперь предстояло сыграть свою партию безупречно.

Кай первым нарушил тишину. Он взял чистый лист, поставил дату и исходящий номер комиссии. Звук пера был теперь твёрже, увереннее.

– Основной тезис, – начал он, глядя на бумагу, а не на неё. – «В результате проведённой ревизии установлено, что факт временного отсутствия печати явился следствием не злого умысла, а совокупности мелких процедурных сбоев». Это снимает вопрос об измене. Оставляет место для дисциплинарных взысканий, но не уголовных.

Элеонора кивнула, её ум уже работал в том же русле.

– Слово «временного» – ключевое, – добавила она. – Оно превращает кризис в досадный инцидент. Но нужна конкретика. Без неё отчёт покажется пустой отпиской.

– Конкретика будет, – Кай начал быстро писать на черновике. – Пункт первый: несовершенство журнальной системы учёта посещений канцелярии в нерабочие часы. Пункт второй: наложение графиков дежурств внешней и внутренней охраны, создавшее кратковременную «слепую зону». Пункт третий…

Он запнулся, подбирая слово.

– …человеческий фактор, – мягко закончила Эля. – Небрежность при размещении важного артефакта после использования. Без указания должности или имени. Общая рекомендация – усилить контроль.

– И введение ежеквартальных внезапных проверок, – завершил мысль Кай. – Что даст Кисиану постоянный рычаг давления на канцелярию. Он этого захочет.

Они смотрели на рождающийся текст. Это был шедевр циничного бюрократического искусства: он всё объяснял, никого не обвиняя напрямую, предлагал решения и расширял власть того, кто заказал расследование.

– Он примет это, – тихо сказала Элеонора. – Но только если поверит, что мы сами пришли к такому выводу. Без догадки о… спектакле.

Кай наконец поднял на неё взгляд. В его тёмных глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.

– Тогда мы добавим одно «незапланированное» открытие, – сказал он. – Малое, но неудобное. Чтобы наш ум и усердие не вызывали сомнений. Например, укажем на дублирование функций у двух клерков, что создаёт путаницу в документах. Это реальная проблема, её исправят, все будут довольны, а наш профессионализм подтвердится.

Она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Это была не улыбка радости, а признание изощрённости хода.

– И последний штрих, – Эля положила кончик пальца на то место в черновике, где говорилось о находке печати. – Формулировка. Не «обнаружена в ходе системного анализа», а «выявлена в результате тотальной проверки документооборота за последний квартал». Это звучит громче, трудозатратнее и полностью оправдывает наше вторжение в архивы.

Кай тут же исправил фразу. Их перья теперь работали в унисон, дополняя и шлифуя текст. Они создавали не просто отчёт, а щит. И общую тайну, прочнее любой клятвы.

Когда последняя фраза была записана, Кай отложил перо.

– Готово, – произнёс он. – Мы предоставили ему безупречную причину для усиления власти, а себе – алиби в виде образцовой работы. Всё, что он хотел. И даже немного больше.

Элеонора посмотрела на готовый документ, затем на печать, лежащую рядом.

– Теперь осталось самое простое, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучала усталость. – Сдать спектакль и ждать оценки режиссёра. Начинается новая игра.

– И в этой игре, – тихо добавил Кай, запечатывая конверт, – у нас теперь есть союзник. Пусть и молчаливый.

Он имел в виду не печать. Он смотрел на неё. И она, встретив его взгляд, медленно кивнула.

Глава 9 Находка в библиотеке

Воздух архива встретил Элеонору и Кайрэна ударом – густым, вязким, неожиданно холодным. Он не пах стариной, а являл собой её физическое воплощение: спёртая тяжесть веков, въедливая сладость сожжённой кожи, горьковатая нота плесени, вросшая в сердцевину деревянных стеллажей. Эля переступила порог и инстинктивно задержала дыхание, будто входила в мутную воду. Этот дух стоял на страже тайн, что здесь хранились. Архив не проветривался, не смешивался с дворцовой свежестью; дух хранил тишину в затхлом равновесии.

Ключ в руке Кая жалобно скрипнул, и дверь захлопнулась за их спинами с окончательным звуком падающего засова. Звук их шагов умер, поглощённый ковром пыли и этой неподвижной атмосферой. Кай растворился в каньоне из тёмного дерева, его тень слилась с другими тенями. Единственным источником жизни – или его иллюзией был косой, мутно-золотой луч из узкой бойницы в дальней стене. В нём бешено кружились мириады пылинок, словно мелкое звёздное скопление, пойманное в ловушку.

«Планы инженерных коммуникаций. Сороковые-пятидесятые годы, – его голос, обычно ровный бархат, здесь прозвучал приглушённо и резко, нарушая священную тишину. Он откашлялся, и звук был странно влажным. – Архитектурные разделы. Я возьму верхние ярусы».

Эля лишь кивнула, чувствуя, как холодный, тяжёлый воздух заполняет её лёгкие при вдохе. Он оседал внутри груди свинцовой прохладой. Она опустилась на корточки перед нижними полками, и тут воздух стал ещё гуще, пахнул подвальной сыростью, землёй и бумажной трухой. Ткань её платья мгновенно покрылась тончайшим серым налётом.

Их работа началась в новом, вынужденном ритме, продиктованном средой. Движения Кая наверху были медленными, обдуманными: скрип ступени, протяжный шелест страниц, сдуваемое облачко пыли, плывущее в луче света. И её тело внизу отвечало. Когда он замирал, прислушиваясь к чему-то за дверью, её пальцы тоже застывали на папке документа. Когда она откашливалась, подавившись пылью, сверху доносился ответный сдавленный вздох. Они не сговаривались. Их нервные системы, настроенные на опасность, нашли общую частоту в этой гробовой тишине. Эля ловила ритм его дыхания где-то наверху, ровный, но чуть напряжённый, и по нему пыталась угадать: просматривает он или уже нашел? Он же, раз за разом, бросал взгляды сквозь решётку полок, следя, как в полосе света мелькает край её плеча, как шевелятся пальцы, перебирая папки. Воздух здесь был общим врагом – густой, крадущий время и силы. Против него они невольно стали союзниками.

Ритм движений Эли замедлился, утратив механическую отточенность. Пальцы, скользившие по документам, вдруг встретили неожиданное сопротивление – толстую папку из грубой, потемневшей от времени кожи, втиснутую в самый угол нижней полки, будто её не ставили, а прятали. На ней не было ни тиснения, ни наклейки, только три глубокие царапины, похожие на следы отчаянных когтей.

Дыхание в лёгких застыло. Не из-за пыли. Из-за предчувствия.

Она присела на корточки, ощутив, как холод каменного пола проникает сквозь тонкое платье. Ладони были влажными. Она потянула папку на себя. Она оказалась тяжелее, чем можно было предположить по размеру. Внутри лежала не маленькая папка, а целая стопка листов большого формата, аккуратно перевязанных выцветшей шёлковой лентой. Лента рассыпалась под её прикосновением, превратившись в коричневую пыль.

Первый лист. Он был холодным. Не холодом камня, а тонкой, пронизывающей прохладой старой бумаги, вобравшей в себя сырость стен. Жёлтая, хрупкая, почти прозрачная на свет, испещрённая не военными значками и линиями фронтов, а изящными, уверенными линиями тушью. Под подушечкой пальца линии туши чувствовались как шрамы – чуть приподнятые, шероховатые. Запах был сложным: горьковатая нота железо-галловых чернил, переходящая в сладковатую вонь тления целлюлозы, и под всем этим – едва уловимый, почти призрачный аромат кедрового масла. Кто-то, чертя эти линии, чистил руки маслом. Кто-то, кто верил в расчёты больше, чем в пушки.

Это был чертеж. Не укреплений. Регулирующего гидроузла. Вверху каллиграфическим, тщательным почерком выведено: «Проект "Общее русло". Консорциум трёх держав. Предварительные расчёты инженерной комиссии периода Великих Строек».

Мир сузился до этого листа. Звуки – скрип лестницы, собственное сердцебиение – ушли в белый шум. Её палец, дрогнув, повёл по линии главного канала. Он брал начало у аурелийской плотины, но затем расходился веером: один рукав шёл на восток, в заболоченные долины Умбрии, другой – на юг, к иссушенные земли Хризеры. Были цифры. Расходы воды. Графики сезонного регулирования. Сметы с колонками вклада каждой державы. Это была не карта войны. Это был план мира, начертанный с холодной, безупречной логикой инженера, который видел реку не как границу, а как артерию.

«Элеонора?» – голос Кая сверху прозвучал приглушённо, словно из другого измерения.

Она не ответила. Не могла. Она подняла лист, и луч из бойницы, падавший теперь прямо на бумагу, заставил тонкий пергамент светиться изнутри, будто это был не чертёж, а священный свиток. В этом свете линии казались живыми, пульсирующими обещанием. Она встала, движения её были медленными, как у лунатика, и протянула лист вверх, в сторону тени, где стоял Кай. Бумага затрепетала у неё в пальцах – от дрожи в руке или от лёгкого сквозняка?

Он спустился, не глядя на ступени. Принял его. Их пальцы не соприкоснулись, но между ними пробежала статическая искра – сухая, резкая. Он вздрогнул, не от страха, а от неожиданности этого контакта в мёртвом архиве.

Его глаза, привыкшие к шифрам и обману, пробежали по схеме. И замерли. Сначала ничего. Пустота. Потом – физическая волна. Тошнота подкатила к горлу кислым комом. Мышцы живота свело судорогой, как от удара. Он чуть не выронил лист. В ушах зазвенело – высоко, пронзительно, как сигнал тревоги, который никто, кроме него, не слышит. Вся его выправка, вся собранность архивариуса на миг растворилась. Его левая рука непроизвольно потянулась к карманным часам – якорю, талисману контроля. Но сегодня металл циферблата жёг кожу. Он отдернул пальцы. Лицо стало пустым, а затем на нём отразилось то же ошеломлённое непонимание, что было и у неё.

Все копии должны были быть уничтожены. Приказ номер семь. Гарантия тотальной необходимости. А это… это… В голове вспыхнул образ: руки Армина, рвущие похожий лист. Медленно, с наслаждением. «Видишь? Только один путь. Наш.» А эти линии на бумаге кричали обратное. И кричали так громко, что у него заныли виски.

«Этого… не должно было здесь быть, – его голос был глухим, лишённым всех оттенков. – Эти проекты. Их похоронили. После войны за Водораздел. Все копии должны были быть уничтожены».

Эля выдохнула слово, которое повисло в тяжёлом воздухе, звонкое и острое, как осколок стекла:

«Значит, кто-то спрятал это. Намеренно».

Они смотрели на чертёж, а потом – друг на друга. Мурашки побежали от копчика до шеи. Дыхание Эли стало таким мелким, что в глазах потемнело. Между ними натянулась незримая нить. Она чувствовала её физически – как давление в висках, как лёгкое головокружение от общей тайны. В этом взгляде не было ни триумфа шпионов, нашедших секрет противника, ни расчёта. Было лишь тихое, леденящее откровение. Они стояли в сердце дворца, построенного на лжи и контроле, держа в руках документальное доказательство того, что ад, в котором они жили, не был неизбежным. Что кровопролитных войн с множество жертв можно было избежать. Кто-то, когда-то, верил в иной путь. И эта вера была так опасна, что её пришлось замуровать здесь, в каменной утробе, под слоями пыли и молчания.

Тишина, последовавшая за её словами, была иного качества. Не гнетущая тишина архива, а живая, пульсирующая, натянутая, как струна. Она вибрировала между ними, заряженная смыслом только что увиденного.

Кай всё ещё держал лист, но пальцы его сжали бумагу так, что хрустнул хрупкий край. Мышца на его скуле дёрнулась. Однократно, резко, как от боли. Он медленно опустил веки на секунду – не моргнул, а закрылся, приняв удар.

«Кто-то верил, что это понадобится, – наконец произнёс он, и это была не констатация, а приговор. Приговор всему, что он знал. – Или боялся, что это уничтожат окончательно».

Он поднял глаза. В серо-зелёной глубине его взгляда бушевала буря. Эля видела в ней не страх разоблачения, а нечто более страшное – крах картины мира. Этот чертёж был ключом от двери, о существовании которой ему запрещалось знать. В нём был путь, для которого его не готовили. Путь строителя, а не разрушителя.

Никто не произнёс ни слова. Никаких «что будем делать?» или «надо доложить». Эти фразы принадлежали другому миру, тому, что остался за толстой дверью архива. Здесь, среди призраков похороненных идей, действовали иные законы.

Кай сделал первый шаг. Не к ней. К папке, всё ещё лежавшей у её ног. Он аккуратно сложил хрустящий лист, вернул его в стопку, и его движения обрели новую, почти ритуальную осторожность. Он взял папку в руки, ощутив её вес – вес альтернативы, вес надежды. Затем его взгляд скользнул по стеллажам, вычисляющие, стратегически. Архивариус искал не информацию, а укрытие.

Он нашёл его – узкую, глубокую нишу за массивным выдвижным ящиком картотеки, тот самый слепой угол, куда никогда не падал свет. Пыль там лежала нетронутым, бархатистым саваном. Кай присел, сдул верхний слой движением ладони и поместил папку внутрь. Она вписалась идеально, как будто полка ждала именно её.

Он встал, отряхнул руки, и его взгляд наконец встретился с её взглядом. Он медленно поднял указательный палец и приложил его к своим губам. Это был не просто жест «тише». В нём была вся серьёзность клятвы. В нём было: «Это существует только здесь. Только, между нами. Это наша тайна, и её цена – всё».

Эля смотрела на него, на этого человека с лицом тени и руками, только что совершившими акт тихого мятежа. Сердце колотилось у неё в горле, но не от страха. Мышцы спины, вечно собранные в тугой узел, чуть расслабились. Всего на миллиметр. Но она почувствовала эту разницу – как будто кто-то на миг отпустил поводок. Она медленно, очень медленно кивнула. Не соглашаясь. Принимая. Принимая факт, что отныне у неё есть сообщник. Принимая тяжесть этой немой договорённости. Она не сказала «да». Она просто позволила ему увидеть в своей позе, в своём взгляде – отсутствие отпора. Полное понимание правил новой игры.

Он уловил этот кивок. Признание. Отныне они связаны не указом принца, а этим хрупким листом бумаги, спрятанным во тьме. Он опустил руку. Ритуал был завершён.

Воздух вокруг всё ещё был тяжёлым от пыли, но теперь он казался иным. Он был не стражем забвения, а свидетелем зарождения. Свидетелем того, как в самом сердце системы, созданной для разъединения, родилась первая, крошечная, смертельно опасная клеточка общего дела.

Они покидали архив в том же порядке, в каком и вошли – Кай впереди, Эля следом. Но молчание между ними теперь было иным. Оно не было пустым промежутком между шагами; оно было наполнено гулом невысказанных мыслей, тяжелее и громче любого разговора.

Кай вставил ключ в замок, и его ладонь на миг замерла. Металл был холодным под пальцами, и этот холод напоминал ему о другой, большей прочности – о стальных конструкциях плотины «Стальной Хребет». Но теперь в его сознании возникал не образ взрыва, а призрачный контур иного сооружения – регулирующего гидроузла с того чертежа. Он с силой провернул ключ, и щелчок замкнувшегося механизма прозвучал как точка в только что написанном ими параграфе измены.

За его спиной Эля шла, не видя своих ног. Она видела каналы на бумаге. Яркие, четкие линии, рассекавшие карту не как границы, а как пути жизни. «Проект "Общее русло"». В горле пересохло. Хотелось воды. Не той, что он приносил тогда, ночь, в стакане. Хотелось воды из тех каналов на чертеже – чистой, распределённой, общей. Её миссия, весь смысл её пребывания здесь, её долг перед голодающими соотечественниками – всё это имело одну цель: разрушить. А этот пожелтевший лист предлагал иное: создать. Создать систему. Создать порядок. Создать… мир.

Что, если мы ошибаемся? – пронеслось в её голове с такой ясностью, что она чуть не споткнулась. Не «они», а «мы». Она уже включала себя в это преступное «мы», осознавшее альтернативу.

Кай шёл по коридору, и его взгляд, обычно отмечавший каждую деталь, теперь был обращён внутрь. Перед ним стоял призрак Армина. Холодные глаза, низкий голос, прядь седых волос в конверте. «Мать или миссия. Выбирай». Миссия была ясна: хаос, разрушение, вода для Хризеры ценой тысяч жизней вниз по течению. Но теперь появилось «или». Третье, неучтённое условие в уравнении его жизни. Путь, за который его хозяева не платили. Путь, который сделал бы бессмысленными все его жертвы, всю его боль, все годы, прожитые как инструмент. Надежда, рождённая в пыльном склепе, обжигала его, как лезвие. Она была опаснее любого подозрения Кисиана. Она грозила развалом всего, что он называл собой.