Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Вдова долго не отвечала. Пальцы её на коленях дрогнули, сжались, разжались.

— Я его любила, — сказала она тихо. — По-своему. Не так, как в молодости, когда сердце колотится и в глазах темнеет. А так... спокойно. Привычно. Он был частью моей жизни. Частью этого дома. Когда его не стало, дом опустел. Даже если мы последнее время почти не разговаривали.

— Почти не разговаривали?

— Он был занят, — вдова пожала плечами. — Работа, академия, эти его статьи... Он приходил поздно, уходил рано. Мы виделись за ужином, говорили о погоде, о здоровье Анны, о том, что пора бы починить крышу. И всё.

— И вас это устраивало?

— А что значит устраивало? — вдова вдруг горько улыбнулась. — Вы замужем, сударыня?

— Нет.

— Ну и не лезьте тогда с советами. Тридцать два года брака — это не роман в стихах. Это привычка. Терпение. Умение не замечать того, что не можешь изменить. Я не ждала от него признаний в любви под луной. Я ждала, что он придёт к ужину и не будет ворчать, что суп пересолен. И он приходил. И не ворчал. И меня это устраивало.

— Мария Ивановна, — сказала мадам Помпадур, меняя тон, — я хочу предложить вам одну вещь. Вы можете отказаться, я не обижусь.

— Какую?

— Я могу провести спиритический сеанс. Здесь и сейчас. Вызвать дух вашего мужа.

Вдова посмотрела ей прямо в глаза. Взгляд её выцветших, с красными прожилками глаз стал цепким и колючим.

— Вы, сударыня, — сказала она медленно, — надо мной издеваетесь?

— Ни в коей мере.

— Я, может, и не учёная, как мой покойный, но тоже не вчера родилась. Вы думаете, я сейчас обрадуюсь, уши развешу и выложу вам все семейные тайны, лишь бы с мужем поговорить?

Мадам Помпадур не нашлась с ответом. Её план рушился на глазах.

— Не выйдет, голубушка, — продолжала вдова. — Я мужа своего тридцать два года знала. Он, может, и грубиян был, и зануда, и с этой своей антиспиритской дурью меня достал до печёнок. Но я его уважала. И себя уважаю. Не надо мне тут сказки рассказывать. Я в них не верю.

— А во что вы верите? — тихо спросила мадам Помпадур.

— В факты, — вдова откинулась на спинку дивана. — В документы. В то, что можно пощупать руками. Я жена учёного, сударыня. За тридцать два года наслушалась всякого. Вашими фокусами меня не проймёшь.

— Что ж, — вздохнула она Мадам Помпадур, — попытка не пытка. Простите, если обидела. Я не со зла.

— Знаю, — вдова чуть смягчилась. — Вы ищете убийцу. Я понимаю. Но я вам не помощница.

— Скажите хотя бы, — мадам Помпадур помолчала, — тяжело было жить с человеком, который требовал идеального порядка во всём?

— Какого порядка? — уставилась на неё вдова с неподдельным недоумением.

— Ну... — мадам Помпадур повела рукой. — В кабинете у него всё разложено по стопочкам, книги ровными рядами, бумаги под линейку. Маниакальная аккуратность.

Вдова моргнула раз, другой.

— Вы про Иннокентия? — переспросила она. — Про моего мужа?

— Да.

— Сударыня, — Мария Ивановна покачала головой, — вы, видно, не того профессора имеете в виду. Мой муж был таким неряхой, что я за голову хваталась. Бумаги везде, книги на полу, в кабинет зайти страшно — всё разбросано, всё вверх дном. Бывало, ищет что-нибудь второпях, полчаса по комнате мечется, чертыхается, а я ему: «Иннокентий, положил бы сразу на место, не искал бы теперь». А он только рукой машет. Какой там порядок!

Мадам Помпадур замерла.

— Но в кабинете... — начала она.

— А что в кабинете? — насторожилась вдова.

— Вы... — мадам Помпадур сглотнула. — Вы убрали все бумаги?

— Какие бумаги?

— Рабочие. Записи. Переписку.

— А, это, — вдова махнула рукой. — Приходил тут один, из академии. Забрал.

— Кто приходил?

— Да коллега его. Григорий Львович... фамилию уж не припомню. Высокий такой, худющий, с бородкой клинышком. Очки носит, как все они, учёные. Он пару раз у нас ужинал, они с Иннокентием потом в кабинете запирались допоздна, всё обсуждали что-то, спорили до хрипоты.

— Когда он приходил?

— Да через несколько дней после похорон. Сказал, что Иннокентий оставлял важные документы в академии, а часть, может, и дома держал. Попросил посмотреть, нет ли чего. Я его в кабинет пустила, но сама не пошла, больно жутко там после всего... — она передёрнула плечами. — Он сам искал, сам собирал. Потом вышел с портфелем, поблагодарил и ушёл.

— Вы не видели, что он забрал?

— А зачем мне? — вдова пожала плечами. — Я в этих бумагах всё равно ничего не смыслю. Да и не хотела я в тот кабинет заходить, если честно. До сих пор не захожу. Горничная убирается, я — ни ногой.

— Скажите, Мария Ивановна, а вы сами не интересовались, над чем именно работал ваш муж?

— Не интересовалась. Он не любил рассказывать. Говорил, всё равно не пойму. А я и не спорила. У каждого свои дела.

— А про дочь? — мадам Помпадур решила сменить тему, чувствуя, что большего о коллеге сейчас не вытянет. — Как она?

Вдова мгновенно замкнулась, лицо её стало каменным.

— Анна нездорова.

— Я слышала, — ответила Мадам Помпадур, стараясь говорить как можно мягче. — Мне очень жаль. А что с ней?

— Это к делу не относится.

— Мария Ивановна, я понимаю ваши чувства, но убит ваш муж, и любая мелочь может...

— Я сказала, не относится, — вдова поднялась с дивана, продолжив тоном, не терпящим возражений. — Анна больна. Очень больна. И я не позволю чужим людям совать нос в её страдания. Вы поняли меня, сударыня?

Мадам Помпадур тоже встала.

— Мария Ивановна, простите, если я задела вас. Я не хотела...

— Хотели или не хотели — неважно, — вдова уже шла к двери, распахнула её. — Беседу нашу считаю законченной. Если у полиции будут вопросы, пусть приходят официально. А вам лично я ничего больше не скажу.

— Мария Ивановна...

— До свидания, сударыня.

Это был приказ.

Мадам Помпадур вышла в коридор, чувствуя спиной тяжёлый взгляд вдовы. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком.

Волков стоял в прихожей, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с еле читаемым выражением превосходства на лице.

— Ну? — спросил он.

— Выгорела, — ответила она, надевая перчатки. — И не так, как я думала.

— Подробности? Впрочем какие могут быть подробности. Вдова не спешит делиться информацией. У нее, мол, слишком большое горе, а сыск своими вопросами совершенно не бережет её нервы.

— Потом, — перебила его мадам Помпадур, взяла под руку и повела к выходу. — Идёмте, господин следователь. Мне нужно подумать.

На улице моросил дождь. Корсаков ждал в пролётке, дремал, уронив голову на грудь.

Мадам Помпадур остановилась на крыльце и подставила лицо моросящим каплям.

— Григорий Львович, — сказала она задумчиво. — Высокий, худой, с бородкой клинышком. Коллега профессора Брелова.

— Откуда...

— Вдова рассказала, — она повернулась к нему. — Он приходил через несколько дней после смерти Брелова и забрал все его рабочие бумаги. Один. Сам искал, сам собирал. Вдова в кабинет не заходила — боялась.

— Вы за один разговор узнали больше, чем мы за два дня допросов. — хмыкнул Волков.

— Я же говорила, господин следователь, — улыбнулась она. — Серьёзным господам в мундирах люди рассказывают только то, что можно рассказывать серьёзным господам в мундирах. А женщине...

— А женщине?

— А женщине они рассказывают правду. Иногда даже не желая того.

Она подмигнула Волкову и пошла к Корсакову сквозь мелкий, холодный дождь.

Тот, увидев их, засуетился, открывая дверцу.

Мадам Помпадур уже собралась сесть на лавку, когда Волков остановил её.

— Сударыня, я с вами дальше не поеду.

— Отчего же? — она обернулась, вскинув бровь с искренним недоумением.

— У меня иные планы на остаток вечера.

— И какие же, позвольте полюбопытствовать?

Волков помедлил, словно взвешивая, стоит ли доверять ей это.

— В мертвецкую. К судебному медику. Полагаю, результаты вскрытия уже подготовлены.

Глаза Мадам Помпадур хищно вспыхнули.

— О! В таком случае я с вами.

— Что?!

— Я еду с вами, господин следователь, — она уже уверенно ухватилась за дверцу, явно намереваясь немедленно сесть в пролетку. — Неужто вы вообразили, будто я отпущу вас одного на столь захватывающее мероприятие?

Волков воззрился на неё с таким видом, точно она только что предложила ему прогуляться по Невскому в неглиже.

— Сударыня, — произнес он с расстановкой, из последних сил удерживая маску хладнокровия, — вы в самом деле намерены смотреть на труп?

— А почему бы и нет?

— Почему нет?! — он сделал стремительный шаг к ней. — Потому что это не забава, сударыня! Это не ваши спиритические бдения с пресыщенными аристократками, где можно безнаказанно кокетничать и щекотать нервы! Это мертвецкая! Там пахнет разложением и формалином! Там на столе покоится человек, которого жестоко лишили жизни. И ему, поверьте, глубоко безразличны и ваши мушки, и ваши декольте!

Мадам Помпадур подняла бровь.

— Ваше Высокоблагородие, вы, кажется, забываете, что полковник Вересов назначил меня вашим консультантом. Мы теперь коллеги. И я имею право...

— Право?! — Волков более не сдерживался. В нем вскипело всё разом: её беспардонные опоздания, её язвительные насмешки, невыносимая манера смотреть на него так, будто она видит его насквозь. Её вчерашнее кокетство с начальником и сегодняшний триумф с вдовой — триумф, который по праву принадлежал ему, Волкову, но который она присвоила так легко, словно взяла безделушку с витрины. — Что вам ведомо о правах? Что вы вообще смыслите в смерти, сударыня?! Вы — шарлатанка, за плату развлекающая пресыщенных дураков! Весь этот указ — чистой воды мистификация! Вы просто затуманили разум начальству своими штучками и теперь таскаетесь за мной, точно…

Он осекся, наткнувшись на её взгляд.

Мадам Помпадур смотрела на него со странным спокойствием, в котором не осталось и следа недавней игривости. Лишь пальцы её чуть крепче стиснули лайку перчаток.

— Точно кто? — спросила она негромко.

Волков промолчал, лихорадочно озираясь, точно ища путь к отступлению или мгновенной капитуляции.

— Договаривайте же, господин старший следователь.,— в её голосе проскользнула пугающая ласка. — Вы вознамерились сказать, точно потаскушка? Точно девица сомнительного поведения? Или как проходимка, втершаяся в доверие к добропорядочным людям?

— Я не это имел в виду.

— Именно это, — она горько и саркастично усмехнулась. — Не стоит кривить душой. Вы твердите мне об этом с первой нашей встречи. Каждым своим жестом. Каждым брезгливым изломом рта.

Волков смотрел на неё, оцепенев. Дождь пошел сильнее, мелкие капли ледяными дорожками стекали по его лицу, но он не замечал холода.

— Вам всё скука, да? — сказал он глухо. — Вам всё игры. А здесь убийство. Человека убили. И вы стремитесь в мертвецкую, точно на бал, ведомая лишь праздным любопытством. А к мёртвым, сударыня, надо уважение иметь. Они уже не могут за себя постоять. И нечего им в лицо тыкать своим любопытством.

Она вглянула на него, и в глубине её глаз отразилась то ли мимолетная обида, то ли затаенная боль. Но когда она заговорила, голос её вновь обрел прежнюю выправку, став легким и слегка томным.

— Ах, господин следователь, — пропела она, — какой вы, оказывается, чувствительный. Кто бы мог подумать, что под этой мундирной бронёй бьётся столь нежное сердце, полное почтения к усопшим.

Она шагнула ближе, и Волков почувствовал, как его окутывает облако дерзкого аромата, совершенно неуместного в этом пропахшем плесенью и прелыми листьями дворе. Барышня кокетливо поправила несуществующую складку на его гневно вздымающейся груди, прямо над серебряными пуговицами мундира.

— А насчёт указа, Ваше Высокоблагородие, вы, разумеется, вольны его и не исполнять. Только тогда извольте самолично объясняться с полковником Вересовым. А он, знаете ли, мужчина видный, обходительный и, в отличие от иных, знает толк в женской натуре. Боюсь, он будет крайне раздосадован тем, что его распоряжениями здесь манкируют.

Она улыбнулась своей дежурной улыбкой — из тех, что разжигают в мужчинах самые смелые фантазии, но никогда не достигают её собственного холодного взгляда.

— Ну так что же, господин следователь? — вкрадчиво прошептала она. — Изволите ехать в мертвецкую? Или поспешите жаловаться начальству, сетуя на обиды, нанесенные бедной беззащитной женщиной?

Волков не удостоил её ответом. Резким, почти яростным движением он распахнул дверцу экипажа и отрывисто бросил:

— Садитесь.

Она поднялась в пролетку, не взглянув на него.

Корсаков, застывший соляным столпом, переводил круглые глаза с одного на другого и, казалось, всерьез опасался дышать.

Пролетка тронулась, колеса тяжело задробили по булыжной мостовой. В тесном пространстве воцарилось молчание, но в нём появилось нечто новое, прежде незнакомое обоим.

Она была задета за живое. Волков осознал это внезапно, по тому, как окаменел её профиль, как неподвижно замерли руки на подоле платья. И в этот миг, впервые с момента их встречи, ему стало по-настоящему стыдно.

Глава 7. Мертвецкая

Пролетка катилась по мокрым мостовым, и в ней было тихо.

Слышно было лишь, как Корсаков судорожно сглатывает слюну, как надрывно поскрипывают рессоры и как октябрьский дождь методично барабанит по кожаному навесу. Волков, окаменев, смотрел направо, усердно изучая проплывающие мимо фасады. Мадам Помпадур, спрятав руки в муфту, глядела налево — на свинцовую Неву и чаек, чей крик над водой казался в этой тишине неуместно резким. Корсаков ерзал, мучительно подбирая слова, чтобы разрядить обстановку, но в итоге лишь издавал тяжелые вздохи, одинаково раздражавшие обоих его спутников.

Спустя двадцать минут экипаж замер у приземистого здания из темно-красного кирпича в глубине двора. Узкие зарешеченные окна и тусклый фонарь над входом придавали флигелю вид каземата. В глубоких лужах на булыжной мостовой отражалось низкое, гнетущее небо.

— Обуховская больница, — обронил Волков, распахивая дверцу. — Мертвецкая в этом крыле.

Мадам Помпадур плотнее запахнула пальто и подняла воротник, жадно вдыхая воздух. Здесь пахло иначе: не привычной городской гарью, а чем-то едким, химическим, что пробивалось сквозь сырость и липло к одежде.

— Аромат формалина, — заметила она негромко. — Я узнаю его из тысячи. Моя покойная клиентка, содержавшая похоронное бюро, пропиталась им насквозь. Он стал её второй кожей.

Волков ничего не ответил. Лишь скользнул по ней коротким взглядом и первым шагнул в сумрак коридора.

Внутри было сумрачно и холодно. Узкий коридор выкрашен масляной краской цвета больничных стен. Стены облупились, пуская по штукатурке темные, подозрительные потеки. Вдоль них выстроились щербатые деревянные скамьи — на них, понурив головы, обычно коротали часы те, кто пришел на опознание. В углу на шатком столике натужно коптила керосиновая лампа, бросая на потолок пляшущие тени. Пахло здесь уже не просто формалином: к острому химическому духу примешалась карболка и нечто приторно-сладкое, тошнотворное. Корсаков мгновенно побледнел и, судорожно выдохнув, прижал к носу рукав.

Из двери в конце галереи показался человек. Он был невысок и сильно сутулился; застиранный халат, наброшенный прямо поверх поношенного сюртука, казался ему велик. Лысина, окаймленная венчиком пушистых седых волос, матово поблескивала в неверном свете лампы. Очки в грубой железной оправе вечно сползали на кончик носа; он то и дело поправлял их суетливым жестом, оставляя на переносице глубокий красный след. В руках он бережно сжимал замызганную папку, из которой веером торчали листки.

— Герман Константинович! — голос прозектора оказался неожиданно звонким, почти мальчишеским. — А я уж грешным делом решил, что вы нынче не жалуете нас визитом. Всё исполнено, всё занесено в анналы, можете изволить забирать...

Он осекся, увидев мадам Помпадур.

— Это... это еще кто? — пробормотал он, суетливо поправляя оправу и вглядываясь в гостью с таким изумлением, будто перед ним материализовалось привидение в шелках.

— Это мадам Помпадур. Она... приглашенный консультант.

— Консультант? — старичок вытаращился на него, приоткрыв рот. — Позвольте, какой еще консультант? По какой части? По дамской?

— По спиритической, — неожиданно для себя отрезал Волков.

Мадам Помпадур едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась этой аттестации. Прозектор изучал её еще добрую минуту, после чего махнул рукой.

— Да хоть по ангельской. Моё дело — трупы вскрывать, а не с живыми разбираться. Но в мертвецкую, сударыня, не советую. Зрелище не для дамских нервов.

— Я не жалуюсь на свои нервы, — ответила мадам Помпадур. — Они у меня крепкие.

— Как вам угодно, — он равнодушно передернул худыми плечами. — Израиль Моисеевич Гликман, судебный медик к вашим услугам. Ежели дурно станет — вон там, в углу, ведро. Прошу не чиниться.

Он развернулся и засеменил по коридору, приглашающим жестом маня их за собой.

— Может, сперва чайку? — осведомился он на ходу. — У меня самовар имеется, старый, но кипятит исправно. Баранки в лавке нынче брал, совсем свежие, хрустят отменно.

Мадам Помпадур проводила его сутулую спину благосклонной улыбкой.

— Вы, доктор, истинная душа компании.

— Какая там душа, — проворчал Гликман, не оборачиваясь. — Здесь, сударыня, одни бренные тела и остались. Да и те, прямо скажем, на любителя.

Он замер у тяжелой железной двери, выудил из бездонного кармана пудовый ключ и с натужным скрежетом вогнал его в скважину.

— Чай потом, — сказал Волков. — Сначала дело.

Гликман кряхтя повернул ключ, и тяжелая створка нехотя подалась внутрь.

Их захлестнула приторная вонь разложения, намертво перемешанная с парами формалина и едкой карболки. Этот дух стоял в воздухе невидимой стеной, от которой у Корсакова глаза полезли на лоб. Юноша попятился, с глухим стуком уперся спиной в холодную стену коридора и принялся судорожно хватать ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

Мадам Помпадур на мгновение замерла на пороге, окаменев. Волков искоса наблюдал за ней, готовый в любую секунду подхватить, если она начнет оседать на пол.

Она не упала, напротив, сделала глубокий, размеренный вдох, вбирая этот мертвенный воздух всей грудью, и решительно переступила порог, входя в самое сердце анатомического покоя.

Комната была большой, с высоким потолком, в котором тускло светились два зарешечённых окна под самым верхом. Стены выложены белым кафелем, местами треснувшим, местами пожелтевшим от времени. В центре стоял длинный цинковый стол, слегка покатый, с желобками по краям, уходящими в ведро. На столе, накрытый простыней, лежал человек.

Вдоль стен тянулись стеклянные шкафы. В них стояли банки с мутной жидкостью, в которых плавали органы и части тел. На банки были наклеены этикетки, исписанные корявым почерком. На полках громоздились стопки бумаг, инструменты в жестяных лотках — скальпели, пилы, щипцы, какие-то крючья, от одного вида которых Корсаков снова побледнел. В углу стоял большой эмалированный чан, из которого торчали ручки каких-то приспособлений. Над столом висела керосиновая лампа с огромным рефлектором, направленным вниз — чтобы свет падал точно на тело. На полу, вокруг стола, были разложены тряпки, впитывающие воду.

Гликман подошёл к столу, откинул простыню.

— Иннокентий Вениаминович Брелов, — сказал он. — Пятьдесят два года. Профессор. Причина смерти — утопление.

Мужчина на столе был крупным, плотным — широкие плечи, тяжёлые руки, короткая шея. Даже сейчас, после смерти, в нём чувствовалась грузная основательность, которая бывает у людей, привыкших к сидячей работе, но не потерявших мужской стати. Живот слегка выпирал — признак хорошего питания и малоподвижного образа жизни. Ноги длинные, с крупными ступнями.

Лицо его было трудно узнать. Смерть и вода сделали своё дело. Черты расплылись, опухли, кожа приобрела синюшно-серый оттенок с тёмными пятнами там, где кровь застоялась после смерти. Щёки обвисли, нос заострился, губы распухли и посинели, чуть приоткрытые, будто в последнем вздохе. Глаза были закрыты — Гликман, видимо, сам их закрыл. На подбородке виднелась седая щетина, небритая уже несколько дней. Редкие седые волосы на голове прилипли ко лбу мокрыми прядями.

На виске, чуть выше левой брови, виднелся старый шрам. Длинный и неровный, он, должно быть, был получен в молодости. На шее, у ворота сорочки — родимое пятно размером с монету.

Большие, с крупными суставами, руки были сложены на груди. На указательном пальце был след от чернильного пятна, въевшегося в кожу.

Смирительную рубашку, в которой его нашли, уже сняли. Тело лежало в одной мокрой ночной сорочке из грубого полотна, которая облепила грудь и живот покойного.

— Вода в лёгких, — продолжал Гликман, водя пальцем по бумагам в папке. — Типичная картина для утопленников. Но...

Он запнулся.

— Что? — спросил Волков.

— Но воды мало, — Гликман поднял глаза. — Понимаете, Герман Константинович, при утоплении вода заполняет лёгкие, бронхи, всё. А здесь... Здесь её ровно столько, сколько могло попасть, если бы человек опустил лицо в таз и... не мог поднять. Но не хлебал, не захлёбывался, не боролся. Просто лежал и ждал.

Волков нахмурился.

— Как это возможно? Взрослый здоровый мужчина, и позволил утопить себя в тазу? Он должен был бороться. Должен был дрыгать ногами, опрокинуть этот таз, расплескать воду.

— Я тоже об этом думал, — кивнул Гликман. — И вот что скажу: если бы этот крупный мужчина сопротивлялся, утопить его даже в ванной было бы проблематично. А здесь... аккуратно так всё, чистенько. Как будто его не топили, а... подержали под водой, и всё.

— А следы борьбы на теле?

— Нет. Ни синяков, ни ссадин, ничего, — Гликман перевернул несколько страниц. — Руки чистые, ногти целые. Никаких следов, что он хватался за край стола, за рубашку, за убийцу.

— Что за чертовщина?

Мадам Помпадур в разговоре не участвовала. Она обошла стол, встала с другой стороны, вглядываясь в тело. Гликман покосился на неё с неодобрением, но промолчал.

— Извините, — сказала она вдруг, — а это что?

Она указала на руку покойного, на сгиб локтя. Там, на синюшной коже, виднелась маленькая тёмная точка, чуть больше булавочной головки, окружённая еле заметным красноватым ореолом.

Гликман прищурился, поправил очки, наклонился.

— Гм, а вы, сударыня, наблюдательны.

— Это след от укола? — спросила мадам Помпадур.

— Похоже, — Гликман потрогал точку пальцем. — Да, вполне возможно, что след от укола. Только я его раньше не заметил. Вернее, заметил, но не придал значения. Мало ли, мог занозу посадить, мог обо что-то уколоться при жизни. Но вы правы, похоже на медицинский укол.

— Вы думаете, ему что-то вкололи? — шагнул ближе Волков.

— Вполне возможно.

— А есть ли вероятность того, что профессор мог быть... ну, как это называется... морфинистом?

— Я, знаете ли, сам в недоумении, — задумчиво почесал затылок Гликман. — Вот когда я только начал вскрытие, сразу обратил внимание на глаза. Зрачки, знаете ли, были расширены необычайно. Даже для мертвеца. Я тогда ещё подумал: странно, очень странно.

Он обошел стол, пожевал губу.

— Вполне возможно, вполне возможно. Сейчас среди интеллигенции это, знаете ли, распространено. И успокаивает, и вдохновляет, как они думают. А на деле — разрушает нервную систему. Но если он был морфинистом, я бы нашёл следы. Морфий в органах оставляет следы.

— Зрачки? — перебил его Волков.

— Ну да, ну да. — Гликман поправил очки. — При смерти зрачки обычно расширяются, это естественно. Но здесь... Здесь было такое расширение, будто человек перед смертью принял что-то сильнодействующее. Опиаты, например.

— Может, какое-то лекарство? Яд?

— Яд? Нет, вряд ли. Следов отравления в желудке нет, внутренние органы чистые. Если бы яд — я бы нашёл.

— А может быть что-то ещё? — спросил Волков. — Что-то, что помешало бы ему сопротивляться?

Гликман взглянул на него поверх очков.

— Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, — перебил Волков, — что он не боролся. Он просто лежал и дал себя утопить. Как будто был без сознания.

Гликман надолго замолчал. Он ходил вокруг стола, бормоча что-то себе под нос, заглядывал в бумаги, снова подходил к телу, щупал руку, заглядывал в глаза покойному, которые уже начали мутнеть.

— Гиосциамин?, — пробормотал он. — Нет, не то. Все же морфий? Мог бы, но я бы точно нашёл следы. Скополамин? Возможно, но редкость. А если... а если...

Он замер.

— Атропин! — воскликнул он вдруг так громко, что Корсаков подпрыгнул у двери.

— Что? — не понял Волков.

Гликман буквально зашелся в лихорадочном возбуждении, мельтеша по прозекторской и хватаясь за седые вихры.