Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Выприглашаете меня на ужин, господинстарший следователь? — в её голосескользнула тонкая, как лезвие, насмешка,сдобренная искренним изумлением.

— Я… —Волков заметно смешался. — Простите.Сказал несусветную глупость. Не к месту.

—Истинная правда, — легко согласиласьона. — Нынче мне куда ближе мысли оведре, столь любезно предложенномГликманом.

Он кривоухмыльнулся, коротко кивнул и уже взялсяза поручень пролётки, намереваясьпокончить с этой неловкостью, но онамягким жестом остановила его.

— Однакоот прогулки я бы не отказалась. Если вы,разумеется, не против составить мнекомпанию.

Волковна мгновение оцепенел, точно не верясобственному слуху.

—Прогуляться? — переспросил он, и в егоголосе проступила мальчишескаярастерянность.

— Да.Здесь рядом канал. Набережная. Воздух.— она улыбнулась с неожиданным теплом.— Хочется проветрить мое любимое пальтоот дивного запаха фармальдегида.

Волковбросил быстрый взгляд на Корсакова: тотзамер в пролетке, едва не вываливаясьнаружу в тщетной попытке уловить нитьих разговора.

— ИльяИльич, — отчеканил следователь, возвращаясебе командирский тон, — вы свободны.Завтра поутру представите рапорт вучастке.

Корсаковоторопело открыл рот, судорожно глотнулвоздуха и тут же его захлопнул.

— Такточно, Ваше Высокоблагородие! — выдавилон и торопливо велел извозчику трогать.

Волкови мадам Помпадур остались одни наосклизлой от дождя мостовой

— Идемте,— произнес он, предлагая ей локоть.

Обводныйканал в этот час был почти безлюден.Свинцовые воды тяжело ворочались межгранитных берегов, унося к Неве городскуюкопоть и нечистоты. По ту сторону, точнокрепостные стены, тянулись фабричныекорпуса: мрачные кирпичные громады,изрезанные редкими желтыми пятнамиокон. С этой стороны набережная казаласьсиротливой — чахлые деревья, зажатыев тиски чугунных решеток, зябко дрожалина ветру.

Но небона западе вдруг раскололось. Солнце,которое весь день пряталось за тучами,выглянуло перед самым закатом. Оно негрело — октябрьское солнце не греет, —но светило почти по-летнему ярко изолотисто. Лучи полоснули по воде,заставив её вспыхнуть медью и розовымшелком, выхватили из сумерек гранитпарапетов и озарили их лица.

Они шлимолча. Волков упорно изучал носки своихсапог, она же не отрывала взгляда отпреобразившейся реки.

Такпролетели десять минут, наполненныелишь шумом воды и их мерным шагом. Наконецмадам Помпадур остановилась у парапета.Опершись на холодный камень, она замерла,впитывая прощальный свет угасающегодня. Волков пристроил трость и всталподле неё.

—Красиво, — сказала она тихо.

— Да.

И сновамолчание.

Солнцекоснулось её волос.

Ив это мгновение он увидел то, чего незамечал прежде. Её волосы, всегдаказавшиесячёрными, в закатном свете внезапновспыхнули медью, отозвавшись глубокимикаштановыми и золотыми искрами. «Словноштормовая Балтика, — подумал Волков, —та самая мгновенная вспышка на тёмнойводе, когда солнце находит лазейку всвинцовой тяжести туч».

Онзавороженно смотрел на эту игру светаи не в силах был отвести взгляд. МадамПомпадур почувствовала его внимание имедленно повернула голову.

— Что?— полушепотом спросила она.

— Ничего,— он поспешно отвел глаза, разглядываягранитный парапет. — Просто… закат.

Онаусмехнулась, снова отвернулась к воде.

— ГерманКонстантинович.

— Да?

— Выхотели извиниться. Я знаю.

Он хранилугрюмое молчание.

— Такизвиняйтесь.

Волковглубоко вздохнул.

— Я былнеправ. — слова давались тяжело, будтокамни ворочал. — Наговорил лишнего. Несдержался. Это... это не должно былослучиться.

Онаслушала безучастно, не удостоив еговзглядом.

— Высказали то, во что верите. Не стоитпросить прощения за правду. Даже еслиона горчит.

— Этоне было правдой.

— Нет?

— Нет,— он решительно повернулся к ней, и вего голосе прорезалась неожиданнаятвердость. — Я не считаю вас… ничем изтого, что наговорил в запальчивости.

— Тогдаза что же вы меня так ненавидите, господинстарший следователь?

— Я непитаю к вам ненависти.

—Презираете?

— Нет, — выдохнул он,ощущая, как между ними натягиваетсяневидимая нить. — Я...

Волковстолкнулся с омутом её чёрных внимательныхглаз и на мгновение забыл, как дышать.Ему почудилось, будто он уходит на дно— задыхается и гибнет, добровольнопринимая смерть, так же безропотно, кактот несчастный под простынёй в мертвецкой.

— Я незнаю, что вы такое, — сказал он.

Солнцесадилось, тени удлинялись, ветер с каналашевелил её волосы, выбившиеся из-подшляпки.

Он всматривался в еёлицо, чья бледность в закатных лучахказалась почти неземной. Взгляд скользнулот тёмных омутов глаз к губам, едватронутым кармином, и в Волкове пробудилосьотчаянное, почти детское желание —коснуться её. Просто провести кончикомпальца по щеке, чтобы окончательноувериться: перед ним живое, тёплоесущество, а не видение, что растворитсяв сумерках.

Рукаего дёрнулась.

Онодёрнул её, поправил портупею. Зачем-токашлянул.

МадамПомападур заметила это движение и по её лицу скользнула тень улыбки.

— Дозавтра, Герман Константинович. Надеюсь,завтра не опоздаю.

И пошлапрочь, к набережной, к мосту, к тойстороне, где её ждал извозчик.

Волковпровожал взглядом её хрупкую фигуру втёмно-синем пальто. Сумерки уже началипоглощать её, стирая границы междутканью и вечерней мглой, и только редкиеблики заката выхватывали из этой темнотымедные искры в её смоляных волосах —последнюю примету уходящего видения.

Он стоял,пока она не скрылась за поворотом. Потоммедленно пошёл в другую сторону, и долгоещё не мог понять, почему у него таксильно бьётся сердце.

Глава 8. Визит в Академию

Мадам Помпадур возникла на порогеучастка в половине одиннадцатого.

Для её привычек этобыло вызывающе, почти неприлично рано:Груша, подавая утренний шоколад, лишьвсплеснула руками, когда барышнявыпорхнула из спальни при полном параде.Для Казанской же части её появлениестало чудом, граничащим с попраниемзаконов природы. Городовой у входарасплылся в улыбке и козырнул с такимрвением, точно приветствовал особуимператорской фамилии.

— Доброго утречка,сударыня!

— И вам не хворать, —бросила она, легко ступая на крыльцо.

— Сударыня! — писарьза конторкой вскочил, едва не опрокинувчернильницу. — А мы уж заждались! ГерманКонстантинович с самого рассветаизволили справляться...

— Герман Константинович,— раздался вдруг низкий, бархатныйголос, — изволили справляться, но яизволю первым.

Мадам Помпадуробернулась на голос. Полковник Вересовзамер в дверях своего кабинета,прислонившись к косяку с видом удачливогоигрока, который заранее знает прикуп илишь дразнит соперников перед финальнымходом. Мундир сидел на нем как всегдабезукоризненно, а благородная сединависков серебрилась в утреннем свете.Тёмные глаза полковника светилисьленивой азартной насмешкой.

— Николай Алексеевич!— Мадам Помпадур склонилась в легком,отточенном книксене. — Какая честь.

— Это для меня честь,сударыня. — Он сократил расстояние,подхватил её ладонь и приложил к губамв почтительном лёгком поцелуе. Но взорполковника в это мгновение был столькрасноречив, что даже видавшие видыгородовые сочли за благо отвести глаза.— Позвольте, я окажу услугу.

Онсамолично принял у неё пальто с меховойоторочкой и на миг замер, ошеломленныйоткрывшимся зрелищем.

Глубокийвишнёвый бархат, в чьих складках застылцвет выдержанного вина, облегал фигурутак, что становилось понятно: под этимбархатом нет ни кринолина, ни турнюра,ни этих модных подушек, которые носятнынешние модницы. Только она сама —тонкая талия, крутой изгиб бёдер ивысокая грудь, которую ткань лишьподчёркивала. Узкие рукава до локтязавершались темным кружевом, ниспадавшимна кисти. Шею стягивала тонкая бархоткас гранатовым кулоном, похожим на каплютемной крови в серебряной оправе.

Вересовразглядывал её, сколько позволялиприличия. И ещё чуть-чуть.

— Вынынче, сударыня, бьете решительнонаповал.

— И этолишь утро, Николай Алексеевич, — онаулыбнулась, мимолетным жестом поправляяприческу. — До сумерек еще далеко.

— Втаком случае я настаиваю на том, чтобывечер вы разделили со мной. — он галантнопредложил ей руку. — Но прежде выпьемкофейку. В моем кабинете. Сию же минуту.

Она взяла его под руку,и они проследовали мимо открывших ртыписарей, мимо замерших городовых, мимодвери, за которой, как она знала, сиделВолков и ждал её уже полчаса.

— Кофеюв кабинет! Две чашки! И не вздумайтеперекипятить, канальи! — бросил Вересовчерез плечо.

Кабинетначальника Казанской части встретилеё теплом и знакомой смесью запаховхорошего табака и горящих в каминеполеньев. Вересов усадил её в кресло укамина, а сам сел напротив, привычнозакинув ногу на ногу.

— Ну-с,сударыня, рассказывайте. Как вамработается с моим суровым ГерманомКонстантиновичем? Не обижает?

—Обижает, — вздохнула мадам Помпадур стаким видом, будто речь шла о шалостяхпровинившегося щенка. — Ужасно обижает.Кричит, топает ногами, стискивает зубы.Я боюсь, что однажды он просто их сломает.

— Этоон умеет. — рассмеялся Вересов. — Я заним полгода наблюдаю, но впечатлениетакое, будто всю жизнь. Такие люди, какВолков, не меняются. Знаете, мне кажется,они сразу являются на свет божий с этойсвоей челюстью, с этой неподкупностьюи привычкой всё принимать близко ксердцу.

— И какон вам? — спросила она.

— Хорошийследователь. — Вересов вдруг сталсерьёзным. — Честный, въедливый, упёртый.Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Всеноровят или взятку взять, или делопобыстрее закрыть да забыть. А этот какбульдог. Вцепится — не оторвёшь.

— Выего уважаете, — заметила мадам Помпадур.

— Уважаю.— Вересов кивнул. — И вам советую. Хотя,судя по вашим рассказам, вы предпочитаетеего дразнить.

— А чтоещё с ним прикажете делать? — онаусмехнулась. — Вытянуть из него фразудлиннее трех слов — задача почтинепосильная. Но если Герман Константиновичпустился в пространные речи, значитвнутри у него всё клокочет. Согласитесь,Николай Алексеевич, зрелище весьмазанимательное.

Вересовсмотрел на неё с нескрываемым удовольствием.Он накрыл её ладонь, покоившуюся наподлокотнике, и едва заметно сжал тонкиепальцы.

— А сомной, сударыня, вы бы тоже дразнились?

Она неотняла руки, только слегка улыбнуласьв ответ.

— Свами, Николай Алексеевич, дразнитьсяопасно. Вы искушеннее.

—Искушеннее — пожалуй, — он медленнопровел большим пальцем по её запястью,там, где заканчивался край перчатки иоткрывалась нежная полоска кожи.—Скучнее — едва ли. С вами, сударыня,скучно не бывает.

—Позвольте счесть это за комплимент?

— Этофакт. Я привык оперировать исключительноими.

Еговзгляд медленно, почти осязаемо скользнулпо её губам, прежде чем вновь впиться вглаза. В этом прищуре было больше вызова,чем во всех произнесенных словах.

— Знаетели, я ведь не всегда в этом креслепросиживал. Было время — и в полях, и впоходах, и в таких переделках, что ипоныне вспомнить жутко. И женщин явстречал всяких. Но подобных вам… — онедва заметно качнул головой. — Признаюсь,не встречал.

— Такихдерзких? — уточнила она с полуулыбкой.

— Такихживых.

Онавзглянула на него из-под ресниц, и ввыражении её глаз на мгновение промелькнулоискреннее изумление.

—Благодарю вас, Николай Алексеевич, —промолвила она негромко. — Редкая удачавстретить того, кто разглядит во мнеживую душу. Обыкновенно видят лишь однудерзость.

— Сталобыть, они непроходимые глупцы и слепцы,— Вересов нехотя выпустил её руку, ноне отодвинулся ни на вершок. Он сиделнепозволительно близко. — Я же, какизволите видеть, не страдаю ни тем, нидругим.

В дверьделикатно постучали. Явился городовойс подносом, на котором исходили ароматнымпаром две чашки кофе. Подле теснилисьсеребряная сахарница, крошечные щипчикии хрустальная вазочка с миндальнымпеченьем.

—Оставьте и ступайте, — бросил Вересов,не сводя с неё пытливого взгляда.

Городовоймгновенно испарился. Полковниксобственноручно подал ей чашку. На этотраз их пальцы соприкасались дольше, чемтого требовала простая вежливость.Твердость фарфора смешалась с мягкостьюкожи.

—Благодарю, — прошептала она.

Вересовне спешил отнимать руку, удерживаяблюдце вместе с её пальцами. В тишинекабинета было слышно лишь мерное тиканьенапольных часов да тихий треск поленьев.

— Знаете,сударыня, — заговорил полковник, понизивголос, — в моем возрасте начинаешьценить не столько красоту, сколькоискру. В вас она не просто горит — онаопаляет.

— И выне боитесь обжечься?

— Ястарый солдат, — он едва заметноулыбнулся. — Шрамом больше, шрамомменьше... Главное, чтобы игра стоиласвеч.

Оннаконец отпустил её руку. Мадам Помпадурпригубила горький обжигающий кофе,который оказался именно таким, как оналюбила.

— Итак,— сказал Вересов, слегка откинувшисьв кресле, — раз уж мы с вами делим этоткофе, позвольте узнать: каков ваш взглядна наше общее... затруднение? Кудаприкажете двигаться?

— Высерьезно, Николай Алексеевич? — Онаприподняла бровь, и кружево её манжетымягко скользнуло по столику, когда онапоставила чашку. — Уверена, ваш опытподскажет решение куда быстрее, чем моёвоображение.

— Уопытности есть побочный эффект, — онподался к ней, и его взгляд снова приобрелопасную глубину. — Глаз замыливаетсяпротоколами и предписаниями. А я,признаться, ценю редкие точки зрения.Не откажите в любезности, просветитеменя.

МадамПомпадур благосклонно кивнула изадумалась.

— Думаю,нам надо ехать в Императорскуювоенно-медицинскую академию.

— Вакадемию?

— Кколлеге профессора Брелова. К томусамому господину, который поспешилприбрать к рукам все бумаги покойного.Ну и к ректору — для полноты картины.

—Полагаете, ректор замешан? — вскинулбровь Вересов.

— Яполагаю, Николай Алексеевич, что человек,являющийся через пару дней после убийстваза архивом покойного, — либо святой всвоей преданности, либо крайнеподозрительный субъект. — Она коснуласьгубами края чашки. — Прежде чем наноситьвизит этому «заботливому» другу, стоитвооружиться фактами. Ректор может знать,где именно зарыта собака.

— К томуже, вдова упомянула споры. Мужчины,запершись в кабинете, кричали дохрипоты... О чём, по-вашему, могут такнеистово спорить два почтенных мужанауки? О терминах? Или всё же о чём-тоболее... материальном? — продолжиламадам Помпадур с блеском азарта в глазах,сделав небольшую паузу.

Вересовглубже откинулся на спинку массивногокожаного кресла, не сводя с неёпотяжелевшего взгляда. На его губахзаиграла двусмысленная, опасная улыбка.

— Знаете,сударыня... — он медленно обвел пальцемкрай своей чашки. — Если бы закон позволялмне распоряжаться штатным расписаниемКазанской части по собственномупроизволу, я бы зачислил вас на службув эту же секунду. И, поверьте, не закрасивые глаза. У вас дьявольскаяцепкость ума. Редкое и, пожалуй, самоеопасное сочетание для женщины. Вы попалив самую точку. Учёные спорят о латыниза обедом, а до хрипоты в запертыхкабинетах кричат либо из-за денег, либоиз-за тайн, которые стоят дороже денег.

— Вштат? — рассмеялась она. — НиколайАлексеевич, вы представляете меня вмундире?

—Представляю, — ответил он не моргнувглазом. — И должен сказать, зрелище былобы... захватывающее. Но, пожалуй, безмундира вы мне нравитесь больше.

—Поаккуратнее с вакансиями, НиколайАлексеевич, — она лукаво прищурилась,и в её голосе прорезались бархатныенотки. — А то ведь я могу и согласиться.И тогда вам придется очень постараться,чтобы ваше «жалование» соответствоваломоим аппетитам. А они у меня, как вы ужеуспели заметить, отнюдь не ограничиваютсяжаждой справедливости.

— Вызовпринят. — отсалютовал ей полковникчашкой.

— Вы,полковник, решительно не даёте мнескучать.

— Этомоя работа, сударыня. — Он поднялся,подошёл к столу и нажал кнопку звонка.— А теперь, думаю, пора пригласить нашегообщего знакомого. — Голубчик, позови-каГермана Константиновича.

Черезпару минут дверь открылась, впускаяВолкова.

—Вызывали, ваше высокоблагородие? —голос следователя был по-уставномусухим. Он замер у порога с военнойвыправкой, но его взгляд, вопреки воле,метнулся к креслу у камина.

Там,утопая в тёмном бархате, расположиласьмадам Помпадур. Она сидела с небрежнойграцией, которая в равной степени моглаозначать и светскую скуку, и интимноеприглашение. Юбка чуть приподнялась,открывая изгиб щиколотки в высокойшнуровке ботинка.

Одна еёрука покоилась на подлокотнике, а тонкиепальцы другой лениво перебирали чёрныйлокон на плече. Кружевная манжета прикаждом движении мягко скользила покоже, приковывая внимание к движениюкисти: накрутить прядь, затянуть, медленноотпустить... и снова.

Но большевсего Волкова обожгла её улыбка. Онаулыбалась Вересову не дерзко, как обычнодразнила его самого, а мягко, с какой-тосонной, полуприкрытой нежностью женщины,которая точно знает масштаб своеготриумфа.

Волковсмотрел на эту идиллическую и глубоконеправильную картину, и чувствовал, каквнутри, под плотным сукном мундира, всёсжимается в тугой узел.

Что этобыло? Злость? Да, конечно, злость. На еёнаглость, на её манеру кружить головывсем подряд, на то, что она даже здесь,в кабинете начальника, ведёт себя как...

Как кто?

Он ненаходил слова.

Презрение?Безусловно. К женщине, которая используетсвою красоту как оружие, как пропуск,как отмычку.

Обида?

Онзапретил себе даже думать об этом.

— Именнотак, Волков, — голос Вересова доносилсясловно издалека; Ему стоило огромныхусилий удерживать фокус на словахначальника, а не на изгибе чужого плечау камина. — Наша несравненная мадамПомпадур любезно ввела меня в курс дела.Вы отправляетесь в Императорскуювоенно-медицинскую академию.

Волковтряхнул головой, сбрасывая оцепенение.—В академию?

— Именно.Официально допросите всех, кого сочтётенужным. Начните с коллеги Брелова, ну иректора не обделите вниманием. — Вересовпоправил пенсне, и стекло блеснуло,скрыв на миг его взгляд. — Мадам Помпадуредет с вами, разумеется.

Волковмедленно, словно преодолевая сопротивление,перевёл взгляд на неё.

Она неизменила позы. Всё так же тонула вбархате, всё так же гипнотическинакручивала локон на палец. Та самаямягкая, интимная улыбка, которой онатолько что одаривала Вересова, теперькоснулась и Волкова.

— Доброеутро, господин следователь, — пропелаона, и в её голосе послышался едвауловимый смех. — Видите, я сегодня дажене опоздала. Оцените моё рвение.

Оноценил. Оценил всё: и то как черноекружево манжет, подчеркиваетболезненную белизну её кожи, и этотлокон, и то, как она смотрела на него свидом искушенной победительницы, знающейего главную слабость.

— Каретаподана, — отрывисто, почти грубо бросилон. — Сударыня... прошу.

Онаподнялась с неспешной вкрадчивойграцией, что заставляла мужчин невольнозатаить дыхание. Тонкие пальцы намгновение задержались на тёмном деревекресла, словно она искала опоры не вмебели, а в самой атмосфере этогокабинета.

МадамПомпадур чуть склонила голову, и еёвзгляд, затенённый густыми ресницами,скользнул по лицу полковника. Этотмимолётный жест смог вместить в себябезмолвное «прощайте», обещание скороговозвращения, и едва уловимую насмешкунад обоими мужчинами сразу.

— Досвидания, Николай Алексеевич, — сказалаона Вересову. — Спасибо за кофе. И заприятную компанию.

— Всегдак вашим услугам, сударыня. — Вересовпоцеловал ей руку на прощание. — Берегитенашего следователя. Он у нас один такой.

— Обещаю,— она усмехнулась. — Буду беречь какзеницу ока.

***

Каретамерно катилась по Николаевскому мосту.Внутри было тихо, но эта тишина разительноотличалась от вчерашнего оцепененияпосле визита в мертвецкую. Тогда ихобъединяла усталость и запах тлена,сегодня же пространство между нимиискрило. Мадам Помпадур, свежая, какмайское утро, явно упивалась произведённымэффектом, а Волков, запертый с ней втесном лакированном ящике экипажа, изовсех сил изучал невский пейзаж за окном,вжимаясь в сидушку.

Онстарался не смотреть, как податливотемная ткань платья облегает её талиюпри каждом толчке кареты, но чувствовалеё присутствие кожей.

— Вызлитесь, — нарушила она тишину. Голосеё прозвучал мягко, почти небрежно.—Нет.— Злитесь. — Она откинулась накожаное сиденье, и кружевомазнуло по колену.— У вас снова желваки ходят.— Уменя обычное лицо, — отрезал он, необорачиваясь.— Обычное у вас другое.— Она сделала паузу, наслаждаясьмоментом. — Вы злитесь, что я была уВересова. Или что он уделил мне слишкоммного внимания?— Мне всё равно.

— Врёте,господин следователь. — вкрадчивопроизнесла она ласковым голосом. — Ноне тревожьтесь, я сохраню вашу тайну.

Волковвсё же не выдержал и резко повернулсяк ней. В тесноте кареты их лица оказалисьопасно близко.— Какую еще тайну?—Вы ревнуете.

Онпоперхнулся воздухом, чувствуя, каккровь приливает к лицу.— Я не...—Ревнуете, — повторила она, глядя емупрямо в глаза. — Только сами не понимаете,к кому больше. Ко мне? К нему? Или к самомусебе, потерявшему покой?— Вы несётечушь, сударыня. Избавьте меня от вашихфантазий.— Возможно. — Она едвазаметно улыбнулась, поправляяперстень-гранат. — Но это чертовскиприятная чушь, не так ли?— Осторожнее,сударыня, — голос его стал низким, почтивибрирующим. — Вы так увлечены этойигрой, что не замечаете, как почва уходиту вас из-под ног. Разгребать последствиятаких... забав бывает слишком больно. Незаиграйтесь.

Онапромолчала, внезапно почувствовав, какпо спине пробежал холодок. Он не угрожалей тюрьмой или протоколом, а предупреждало чем-то куда более фатальном.

Глядяна его застывший профиль, она поймаласебя на мысли, что этот человек — такойпрямой, честный и до боли предсказуемыйв своей праведной ярости — начинает ейнравиться гораздо больше, чем позволялеё кодекс выживания. А это уже само посебе было опасным симптомом.

***

Академиявозникла впереди, являя собой внушительноезрелище. Императорская военно-медицинскаяакадемия занимала целый квартал наВыборгской стороне, у самого берегаНевы, словно огромный каменный спрут.Главный корпус, выстроенный в стилестрогого классицизма, тянулся вдольнабережной почти на версту. Это былобесконечное жёлто-белое здание с мернымритмом колонн и высокими арочнымиокнами.

Намассивном фронтоне, под серым небомПетербурга, замерли барельефы: Гиппократи Гален взирали на суету смертных сбесстрастием истинных светил врачевания.Над центральным входом расправил крыльядвуглавый орёл. Он всё ещё был грозен всвоём величии, хоть и потемнел отбалтийской сырости.

Заглавным корпусом, в глубине дворов,угадывались флигели и лабораторныекорпуса, а над ними высился куполанатомического театра. Там тайна жизниежедневно превращалась в предметизучения. Всё это было обнесено глухойчугунной решёткой на гранитном цоколе,чьи ворота были украшены символикойскорби и исцеления: переплетеннымизмеями, чашами и факелами.

Просторныйплац был пуст и блестел от недавнегодождя. Лишь редкие фигуры студентов-лекарейв серых шинелях торопливо пересекалидвор, скрываясь под зонтами.

— Мрачно,— обронила мадам Помпадур, выходя изэкипажа. Она едва заметно прикрыла носбатистовым платком. — Здесь даже дождьпахнет смертью.

— Здесьучат её побеждать, — отрезал Волков,подавая ей руку. — Не преувеличивайте,сударыня.

Внутриздание оглушало масштабом. Вестибюльпоражал: высокие сводчатые потолки,мраморные колонны и чугунные лестницы,уходящие в бесконечную перспективуэтажей. По стенам тянулись мраморныедоски с именами выпускников, павших ввойнах. В воздухе висела густая смесьиз запахов казенной бумаги, чернил,человеческого пота и лекарственнойгоречи, что тянулась из бесконечныхкоридоров.

— Намк ректору, — бросил Волков пробегавшемумимо курсисту, который пах спиртом имахоркой.

— Третийэтаж, — выдохнул тот и умчался прочь.

Ониподнялись по гулкой лестнице, миновалинесколько переходов, пока не остановилисьу высокой дубовой двери с меднойтабличкой: «Ректор Императорскойвоенно-медицинской академии, г-н П.И.Лебедев».

Волковна мгновение замер, поправил портупеюи коротко, по-военному, постучал.

—Войдите! — гулко раздалось изнутри.

Кабинетректора больше напоминал склепчернокнижника, чем приемную чиновника.Огромное пространство тонуло в тенитяжелых шкафов, где в кожаных переплетахтомились медицинские атласы. На стенах,в золоченых рамах, замерли императорыи великие хирурги — все с одинаковоскорбными лицами, словно заранееоплакивали входящих.

У окнана латунном штативе скалился настоящийчеловеческий скелет. На его груднойклетке поблескивала табличка «Экспонат№14». Пахло здесь кожей, старыми книгамии специфическим спиртовым духом, которыйнамертво въедается в мебель медицинскихсветил.

Из-замонументального стола поднялся Лебедев.Это был грузный, седовласый мужчина слицом римского патриция. Тяжелые векии волевой подбородок выдавали в немчеловека, привыкшего, что его словоостаётся последним.