Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Что ж, — вздохнулаона Мадам Помпадур, — попытка не пытка.Простите, если обидела. Я не со зла.

— Знаю.— Вдова чуть смягчилась. — Вы ищетеубийцу. Я понимаю. Но я вам не помощница.

— Скажитехотя бы, — мадам Помпадур помолчала, —тяжело было жить с человеком, которыйтребовал идеального порядка во всём?

— Какого порядка? — уставилась на неё вдова с неподдельнымнедоумением.

— Ну...— мадам Помпадур повела рукой. — Вкабинете у него всё разложено постопочкам, книги ровными рядами, бумагипод линейку. Маниакальная аккуратность.

Вдоваморгнула раз, другой.

— Выпро Иннокентия? — переспросила она. —Про моего мужа?

— Да.

—Сударыня, — Мария Ивановна покачалаголовой, — вы, видно, не того профессораимеете в виду. Мой муж был таким неряхой,что я за голову хваталась. Бумаги везде,книги на полу, в кабинет зайти страшно— всё разбросано, всё вверх дном. Бывало,ищет что-нибудь второпях, полчаса покомнате мечется, чертыхается, а я ему:«Иннокентий, положил бы сразу на место— не искал бы теперь». А он только рукоймашет. Какой там порядок!

МадамПомпадур замерла.

— Но вкабинете... — начала она.

— А чтов кабинете? — насторожилась вдова.

— Вы...— мадам Помпадур сглотнула. — Вы убраливсе бумаги?

— Какиебумаги?

—Рабочие. Записи. Переписку.

— А,это. — Вдова махнула рукой. — Приходилтут один, из академии. Забрал.

— Ктоприходил?

— Даколлега его. Григорий Львович... фамилиюуж не припомню. Высокий такой, худющий,с бородкой клинышком. Очки носит, каквсе они, учёные. Он пару раз у нас ужинал,они с Иннокентием потом в кабинетезапирались допоздна, всё обсуждаличто-то, спорили до хрипоты.

— Когдаон приходил?

— Дачерез несколько дней после похорон.Сказал, что Иннокентий оставлял важныедокументы в академии, а часть, может, идома держал. Попросил посмотреть, нетли чего. Я его в кабинет пустила, но самане пошла, больно жутко там после всего...— Она передёрнула плечами. — Он самискал, сам собирал. Потом вышел спортфелем, поблагодарил и ушёл.

— Вы невидели, что он забрал?

— Азачем мне? — Вдова пожала плечами. — Яв этих бумагах всё равно ничего несмыслю. Да и не хотела я в тот кабинетзаходить, если честно. До сих пор незахожу. Горничная убирается, я — ниногой.

—Скажите, Мария Ивановна, а вы сами неинтересовались, над чем именно работалваш муж?

— Неинтересовалась. Он не любил рассказывать.Говорил, всё равно не пойму. А я и неспорила. У каждого свои дела.

— А продочь? — мадам Помпадур решила сменитьтему, чувствуя, что большего о коллегесейчас не вытянет. — Как она?

Вдовамгновенно замкнулась, лицо её сталокаменным.

— Аннанездорова.

— Яслышала. — ответила Мадам Помпадур,стараясь говорить как можно мягче. —Мне очень жаль. А что с ней?

— Эток делу не относится.

— МарияИвановна, я понимаю ваши чувства, ноубит ваш муж, и любая мелочь может...

— Ясказала — не относится. — Вдова подняласьс дивана, продолжив тоном, не терпящимвозражений. — Анна больна. Очень больна.И я не позволю чужим людям совать нос веё страдания. Вы поняли меня, сударыня?

МадамПомпадур тоже встала.

— МарияИвановна, простите, если я задела вас.Я не хотела...

— Хотелиили не хотели — неважно. — Вдова ужешла к двери, распахнула её. — Беседунашу считаю законченной. Если у полициибудут вопросы — пусть приходят официально.А вам лично я ничего больше не скажу.

— МарияИвановна...

— Досвидания, сударыня.

Это былприказ.

МадамПомпадур вышла в коридор, чувствуяспиной тяжёлый взгляд вдовы. Дверь заней захлопнулась с глухим стуком.

Волковстоял в прихожей, прислонившись к косяку,и смотрел на неё с еле читаемым выражениемпревосходства на лице.

— Ну? —спросил он.

—Выгорела, — ответила она, надеваяперчатки. — И не так, как я думала.

—Подробности? Впрочем какие могут бытьподробности. Вдова не спешит делитьсяинформацией. У нее, мол, слишком большоегоре, а сыск своими вопросами совершенноне бережет её нервы.

— Потом.— Перебила его мадам Помпадур, взялапод руку и повела к выходу. — Идёмте,господин следователь. Мне нужно подумать.

На улицеморосил дождь. Корсаков ждал в пролётке,дремал, уронив голову на грудь.

МадамПомпадур остановилась на крыльце иподставила лицо моросящим каплям.

—Григорий Львович, — сказала она задумчиво.— Высокий, худой, с бородкой клинышком.Коллега профессора Брелова.

—Откуда...

— Вдоварассказала. — Она повернулась к нему.— Он приходил через несколько днейпосле смерти Брелова и забрал все егорабочие бумаги. Один. Сам искал, самсобирал. Вдова в кабинет не заходила —боялась.

— Вы за один разговорузнали больше, чем мы за два дня допросов.— хмыкнул Волков.

— Я жеговорила, господин следователь. —Улыбнулась она. — Серьёзным господамв мундирах люди рассказывают толькото, что можно рассказывать серьёзнымгосподам в мундирах. А женщине...

— Аженщине?

— Аженщине они рассказывают правду. Иногдадаже не желая того.

Онаподмигнула Волкову и пошла к Корсаковусквозь мелкий, холодный дождь.

Тот,увидев их, засуетился, открывая дверцу.

МадамПомпадур уже собралась сесть на лавку,когда Волков остановил её.

—Сударыня, я с вами дальше не поеду.

— Отчегоже? — она обернулась, вскинув бровь сискренним недоумением.

— У меняиные планы на остаток вечера.

— Икакие же, позвольте полюбопытствовать?

Волковпомедлил, словно взвешивая, стоит лидоверять ей это.

— Вмертвецкую. К судебному медику. Полагаю,результаты вскрытия уже подготовлены.

ГлазаМадам Помпадур хищно вспыхнули.

— О! Втаком случае я с вами.

— Что?!

— Я едус вами, господин следователь, — она ужеуверенно ухватилась за дверцу, явнонамереваясь немедленно взойти в пролетку.— Неужто вы вообразили, будто я отпущувас одного на столь захватывающеемероприятие?

Волковвоззрился на неё с таким видом, точноона только что предложила ему прогулятьсяпо Невскому в неглиже.

—Сударыня, — произнес он с расстановкой,из последних сил удерживая маскухладнокровия, — вы в самом деле намеренысмотреть на труп?

— Апочему бы и нет?

— Почемунет?! — Он сделал стремительный шаг кней. — Потому что это не забава, сударыня!Это не ваши спиритические бдения спресыщенными аристократками, где можнобезнаказанно кокетничать и щекотатьнервы! Это мертвецкая! Там пахнетразложением и формалином! Там на столепокоится человек, которого жестоколишили жизни. И ему, поверьте, глубокобезразличны и ваши мушки, и ваши декольте!

МадамПомпадур подняла бровь.

— ВашеВысокоблагородие, вы, кажется, забываете,что полковник Вересов назначил менявашим консультантом. Мы теперь коллеги.И я имею право...

— Право?!— Волков более не сдерживался. В немвскипело всё разом: её беспардонныеопоздания, её язвительные насмешки,невыносимая манера смотреть на неготак, будто она видит его насквозь. Еёвчерашнее кокетство с начальником исегодняшний триумф с вдовой — триумф,который по праву принадлежал ему,Волкову, но который она присвоила таклегко, словно взяла безделушку с витрины.— Что вам ведомо о правах? Что вы вообщесмыслите в смерти, сударыня?! Вы —шарлатанка, за плату развлекающаяпресыщенных дураков! Весь этот указ —чистой воды мистификация! Вы простозатуманили разум начальству своимиштучками и теперь таскаетесь за мной,точно…

Оносекся, наткнувшись на её взгляд.

МадамПомпадур смотрела на него со страннымспокойствием, в котором не осталось иследа недавней игривости. Лишь пальцыеё чуть крепче стиснули лайку перчаток.

— Точнокто? — спросила она негромко.

Волковпромолчал, лихорадочно озираясь, точноища путь к отступлению или мгновеннойкапитуляции.

—Договаривайте же, господин старшийследователь. — В её голосе проскользнулапугающая ласка. — Вы вознамерилисьсказать — точно потаскушка? Точно девицасомнительного поведения? Или какпроходимка, втершаяся в доверие кдобропорядочным людям?

— Я неэто имел в виду.

— Именноэто. — Она горько и саркастичноусмехнулась. — Не стоит кривить душой.Вы твердите мне об этом с первой нашейвстречи. Каждым своим жестом. Каждымбрезгливым изломом рта.

Волковсмотрел на неё, оцепенев. Дождь пошелсильнее, мелкие капли ледяными дорожкамистекали по его лицу, но он не замечалхолода.

— Вам всё скука, да? —сказал он глухо. — Вам всё игры. А здесь— убийство. Человека убили. И вы стремитесьв мертвецкую, точно на бал, ведомая лишьпраздным любопытством. А к мёртвым,сударыня, надо уважение иметь. Они ужене могут за себя постоять. И нечего имв лицо тыкать своим любопытством.

Онавглянула на него, и в глубине её глазотразилась то ли мимолетная обида, толи затаенная боль. Но когда она заговорила,голос её вновь обрел прежнюю выправку,став легким и слегка томным.

— Ах,господин следователь, — пропела она, —какой вы, оказывается, чувствительный.Кто бы мог подумать, что под этой мундирнойбронёй бьётся столь нежное сердце,полное почтения к усопшим.

Онашагнула ближе, и Волков почувствовал,как его окутывает облако дерзкогоаромата, совершенно неуместного в этомпропахшем плесенью и прелыми листьямидворе. Барышня кокетливо поправиланесуществующую складку на его гневновздымающейся груди, прямо над серебрянымипуговицами мундира.

— Анасчёт указа, ВашеВысокоблагородие, вы,разумеется, вольны его и не исполнять.Только тогда извольте самоличнообъясняться с полковником Вересовым.А он, знаете ли, мужчина видный,обходительный и, в отличие от иных, знаеттолк в женской натуре. Боюсь, он будеткрайне раздосадован тем, что егораспоряжениями здесь манкируют.

Онаулыбнулась своей дежурной улыбкой —из тех, что разжигают в мужчинах самыесмелые фантазии, но никогда не достигаютеё собственного холодного взгляда.

— Нутак что же, господин следователь? —вкрадчиво прошептала она. — Изволитеехать в мертвецкую? Или поспешитежаловаться начальству, сетуя на обиды,нанесенные бедной беззащитной женщиной?

Волковне удостоил её ответом. Резким, почтияростным движением он распахнул дверцуэкипажа и отрывисто бросил:

—Садитесь.

Онаподнялась в пролетку, не взглянув нанего.

Корсаков,застывший соляным столпом, переводилкруглые глаза с одного на другого и,казалось, всерьез опасался дышать.

Пролеткатронулась, колеса тяжело задробили побулыжной мостовой. В тесном пространствевоцарилось молчание, но в нём появилосьнечто новое — прежде незнакомое обоим.

Она былазадета за живое. Волков осознал этовнезапно, по тому, как окаменел еёпрофиль, как неподвижно замерли рукина подоле платья. И в этот миг, впервыес момента их встречи, ему сталопо-настоящему стыдно.

Глава 7. Мертвецкая

Пролетка катилась по мокрым мостовым,и в ней было тихо.

Слышнобыло лишь, как Корсаков судорожносглатывает слюну, как надрывно поскрипываютрессоры и как октябрьский дождь методичнобарабанит по кожаному навесу. Волков,окаменев, смотрел направо, усердноизучая проплывающие мимо фасады. МадамПомпадур, спрятав руки в муфту, гляделаналево — на свинцовую Неву и чаек, чейкрик над водой казался в этой тишиненеуместно резким. Корсаков ерзал,мучительно подбирая слова, чтобыразрядить обстановку, но в итоге лишьиздавал тяжелые вздохи, одинаковораздражавшие обоих его спутников.

Спустядвадцать минут экипаж замер у приземистогоздания из темно-красного кирпича вглубине двора. Узкие зарешеченные окнаи тусклый фонарь над входом придавалифлигелю вид каземата. В глубоких лужахна булыжной мостовой отражалось низкое,гнетущее небо.

—Обуховская больница, — обронил Волков,распахивая дверцу. — Мертвецкая в этомкрыле.

МадамПомпадур плотнее запахнула пальто иподняла воротник, жадно вдыхая воздух.Здесь пахло иначе: не привычной городскойгарью, а чем-то едким, химическим, чтопробивалось сквозь сырость и липло кодежде.

— Ароматформалина, — заметила она негромко. —Я узнаю его из тысячи. Моя покойнаяклиентка, содержавшая похоронное бюро,пропиталась им насквозь. Он стал еёвторой кожей.

Волковничего не ответил. Лишь скользнул поней коротким взглядом и первым шагнулв сумрак коридора.

Внутрибыло сумрачно и холодно. Узкий коридорвыкрашен масляной краской цветабольничных стен. Стены облупились,пуская по штукатурке темные, подозрительныепотеки. Вдоль них выстроились щербатыедеревянные скамьи — на них, понуривголовы, обычно коротали часы те, ктопришел на опознание. В углу на шаткомстолике натужно коптила керосиноваялампа, бросая на потолок пляшущие тени.Пахло здесь уже не просто формалином:к острому химическому духу примешаласькарболка и нечто приторно-сладкое,тошнотворное. Корсаков мгновеннопобледнел и, судорожно выдохнув, прижалк носу рукав.

Из дверив конце галереи показался человек. Он былневысок и сильно сутулился; застиранныйхалат, наброшенный прямо поверхпоношенного сюртука, казался ему велик.Лысина, окаймленная венчиком пушистыхседых волос, матово поблескивала вневерном свете лампы. Очки в грубойжелезной оправе вечно сползали на кончикноса; он то и дело поправлял их суетливымжестом, оставляя на переносице глубокийкрасный след. В руках он бережно сжималзамызганную папку, из которой вееромторчали листки.

— ГерманКонстантинович! — голос прозектораоказался неожиданно звонким, почтимальчишеским. — А я уж грешным деломрешил, что вы нынче не жалуете насвизитом. Всё исполнено, всё занесено ванналы, можете изволить забирать...

Оносекся, увидев мадам Помпадур.

— Это...это еще кто? — пробормотал он, суетливопоправляя оправу и вглядываясь в гостьюс таким изумлением, будто перед нимматериализовалось привидение в шелках.

— Этомадам Помпадур. Она... приглашенныйконсультант.

—Консультант? — старичок вытаращилсяна него, приоткрыв рот. — Позвольте,какой еще консультант? По какой части?По дамской?

— Поспиритической, — неожиданно для себяотрезал Волков.

МадамПомпадур едва заметно, одними уголкамигуб, улыбнулась этой аттестации. Прозекторизучал её еще добрую минуту, после чегомахнул рукой.

— Дахоть по ангельской. Моё дело — трупывскрывать, а не с живыми разбираться.Но в мертвецкую, сударыня, не советую.Зрелище не для дамских нервов.

— Я нежалуюсь на свои нервы, — ответила мадамПомпадур. — Они у меня крепкие.

— Каквам угодно. — Он равнодушно передернулхудыми плечами. — Израиль МоисеевичГликман, судебный медик к вашим услугам.Ежели дурно станет — вон там, в углу,ведро. Прошу не чиниться.

Онразвернулся и засеменил по коридору,приглашающим жестом маня их за собой.

— Может,сперва чайку? — осведомился он на ходу.— У меня самовар имеется, старый, нокипятит исправно. Баранки в лавке нынчебрал, совсем свежие, хрустят отменно.

МадамПомпадур проводила его сутулую спинублагосклонной улыбкой.

— Вы,доктор, истинная душа компании.

— Какаятам душа, — проворчал Гликман, необорачиваясь. — Здесь, сударыня, однибренные тела и остались. Да и те, прямоскажем, на любителя.

Он замеру тяжелой железной двери, выудил избездонного кармана пудовый ключ и снатужным скрежетом вогнал его в скважину.

— Чайпотом, — сказал Волков. — Сначала дело.

Гликманкряхтя повернул ключ, и тяжелая створканехотя подалась внутрь.

Ихзахлестнула приторная вонь разложения,намертво перемешанная с парами формалинаи едкой карболки. Этот дух стоял в воздухеневидимой стеной, от которой у Корсаковаглаза полезли на лоб. Юноша попятился,с глухим стуком уперся спиной в холоднуюстену коридора и принялся судорожнохватать ртом воздух, точно выброшеннаяна берег рыба.

МадамПомпадур на мгновение замерла на пороге,окаменев. Волков искоса наблюдал заней, готовый в любую секунду подхватить,если она начнет оседать на пол.

Она неупала, напротив, сделала глубокий, размеренныйвдох, вбирая этот мертвенный воздухвсей грудью, и решительно переступилапорог, входя в самое сердце анатомическогопокоя.

Комнатабыла большой, с высоким потолком, вкотором тускло светились два зарешечённыхокна под самым верхом. Стены выложеныбелым кафелем, местами треснувшим,местами пожелтевшим от времени. В центрестоял длинный цинковый стол, слегкапокатый, с желобками по краям, уходящимив ведро. На столе, накрытый простыней,лежал человек.

Вдоль стен тянулисьстеклянные шкафы. В них стояли банки смутной жидкостью, в которых плавалиорганы и части тел. На банки были наклееныэтикетки, исписанные корявым почерком.На полках громоздились стопки бумаг,инструменты в жестяных лотках —скальпели, пилы, щипцы, какие-то крючья,от одного вида которых Корсаков сновапобледнел. В углу стоял большойэмалированный чан, из которого торчалиручки каких-то приспособлений. Надстолом висела керосиновая лампа согромным рефлектором, направленнымвниз — чтобы свет падал точно на тело.На полу, вокруг стола, были разложенытряпки, впитывающие воду.

Гликманподошёл к столу, откинул простыню.

—Иннокентий Вениаминович Брелов, —сказал он. — Пятьдесят два года. Профессор.Причина смерти — утопление.

Мужчинана столе был крупным, плотным — широкиеплечи, тяжёлые руки, короткая шея. Дажесейчас, после смерти, в нём чувствоваласьгрузная основательность, которая бываету людей, привыкших к сидячей работе, ноне потерявших мужской стати. Животслегка выпирал — признак хорошегопитания и малоподвижного образа жизни.Ноги длинные, с крупными ступнями.

Лицоего было трудно узнать. Смертьи вода сделали своё дело. Черты расплылись,опухли, кожа приобрела синюшно-серыйоттенок с тёмными пятнами там, где кровьзастоялась после смерти. Щёки обвисли,нос заострился, губы распухли и посинели,чуть приоткрытые, будто в последнемвздохе. Глаза были закрыты — Гликман,видимо, сам их закрыл. На подбородкевиднелась седая щетина, небритая уженесколько дней. Редкие седые волосы наголове прилипли ко лбу мокрыми прядями.

На виске,чуть выше левой брови, виднелся старыйшрам. Длинный и неровный, он, должнобыть, был получен в молодости. На шее, уворота сорочки — родимое пятно размеромс монету.

Большие,с крупными суставами, руки были сложенына груди. На указательном пальце былслед от чернильного пятна, въевшегосяв кожу.

Смирительнуюрубашку, в которой его нашли, уже сняли.Тело лежало в одной мокрой ночной сорочкеиз грубого полотна, которая облепилагрудь и живот покойного.

— Водав лёгких, — продолжал Гликман, водяпальцем по бумагам в папке. — Типичнаякартина для утопленников. Но...

Онзапнулся.

— Что?— спросил Волков.

— Новоды мало. — Гликман поднял глаза. —Понимаете, Герман Константинович, приутоплении вода заполняет лёгкие, бронхи,всё. А здесь... Здесь её ровно столько,сколько могло попасть, если бы человекопустил лицо в таз и... не мог поднять.Но не хлебал, не захлёбывался, не боролся.Просто лежал и ждал.

Волковнахмурился.

— Какэто возможно? Взрослый здоровый мужчина,и позволил утопить себя в тазу? Он долженбыл бороться. Должен был дрыгать ногами,опрокинуть этот таз, расплескать воду.

— Я тожеоб этом думал, — кивнул Гликман. — И вотчто скажу: если бы этот крупный мужчинасопротивлялся, утопить его даже в ваннойбыло бы проблематично. А здесь... аккуратнотак всё, чистенько. Как будто его нетопили, а... подержали под водой, и всё.

— Аследы борьбы на теле?

— Нет.Ни синяков, ни ссадин, ничего. — Гликманперевернул несколько страниц. — Рукичистые, ногти целые. Никаких следов, чтоон хватался за край стола, за рубашку,за убийцу.

— Чтоза чертовщина?

МадамПомпадур в разговоре не учавствовала.Она обошла стол, встала с другой стороны,вглядываясь в тело. Гликман покосилсяна неё с неодобрением, но промолчал.

—Извините, — сказала она вдруг, — а эточто?

Онауказала на руку покойного, на сгиб локтя.Там, на синюшной коже, виднелась маленькаятёмная точка, чуть больше булавочнойголовки, окружённая еле заметнымкрасноватым ореолом.

Гликманприщурился, поправил очки, наклонился.

— Гм, авы, сударыня, наблюдательны.

— Этослед от укола? — спросила мадам Помпадур.

— Похоже.— Гликман потрогал точку пальцем. —Да, вполне возможно, что след от укола.Только я его раньше не заметил. Вернее,заметил, но не придал значения. Мало ли,мог занозу посадить, мог обо что-тоуколоться при жизни. Но вы правы, похожена медицинский укол.

— Вы думаете, емучто-то вкололи? — шагнул ближе Волков.

— Вполневозможно.

— А естьли вероятность того, что профессор могбыть... ну, как это называется... морфинистом?

— Я,знаете ли, сам в недоумении. — Задумчивопочесал затылок Гликман. — Вот когда ятолько начал вскрытие, сразу обратилвнимание на глаза. Зрачки, знаете ли,были расширены необычайно. Даже длямертвеца. Я тогда ещё подумал: странно,очень странно.

Он задумался, пожевалгубу.

— Вполне возможно,вполне возможно. Сейчас среди интеллигенцииэто, знаете ли, распространено. Иуспокаивает, и вдохновляет, как онидумают. А на деле — разрушает нервнуюсистему. Но если он был морфинистом, ябы нашёл следы. Морфий в органах оставляетследы.

— Зрачки?— перебил его Волков.

— Нуда, ну да. — Гликман поправил очки. —При смерти зрачки обычно расширяются,это естественно. Но здесь... Здесь былотакое расширение, будто человек передсмертью принял что-то сильнодействующее.Опиаты, например.

— Может, какое-толекарство? Яд?

— Яд?Нет, вряд ли. Следов отравления в желудкенет, внутренние органы чистые. Если быяд — я бы нашёл.

— Аможет быть что-то ещё? — спросил Волков.— Что-то, что помешало бы ему сопротивляться?

Гликманвзглянул на него поверх очков.

— Выимеете в виду...

— Я имеюв виду, — перебил Волков, — что он неборолся. Он просто лежал и дал себяутопить. Как будто был без сознания.

Гликманнадолго замолчал. Он ходил вокруг стола,бормоча что-то себе под нос, заглядывалв бумаги, снова подходил к телу, щупалруку, заглядывал в глаза покойному,которые уже начали мутнеть.

— Гиосциамин?, —пробормотал он. — Нет, не то. Все жеморфий? Мог бы, но я бы точно нашёл следы.Скополамин? Возможно, но редкость. Аесли... а если...

Он замер.

—Атропин! — воскликнул он вдруг такгромко, что Корсаков подпрыгнул у двери.

— Что?— не понял Волков.

Гликман буквальнозашелся в лихорадочном возбуждении,мельтеша по прозекторской и хватаясьза седые вихры.

— Атропин, ГерманКонстантинович! Атропин! — выкрикивалон, и голос его дребезжал от профессиональногоазарта и ужаса. — Ну разумеется! Как жестарый осел сразу не смекнул! Это жеалкалоид, вытяжка из красавки, белены,дурмана... В малых дозах — целебноеснадобье при спазмах, но в большой —паралич! Тотальный, абсолютный паралич!Несчастный остается в полном сознании:взирает, слышит, всё чувствует — но неволен пошевелить и мизинцем. Даже векамидрогнуть не властен! Лежит, точно восковаякукла, и только!

Он вцепился в рукавВолкова, тряся его с неожиданной силой.

— Понимаете ли вы? Емувпрыснули яд! Обездвижили! А посленеспешно затянули ремни смирительнойрубахи, водрузили в кресло и поставилиподле таз с водой... И он зрел, какзеркальная гладь неумолимо приближаетсяк лицу! Ощущал, как влага заливает ноздри,рот, легкие — и не мог даже содрогнутьсяв предсмертной агонии!

Гликман выпустил сукношинели и судорожно отер вспотевший лобобшлагом халата.

— Это ведь зверство,— прошептал он. — Чистейшее зверство.Я тридцать лет с покойниками работаю,всякого навидался, но чтобы так... Человеказаживо в гроб собственного телазамуровать...

Мадам Помпадур застыланад секционным столом. Слова доктораэхом отдавались в её сознании: Бреловвидел всё. Сознавал каждую секундусвоего ухода. И самая невыносимая пыткакрылась в том, что он не мог дажезажмуриться, чтобы отгородиться отнаступающей тьмы.

— Благодарю вас,доктор, — негромко проронила она. —Ваше содействие неоценимо.

Гликман воззрился нанеё с искренним изумлением.

— А вы, сударыня, —заметил он, — не лишились чувств. И даже,кажется, не утратили цвета лица. Сие...весьма нечастое явление.

— Я же предупреждала:мои нервы — стальные канаты.

Она покинула мертвецкуюпервой, стуча каблучками по гулкомукафелю. Волков задержался на минуту:обменялся с Гликманом парой сухих фрази черкнул подпись в протоколах. Корсаковже вылетел наружу пулей и теперь жадно,со свистом втягивал в себя сырой воздух.

Мадам Помпадур замерлау крыльца, созерцая тусклое, выцветшеенебо. Дождь утих. Сквозь прорехи в тучахпробивался робкий, чахоточный свет.Волков вышел следом и остановился подленеё, натягивая перчатки.

— Как вы? — осведомилсяон, и в его голосе скользнула непривычнаямягкость.

— Вполне сносно.

— Скажите... какимобразом вы прознали о воде в легких? Ине смейте уверять, будто дух покойногопрофессора явился к вам с отчетом.

— Никакой мистики,господин старший следователь. В утреннихлистках обмолвились, что труп обнаруженв кабинете, а подле — лужи воды. Я лишьсложила два и два. Простое предположение,не более.

Корсаков уже сидел впролётке, бледный, но довольный, что всёкончилось.

Онинаправились к экипажу в молчании. Усамой подножки Волков внезапно замер.

—Сударыня, — выдавил он.

Онаобернулась, вопросительно вскинувбровь.

— Я… —он упорно не желал встречаться с нейвзглядом, изучая мутные лужи. — Здесь,в двух кварталах, имеется одно заведение.Разумеется, не «Кюба», но кухня вполнедостойная. Я имею обыкновение заглядыватьтуда после… после трудных смен. Есливы не сочтете за дерзость… если пожелаете…