Ледяная маска

– Мой отец считает, что людьми движет добро, – сказал Кисиан, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто он говорил сам с собой. – Что, если создать им хорошие условия, они будут счастливы и благодарны. Он идиот. Людьми движет страх. Страх потерять то, что имеешь. Страх не получить то, что хочешь. Страх боли, смерти, унижения. И тот, кто управляет страхами, – управляет миром.

Он повернулся к ней. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня – резкие скулы, тени под глазами, тонкая линия губ. Свет из окна падал сбоку, делая его похожим на статую древнего бога – холодного, прекрасного, безжалостного.

– Твоя бывшая родина, Умбрия, – он произнёс это слово с лёгкой, едва уловимой насмешкой, – они тоже играют на страхах. На страхе голода, на страхе остаться без воды. И поэтому люди готовы убивать. Но они не понимают главного: страх работает только до тех пор, пока есть надежда. А когда надежда умирает, страх превращается в ярость. И тогда всё рушится.

Эля слушала, и внутри неё что-то менялось. Она не хотела соглашаться с ним. Не хотела видеть в его словах правду. Но правда была – горькая, циничная, но правда. В Умбрии действительно играли на страхе. И она сама была частью этой игры. Сколько раз она видела лица крестьян, когда им говорили, что аурелийцы перекроют воду? Сколько раз слышала этот дрожащий шёпот: «Что же мы будем делать?».

– А вы? – спросила она тихо. – Вы играете на страхе или на надежде?

Кисиан усмехнулся – коротко, почти болезненно.

– Я играю на том и другом. Потому что только так можно удержать равновесие. Дать людям ровно столько надежды, чтобы они не срывались в ярость, и ровно столько страха, чтобы не расслаблялись. Это искусство. И ему нельзя научить. Можно только научиться.

Он вернулся к столу, сел напротив неё. Теперь они были на одном уровне – глаза в глаза. Расстояние между ними сократилось до опасного, до того, где уже чувствуется дыхание друг друга.

– Ты хочешь научиться?

Вопрос повис в тишине. Эля смотрела на него и видела не принца, не тирана, не палача. Она видела человека. Одинокого, усталого, загнанного в угол собственной властью человека, который искал – нет, не союзника. Он искал кого-то, кто поймёт. Кто сможет нести этот груз рядом.

– Я хочу выжить, – сказала она. – А для этого мне нужно понимать правила игры.

– Правила просты, – Кисиан откинулся на спинку кресла. Дерево снова скрипнуло, жалуясь на вес. – Никогда не верь тому, кто клянётся в верности. Всегда имей запасной план. И помни: каждый, кто подходит слишком близко, либо хочет тебя использовать, либо боится. Третьего не дано.

– А вы? – снова спросила Эля, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был твёрдым, без обычной придворной почтительности. – Вы близко. Чего хотите вы?

Кисиан замер. На секунду его лицо потеряло обычную непроницаемость, и она увидела в нём то же, что видела у костра в глазах Кая, – пустоту. Бесконечную, вымороженную пустоту человека, который слишком долго играл роли и забыл, кто он на самом деле.

– Я хочу, чтобы после меня осталось что-то, кроме руин, – сказал он тихо. Голос дрогнул – едва заметно, но она услышала. – Глупо, да? Принц, который строит империю, мечтает не о величии, а о том, чтобы его не проклинали потомки.

Он отвернулся первым. Разорвал контакт. Потянулся к графину с вином, налил в два бокала. Вино влилось в хрусталь, издав тонкий, печальный звон. Один бокал он подвинул ей.

– Пей. Не бойся, не отравлено. Если бы я хотел тебя убить, сделал бы это в подземелье, тихо и без свидетелей.

Эля взяла бокал. Пальцы коснулись прохладного стекла, и она почувствовала, как по коже пробежали мурашки – не от холода. Вино было тёмным, густым, почти чёрным в полумраке. Пахло вишнёвой косточкой, старой бочкой и чем-то горьким, похожим на полынь. Она сделала маленький глоток. Обжигающе терпкое, с долгим, тягучим послевкусием, которое оставалось на языке, как память.

– Сегодня ты видела только начало, – сказал Кисиан, возвращаясь к картам. Он провёл рукой по листу, разглаживая несуществующие складки. – Завтра мы продолжим. Я покажу тебе, как работают мои люди, как собирают информацию, как вербуют осведомителей. Через месяц ты будешь знать о моём дворе больше, чем любой из моих советников.

– А через год? – спросила Эля. – Вы отпустите меня? Или я навсегда останусь вашей марионеткой?

Кисиан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах она прочитала ответ раньше, чем он открыл рот.

– Через год, – сказал он, – ты сама не захочешь уходить. Потому что поймёшь: только здесь, рядом со мной, у тебя есть настоящая власть. А власть, Элеонора, – это единственное, что стоит того, чтобы жить.

Она не ответила. Только допила вино – одним глотком, чувствуя, как тепло разливается по груди, согревая что-то замёрзшее внутри. Поставила бокал на стол. Звук стекла о дерево был чистым и окончательным.

– Мы закончили на сегодня, – Кисиан кивнул на дверь. – Завтра в это же время. И принеси с собой ум. Он тебе понадобится.

Эля встала. Платье мягко скользнуло по ногам. Она сделала шаг к двери, потом остановилась. Обернулась.

– Знаете, – сказала она тихо, – вы ошибаетесь насчёт власти. Это не единственное, что стоит жизни.

– А что же ещё?

– Свобода, – сказала она. – Свобода быть собой. Даже если это «собой» – всего лишь девочка, которая боится темноты и любит собирать землянику. Даже если эта девочка давно умерла. – Она помолчала. – Хотя бы память о ней.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ней с мягким, почти неслышным щелчком.

Кисиан остался один. Долго сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой она исчезла. Потом поднял свой бокал, допил вино одним глотком. Поставил. Взял её бокал, тот, из которого она пила, повертел в руке, рассматривая на свет – на прозрачном стекле остался едва заметный след её губ. Тонкий, почти невидимый.

– Свобода, – повторил он одними губами. – Глупая, наивная девчонка. Свободы не бывает. Есть только разные формы клеток. И я в самой красивой из них.

Он поставил бокал рядом со своим – два хрустальных близнеца на тёмном дереве стола. Подошёл к окну. За стеклом текла река – тёмная, бесконечная, равнодушная. Та же, что текла и по Умбрии. Та же, что поила поля её детства. Вода не знает границ. Может быть, и люди когда-нибудь перестанут их знать.

Вряд ли. Но помечтать можно.

Он усмехнулся своей слабости и вернулся к картам. Ночь только начиналась. А работы было много. Где-то там, за рекой, уже строились планы, затачивались ножи, плелись интриги. А здесь, в этом кабинете, у него был только он и его знание. И теперь – она.

Странное чувство. Почти тёплое. Почти опасное.

Он выбросил её из головы и углубился в донесения.

В своих новых покоях – не тюрьма, но всё ещё клетка – Эля сидела на кровати и смотрела на свои руки. В них не было дрожи. Странно. После такого разговора они должны были дрожать. Но нет. Только лёгкое, едва заметное покалывание в кончиках пальцев – остаток адреналина, который так и не нашёл выхода.

Она вспомнила его глаза, когда он говорил о пустоте. Вспомнила его слова о власти и страхе. Вспомнила, как он смотрел на её бокал – не на неё, а на стекло, к которому прикасались её губы. Этот взгляд длился долю секунды, но она его заметила. Всё замечала. Так учили.

И вдруг поняла: он не врал. Он действительно верил в то, что говорил. И эта вера была страшнее любой лжи. Потому что за ней не было цинизма – было отчаяние. Отчаяние человека, который слишком долго строил империю на песке и теперь боится, что первая же волна смоет всё.

Где-то в глубине души, там, где ещё теплилась та самая девочка с земляникой, кто-то тихо плакал. Но Эля не слушала. Она уже начала учиться у тигра. И первый урок усвоила хорошо.

Власть – это понимание того, чего боятся другие.

Она узнала, чего боится Кисиан. Пустоты. Одиночества. Забвения.

Теперь нужно было решить, что с этим знанием делать. Использовать против него? Или… сохранить как ключ к чему-то большему?

Она легла, не раздеваясь, уставилась в потолок. За окном шумела река – тот самый Аксиос, что тёк и по Умбрии. Вода не знает границ. Может быть, и правда, когда-нибудь люди перестанут их знать.

А пока – нужно учиться. Выживать. Играть.

Завтра будет новый урок.

Глава 21 Кровавая миссия

Огонь в камине кабинета Кисиана умирал. Угли тлели багрово, бросая последние отсветы на стены, заваленные картами, на стопки донесений, на неподвижную фигуру принца в кресле. Пламя, ещё недавно живое и жадное, теперь лишь слабо мерцало, и в его предсмертных вспышках лица присутствующих казались вылепленными из воска – бледными, неестественными, готовыми вот-вот расплавиться.

Кай стоял перед столом, вытянувшись по струнке. Руки за спиной, взгляд в пол – идеальная поза почтительности, отточенная годами. Внутри же было пусто, как в только что вырытой могиле. Он знал, что этот вызов не будет обычным. Слишком напряжённо молчал Кисиан, слишком долго рассматривал разложенные перед ним бумаги, не начиная разговор.

Секунды тянулись, как смола. Кай слышал собственное дыхание – ровное, сдержанное, хотя где-то в глубине груди уже поднималась волна предчувствия. Он посмотрел на огонь, доживающий свой век в камине, и думал о том, как всё в этом мире сгорает. Дрова, люди, надежды. Остаётся только пепел. И запах гари, который не выветривается годами.

– В восточных предгорьях, – наконец произнёс принц, не поднимая глаз, – активизировалась группа контрабандистов. Умбрия, возможно, Хризера. Они не просто возят товар. Они переправляют людей, оружие, разведданные. – Он провёл пальцем по карте, остановился у точки, помеченной красным крестом. Палец был чистым, без единой мозоли – палец человека, который никогда не работал руками, только подписывал приказы. – Здесь их лагерь. Тридцать человек. Женщины, дети – прикрытие. Основное ядро – боевики.

Кай молчал. Ждал. Сердце билось ровно, но где-то на периферии сознания уже пульсировала мысль: это оно. Та черта, после которой он перестанет быть просто инструментом. Станет палачом.

Кисиан наконец поднял глаза. В их серой глубине не было ни гнева, ни сомнения – только холодный, хирургический расчёт. Таким взглядом смотрят на скальпель перед операцией: чистый, острый, готовый резать.

– Ты возглавишь отряд. Десять человек из личной гвардии. Те, кто умеют делать грязную работу и не задавать вопросов.

Пауза. Тягучая, как смола. Кай чувствовал, как эта пауза вползает в лёгкие, сдавливает горло. В ушах зашумело, но он заставил себя стоять неподвижно. Только мышцы на скулах чуть напряглись – микроскопическое движение, которое Кисиан, занятый своими мыслями, не заметил.

– Это не просто карательная операция, Кайрэн. Это демонстрация. Я хочу, чтобы те, кто засылает к нам своих людей, поняли: цена будет высокой. И чтобы наши собственные офицеры видели, что моя правая рука умеет не только с бумагами работать.

Он сделал ударение на последних словах. Кай понял. Это была проверка. Проверка на лояльность, на готовность проливать кровь во имя системы, частью которой он стал. Проверка, после которой пути назад не будет.

– Ты справишься, Кайрэн. – Голос Кисиана был ровным, почти дружеским. – Ты ведь умеешь быть убедительным. Особенно когда надо показать, что ты на самом деле из себя представляешь.

Кай сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Он знал, что должен что-то сказать, подтвердить, согласиться. Но слова застревали где-то в горле, превращаясь в колючий комок.

– Я выполню приказ, ваше высочество, – наконец выговорил он. Голос прозвучал ровно, без единой дрожи. Только внутри, там, где полагалось быть сердцу, что-то жалобно хрустнуло.

Кисиан кивнул, уже углубляясь в следующие бумаги. Разговор был окончен.

– И чтобы никакой самодеятельности, – бросил он на прощание, не поднимая глаз. – Только то, что я сказал. Никакой жалости.

Кай вышел. В коридоре было холодно. Он прислонился спиной к стене, позволив себе одну секунду слабости – глубокий, судорожный вдох. Воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения. Внутри всё ещё стоял тот острый ком, сдавливающий грудь изнутри. Он провёл рукой по лицу – ладонь была сухой, хотя ему казалось, что он весь покрыт липким потом.

Он пошёл к себе. Ноги несли сами, привычным маршрутом, мимо бесчисленных дверей, мимо слуг, шарахающихся от него в стороны, мимо всего этого дворца, который стал его клеткой и его сценой. Эхо шагов в пустом коридоре звучало особенно гулко – как удары молота по наковальне, выковывающей его новую сущность.

В комнате было сумрачно. Кай запер дверь на засов, подошёл к окну, отдёрнул штору. Серый свет хлынул внутрь, выхватив из темноты узкую кровать, письменный стол, тайник в стене, который знал только он.

Он открыл тайник. Там, в глубине, лежали три вещи: потускневший серебряный медальон с чужим именем, конверт с седыми волосами матери и обгоревшая деревянная шпилька. Он взял каждый предмет по очереди, рассматривая, ощупывая, словно пытаясь напитаться их теплом.

Медальон был холодным. Он всегда был холодным – память о мальчике, которого стёрли, чтобы создать «Кайрэна». Кай провёл пальцем по гравировке – имя, которое он не произносил вслух годами. Оно принадлежало призраку. Мальчишке, который умер, чтобы родился совершенный инструмент.

Конверт пах больницей и дешёвым мылом. Этот запах теперь преследовал его во сне. Он поднёс его к лицу, вдохнул поглубже, и перед глазами встала картина: мать, какой он помнил её в детстве, – тёплая, пахнущая хлебом, с морщинками у глаз, когда она улыбалась. Теперь от той женщины осталась только эта прядь, перевязанная чёрной ниткой. Или, может быть, не осталось и этого, и Армин просто купил чужие волосы, пропитал их нужным запахом, чтобы держать его на крючке.

Он не знал. И это незнание было самым страшным.

А шпилька – обгоревшая, чёрная с одного конца – хранила слабый, едва уловимый запах её волос. Эли. Той, ради которой он сейчас собирался стать палачом. Он прижал её к губам на секунду, чувствуя, как дерево царапает кожу, и представил, что это её рука касается его лица.

Потом убрал всё обратно. Закрыл тайник. Подошёл к столу, достал нож. Тот самый, которым убил оленя на охоте. Лезвие было чистым, отполированным до зеркального блеска. Кай взял точильный камень и начал править лезвие. Медленные, ритмичные движения. Шорох стали о камень. Единственный звук в этой могильной тишине.

Он точил нож и смотрел, как на лезвии появляется тонкая, острая кромка. Она была прекрасна в своей смертоносной функциональности. Как и он сам. Инструмент, заточенный до идеала.

«Они хотят видеть палача, – думал он, глядя на отражение своего глаза в полированной стали. – Хорошо. Я дам им палача. Чем больше крови на моих руках, тем меньше у неё будет причин верить мне. Тем безопаснее».

Он вспомнил её лицо в зале суда. Тот взгляд – пустой, вымороженный, смотревший сквозь него, как сквозь пустое место. Она уже ненавидела его. Или думала, что ненавидит. Это было хорошо. Это было правильно.

«Она должна ненавидеть меня. Должна бояться. Тогда, когда начнётся настоящее, она не станет искать во мне защиту. А я… я буду знать, что делаю это ради неё. Даже если она никогда не узнает».

Он провёл пальцем по лезвию – осторожно, проверяя остроту. На подушечке выступила тонкая полоска крови, ярко-алая на бледной коже. Убрал нож в ножны, надел тёмный плащ, вышел. Лицо – каменная маска. Глаза – пустые окна в доме, где никто не живёт.

Ночь на восточной границе была безлунной и тихой. Слишком тихой. Лес стоял чёрной стеной, только где-то далеко ухала сова да ветер шелестел в кронах. Кай с отрядом подобрался к лагерю контрабандистов бесшумно, как тени.

Он лёг на живот, вглядываясь в расположение лагеря. Четыре шатра, два костра, часовые – двое, плохо обученные, смотрят в разные стороны. Двадцать, может, двадцать пять человек. Он насчитал женщин – пятеро. Детей – трое. Одного совсем маленького – девочка лет трёх, спала, уткнувшись матери в бок.

В груди кольнуло. Он заставил себя не думать. Думать – значит колебаться. Колебаться – значит проиграть.

Сигнальный свисток лежал в ладони, холодный и гладкий. Один короткий звук – и всё начнётся.

Он медлил. Секунда. Две. Три.

В лагере маленькая девочка во сне всхлипнула, перевернулась. Мать, молодая женщина с усталым лицом, погладила её по голове, что-то прошептала. Жест был таким обыденным, таким человеческим, что у Кая на миг перехватило дыхание.

Перед глазами всплыло другое лицо – матери, какой он помнил её в детстве. Тёплые руки, запах печёного хлеба, голос: «Спи, сынок. Завтра будет лучше».

Он моргнул, и видение исчезло. Остался только холодный, расчётливый ум убийцы.

Вспомнил Армина. Его низкий, вкрадчивый голос: «Твоя мать живёт в достатке. Пока ты полезен». Вспомнил прядь седых волос, пахнущую больницей. Вспомнил глаза Кисиана: «Никакой жалости».

Поднёс свисток к губам. Короткий, резкий звук, разорвавший тишину, как выстрел.

И началось.

Кай не помнил потом, как это было. Только отдельные кадры, выхваченные памятью из кровавого месива. Вот он бежит, нож в руке, и первый удар – мужчина у костра даже не успевает вскочить. Вот крики, женские, детские, смешивающиеся в один сплошной вой. Вот он врывается в шатёр, и чьи-то руки тянутся к нему с мольбой, и нож входит в тело с противным, влажным хлюпаньем.

Всё было как в тумане. Тело двигалось само, с отточенной годами тренировок эффективностью. Удар, шаг, ещё удар, разворот, блок, выпад. Механизм, лишённый души.

Он видел лица – искажённые ужасом, застывшие в последнем крике, уже мёртвые, с открытыми глазами, в которых отражалось пламя пожаров. Он слышал крики – и они сливались в один сплошной звук, похожий на вой раненого зверя.

И самое страшное – мальчишка. Лет пятнадцати, не больше, с испуганными глазами и дрожащими губами. Он стоял на коленях, трясясь всем телом, и что-то кричал – на умбрийском, кажется, молил о пощаде. В его глазах плескался такой чистый, такой детский ужас, что у Кая на секунду остановилось сердце.

В этом мальчишке он увидел себя. Себя – каким был когда-то, до того, как его сломали, переплавили, сделали инструментом. Тот же страх, та же мольба в глазах.

«Пожалуйста, не надо… я ничего не делал… я просто помогал матери…»

Рука с ножом не дрогнула. Мальчишка осел, и в его глазах, уже стекленеющих, навсегда застыл вопрос: «За что?»

Кай стоял над ним, тяжело дыша, и не мог отвести взгляда. Кровь растекалась по земле, тёмная, почти чёрная в свете умирающего костра. Она пахла железом и чем-то ещё – тем, что он не мог определить. Жизнью, которая уходила в землю.

Кто-то схватил его за плечо, что-то крикнул. Он не слышал. Только смотрел в эти мёртвые глаза и чувствовал, как внутри него, там, где ещё теплилась искра, что-то навсегда гаснет.

Всё кончилось так же внезапно, как началось. Тишина, наступившая после, была плотной, вязкой, как кровь, которая пропитала землю насквозь. Кай стоял посреди лагеря, и его плащ, руки, лицо – всё было в багровых пятнах. Пахло смертью и горелым деревом от опрокинутого костра. Языки пламени лизали остатки шатра, освещая тела – неестественно скрюченные, разбросанные в тех позах, в которых их застала смерть.

К нему подошёл один из его бойцов, хлопнул по плечу, что-то сказал одобрительное. Кай не слышал. Он смотрел на тело мальчишки, и к горлу подступала тошнота. Он сдержал её усилием воли. Нельзя. Не здесь. Не перед ними.

– Собирайтесь, – сказал он чужим, хриплым голосом. – Возвращаемся.

Въезд во дворцовый двор был утром. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, заливая камни ярким светом. Кай сидел в седле, прямой, как натянутая струна. Кровь на его плаще засохла коркой, превратилась в тёмно-бурую, почти чёрную броню. От него разило смертью так, что лошади шарахались в стороны.

Придворные, попадавшиеся на пути, отводили глаза, прижимались к стенам. Служанки шептались, закрывая рты руками. Дети, игравшие в углу двора, замирали и смотрели на него круглыми от ужаса глазами.

Кай шёл сквозь этот строй, и каждый взгляд был ударом. Но он не чувствовал боли. Там, внутри, где полагалось быть сердцу, теперь была только пустота. Выжженная, вымороженная, бесконечная.

И тут он увидел её.

Эля выходила из крыла, где находились её покои. Должно быть, шла на утренний урок – с книгами под мышкой, в простом тёмном платье. Она остановилась, как вкопанная, когда увидела его. Книги выскользнули из рук, с глухим стуком упали на камни.

Их взгляды встретились через двадцать шагов пустого двора.

В её синих глазах не было ненависти. Не было презрения. Был ужас – чистый, первобытный, животный ужас. Так смотрят на чудовище, выползшее из кошмара. Её лицо побледнело так, что стало почти прозрачным. Губы дрожали, но она не издала ни звука.

И сквозь этот ужас, в самой глубине, мелькнуло что-то ещё – боль. Острая, режущая боль потери. Тот человек, что приносил ей воду, что говорил о звёздах, что спрашивал о шраме на запястье, – он исчез. На его месте стоял палач в окровавленном плаще. Монстр в человеческом обличье.

Кай прошёл мимо, не замедляя шага. На одно мгновение их плечи почти соприкоснулись. Он услышал, как она задержала дыхание. Увидел краем глаза, как её рука прижалась ко рту, чтобы сдержать крик или рвотный позыв.

Запах. Он чувствовал, как от него разит смертью. И знал, что теперь этот запах навсегда въестся в её память, перекроет собой всё: и ту ночь, и воду, и звёзды, и танец.

Так надо. Так безопаснее.

Он вошёл в служебное крыло, поднялся к себе, запер дверь. В комнате было тихо и сумрачно. Он скинул плащ – тот упал на пол с тяжёлым, влажным звуком. Разделся до пояса, налил воды в таз.

Вода была холодной, почти ледяной. Он окунул руки, и она мгновенно стала розовой, потом красной, потом тёмно-бурой. Он тёр кожу, смывая чужие жизни, часто меняя воду в тазу, но ему казалось, что кровь въелась в поры, в самую суть. Он тёр до тех пор, пока руки не покраснели от холода и трения, но пятна – или ему только казалось? – всё ещё проступали на коже.

Когда вода в тазу стала прозрачной, он посмотрел на свои руки. Чистые. Без единой царапины. Но они горели. Огнём, который не потушить никакой водой.

Кай сел на пол, прислонившись спиной к стене. Достал из кармана обгоревшую шпильку. Единственное, что осталось от неё. Единственное, что напоминало, зачем он всё это делает.

Он поднёс шпильку к лицу, вдохнул слабый, почти исчезнувший запах. И заплакал. Беззвучно, без рыданий, просто слёзы текли по щекам, падали на грудь.

Он плакал не о себе. О мальчишке с испуганными глазами. О матери, которая никогда не узнает, что её сын стал палачом. О женщине, которая теперь будет видеть в нём только монстра. О той искре человечности, которую он сам только что задушил в себе.

«Чем больше они ненавидят меня, тем безопаснее для неё, – думал он сквозь пелену слёз. – Она должна видеть во мне монстра. Должна бояться. Тогда, когда Армин или кто-то ещё попытается использовать меня против неё, она не доверится. Она выживет».

Он сжал шпильку в кулаке, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.

«А я… я уже мёртв. Сегодня я убил не только тех людей. Я убил последнее, что во мне было человеческого. И если это цена за её жизнь – пусть».

За окном начинался новый день. День, в котором он будет палачом, монстром, правой рукой тирана. День, в котором она будет ненавидеть его и бояться.

День, в котором она будет жить.

А значит, всё правильно. Огонь, сжигающий его изнутри, никогда не погаснет. Но он будет гореть молча. Ради неё.

Кай закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо мальчишки – испуганное, умоляющее, с застывшим навсегда вопросом. И лицо Эли – с ужасом, который она уже никогда не сможет забыть.

Он знал, что эти лица будут являться ему каждую ночь. До конца его дней. И это было справедливо. Это было единственное наказание, которое он мог себе назначить.