Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Атропин, Герман Константинович! Атропин! — выкрикивал он, и голос его дребезжал от профессионального азарта и ужаса. — Ну разумеется! Как же старый осел сразу не смекнул! Это же алкалоид, вытяжка из красавки, белены, дурмана... В малых дозах — целебное снадобье при спазмах, но в большой — паралич! Тотальный, абсолютный паралич! Несчастный остается в полном сознании: взирает, слышит, всё чувствует — но не волен пошевелить и мизинцем. Даже веками дрогнуть не властен! Лежит, точно восковая кукла, и только!

Он вцепился в рукав Волкова, тряся его с неожиданной силой.

— Понимаете ли вы? Ему впрыснули яд! Обездвижили! А после неспешно затянули ремни смирительной рубахи, водрузили в кресло и поставили подле таз с водой... И он зрел, как зеркальная гладь неумолимо приближается к лицу! Ощущал, как влага заливает ноздри, рот, легкие — и не мог даже содрогнуться в предсмертной агонии!

Гликман выпустил сукно шинели и судорожно отер вспотевший лоб обшлагом халата.

— Это ведь зверство, — прошептал он. — Чистейшее зверство. Я тридцать лет с покойниками работаю, всякого навидался, но чтобы так... Человека заживо в гроб собственного тела замуровать...

Мадам Помпадур застыла над секционным столом. Слова доктора эхом отдавались в её сознании: Брелов видел всё. Сознавал каждую секунду своего ухода. И самая невыносимая пытка крылась в том, что он не мог даже зажмуриться, чтобы отгородиться от наступающей тьмы.

— Благодарю вас, доктор, — негромко проронила она. — Ваше содействие неоценимо.

Гликман воззрился на неё с искренним изумлением.

— А вы, сударыня, — заметил он, — не лишились чувств. И даже, кажется, не утратили цвета лица. Сие... весьма нечастое явление.

— Я же предупреждала: мои нервы — стальные канаты.

Она покинула мертвецкую первой, стуча каблучками по гулкому кафелю. Волков задержался на минуту: обменялся с Гликманом парой сухих фраз и черкнул подпись в протоколах. Корсаков же вылетел наружу пулей и теперь жадно, со свистом втягивал в себя сырой воздух.

Мадам Помпадур замерла у крыльца, созерцая тусклое, выцветшее небо. Дождь утих. Сквозь прорехи в тучах пробивался робкий, чахоточный свет. Волков вышел следом и остановился подле неё, натягивая перчатки.

— Как вы? — осведомился он, и в его голосе скользнула непривычная мягкость.

— Вполне сносно.

— Скажите... каким образом вы прознали о воде в легких? И не смейте уверять, будто дух покойного профессора явился к вам с отчетом.

— Никакой мистики, господин старший следователь. В утренних листках обмолвились, что труп обнаружен в кабинете, а подле — лужи воды. Я лишь сложила два и два. Простое предположение, не более.

Корсаков уже сидел в пролётке, бледный, но довольный, что всё кончилось.

Они направились к экипажу в молчании. У самой подножки Волков внезапно замер.

— Сударыня, — выдавил он.

Она обернулась, вопросительно вскинув бровь.

— Я… — он упорно не желал встречаться с ней взглядом, изучая мутные лужи. — Здесь, в двух кварталах, имеется одно заведение. Разумеется, не «Кюба», но кухня вполне достойная. Я имею обыкновение заглядывать туда после… после трудных смен. Если вы не сочтете за дерзость… если пожелаете…

— Вы приглашаете меня на ужин, господин старший следователь? — в её голосе скользнула тонкая, как лезвие, насмешка, сдобренная искренним изумлением.

— Я… — Волков заметно смешался. — Простите. Сказал несусветную глупость. Не к месту.

— Истинная правда, — легко согласилась она. — Нынче мне куда ближе мысли о ведре, столь любезно предложенном Гликманом.

Он криво ухмыльнулся, коротко кивнул и уже взялся за поручень пролётки, намереваясь покончить с этой неловкостью, но она мягким жестом остановила его.

— Однако от прогулки я бы не отказалась. Если вы, разумеется, не против составить мне компанию.

Волков на мгновение оцепенел, точно не веря собственному слуху.

— Прогуляться? — переспросил он, и в его голосе проступила мальчишеская растерянность.

— Да. Здесь рядом канал. Набережная. Воздух, — она тепло улыбнулась. — Хочется проветрить мое любимое пальто от дивного запаха формальдегида.

Волков бросил быстрый взгляд на Корсакова: тот замер в пролетке, едва не вываливаясь наружу в тщетной попытке уловить нить их разговора.

— Илья Ильич, — отчеканил следователь, возвращая себе командирский тон, — вы свободны. Завтра поутру представите рапорт в участке.

Корсаков оторопело открыл рот, судорожно глотнул воздуха и тут же его захлопнул.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие! — выдавил он и торопливо велел извозчику трогать.

Волков и мадам Помпадур остались одни на осклизлой от дождя мостовой

— Идемте, — произнес он, предлагая ей локоть.

Обводный канал в этот час был почти безлюден. Свинцовые воды тяжело ворочались меж гранитных берегов, унося к Неве городскую копоть и нечистоты. По ту сторону, точно крепостные стены, тянулись фабричные корпуса: мрачные кирпичные громады, изрезанные редкими желтыми пятнами окон. С этой стороны набережная казалась сиротливой — чахлые деревья, зажатые в тиски чугунных решеток, зябко дрожали на ветру.

Но небо на западе вдруг раскололось. Солнце, которое весь день пряталось за тучами, выглянуло перед самым закатом. Оно не грело — октябрьское солнце не греет, — но светило почти по-летнему ярко и золотисто. Лучи полоснули по воде, заставив её вспыхнуть медью и розовым шелком, выхватили из сумерек гранит парапетов и озарили их лица.

Они шли молча. Волков упорно изучал носки своих сапог, она же не отрывала взгляда от преобразившейся реки.

Так пролетели десять минут, наполненные лишь шумом воды и их мерным шагом. Наконец мадам Помпадур остановилась у парапета. Опершись на холодный камень, она замерла, впитывая прощальный свет угасающего дня. Волков пристроил трость и встал подле неё.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Да.

И снова молчание.

Солнце коснулось её волос.

И в это мгновение он увидел то, чего не замечал прежде. Её волосы, всегда казавшиеся чёрными, в закатном свете внезапно вспыхнули медью, отозвавшись глубокими каштановыми и золотыми искрами. «Словно штормовая Балтика, — подумал Волков, — та самая мгновенная вспышка на тёмной воде, когда солнце находит лазейку в свинцовой тяжести туч».

Он завороженно смотрел на эту игру света и не в силах был отвести взгляд. Мадам Помпадур почувствовала его внимание и медленно повернула голову.

— Что? — полушепотом спросила она.

— Ничего, — он поспешно отвел глаза, разглядывая гранитный парапет. — Просто… закат.

Она усмехнулась, снова отвернулась к воде.

— Герман Константинович.

— Да?

— Вы хотели извиниться. Я знаю.

Он хранил угрюмое молчание.

— Так извиняйтесь.

Волков глубоко вздохнул.

— Я был неправ, — слова давались тяжело, будто камни ворочал. — Наговорил лишнего. Не сдержался. Это... это не должно было случиться.

Она слушала безучастно, не удостоив его взглядом.

— Вы сказали то, во что верите. Не стоит просить прощения за правду. Даже если она горчит.

— Это не было правдой.

— Нет?

— Нет, — он решительно повернулся к ней, и в его голосе прорезалась неожиданная твердость. — Я не считаю вас… ничем из того, что наговорил в запальчивости.

— Тогда за что же вы меня так ненавидите, господин старший следователь?

— Я не питаю к вам ненависти.

— Презираете?

— Нет, — выдохнул он, ощущая, как между ними натягивается невидимая нить. — Я...

Волков столкнулся с омутом её чёрных внимательных глаз и на мгновение забыл, как дышать. Ему почудилось, будто он уходит на дно — задыхается и гибнет, добровольно принимая смерть, так же безропотно, как тот несчастный под простынёй в мертвецкой.

— Я не знаю, что вы такое, — сказал он.

Солнце садилось, тени удлинялись, ветер с канала шевелил её волосы, выбившиеся из-под шляпки.

Он всматривался в её лицо, чья бледность в закатных лучах казалась почти неземной. Взгляд скользнул от тёмных омутов глаз к губам, едва тронутым кармином, и в Волкове пробудилось отчаянное, почти детское желание — коснуться её. Просто провести кончиком пальца по щеке, чтобы окончательно увериться: перед ним живое, тёплое существо, а не видение, что растворится в сумерках.

Рука его дёрнулась.

Он одёрнул её, поправил портупею. Зачем-то кашлянул.

Мадам Помападур заметила это движение и по её лицу скользнула тень улыбки.

— До завтра, Герман Константинович. Надеюсь, завтра не опоздаю.

И пошла прочь, к набережной, к мосту, к той стороне, где её ждал извозчик.

Волков провожал взглядом её хрупкую фигуру в тёмно-синем пальто. Сумерки уже начали поглощать её, стирая границы между тканью и вечерней мглой, и только редкие блики заката выхватывали из этой темноты медные искры в её смоляных волосах — последнюю примету уходящего видения.

Он стоял, пока она не скрылась за поворотом. Потом медленно пошёл в другую сторону, и долго ещё не мог понять, почему у него так сильно бьётся сердце.

Глава 8. Визит в Академию

Мадам Помпадур возникла на пороге участка в половине одиннадцатого.

Для её привычек это было вызывающе, почти неприлично рано: Груша, подавая утренний шоколад, лишь всплеснула руками, когда барышня выпорхнула из спальни при полном параде. Для Казанской же части её появление стало чудом, граничащим с попранием законов природы. Городовой у входа расплылся в улыбке и козырнул с таким рвением, точно приветствовал особу императорской фамилии.

— Доброго утречка, сударыня!

— И вам не хворать, — бросила она, легко ступая на крыльцо.

— Сударыня! — писарь за конторкой вскочил, едва не опрокинув чернильницу. — А мы уж заждались! Герман Константинович с самого рассвета изволили справляться...

— Герман Константинович, — раздался вдруг низкий, бархатный голос, — изволили справляться, но я изволю первым.

Мадам Помпадур обернулась на голос. Полковник Вересов замер в дверях своего кабинета, прислонившись к косяку с видом удачливого игрока, который заранее знает прикуп и лишь дразнит соперников перед финальным ходом. Мундир сидел на нем как всегда безукоризненно, а благородная седина висков серебрилась в утреннем свете. Тёмные глаза полковника светились ленивой азартной насмешкой.

— Николай Алексеевич! — мадам Помпадур склонилась в легком, отточенном книксене. — Какая честь.

— Это для меня честь, сударыня,— он сократил расстояние, подхватил её ладонь и приложил к губам в почтительном лёгком поцелуе. Но взор полковника в это мгновение был столь красноречив, что даже видавшие виды городовые сочли за благо отвести глаза. — Позвольте, я окажу услугу.

Он самолично принял у неё пальто с меховой оторочкой и на миг замер, ошеломленный открывшимся зрелищем.

Глубокий вишнёвый бархат, в чьих складках застыл цвет выдержанного вина, облегал фигуру так плотно, что казался второй кожей. Наперекор моде на громоздкие турнюры и излишние драпировки, её платье притягивало взгляд пугающей простотой: ни кружевных каскадов, ни тяжёлых бантов, лишь безупречная линия высокой груди и стянутая корсетом талия. Бархат переходил в узкие рукава «три четверти», из-под которых вырывалась пена черного кружева, оттеняя белизну кистей. И хотя сзади юбка всё же собиралась в строгий, расшитый стеклярусом трейн, в каждом её движении угадывался живой изгиб бёдер, не скрытый привычным каркасом. Шею стягивала тонкая бархотка с гранатовым кулоном, похожим на каплю темной крови в серебряной оправе.

Вересов разглядывал её, сколько позволяли приличия. И ещё чуть-чуть.

— Вы нынче, сударыня, бьете решительно наповал.

— И это лишь утро, Николай Алексеевич, — она улыбнулась, мимолетным жестом поправляя прическу. — До сумерек еще далеко.

— В таком случае я настаиваю на том, чтобы вечер вы разделили со мной, — он галантно предложил ей руку. — Но прежде выпьем кофейку. В моем кабинете. Сию же минуту.

Она взяла его под руку, и они проследовали мимо открывших рты писарей, мимо замерших городовых, мимо двери, за которой, как она знала, сидел Волков и ждал её уже полчаса.

— Кофею в кабинет! Две чашки! И не вздумайте перекипятить, канальи! — бросил Вересов через плечо.

Кабинет начальника Казанской части встретил её теплом и знакомой смесью запахов хорошего табака и горящих в камине поленьев. Вересов усадил её в кресло у камина, а сам сел напротив, привычно закинув ногу на ногу.

— Ну-с, сударыня, рассказывайте. Как вам работается с моим суровым Германом Константиновичем? Не обижает?

— Обижает, — вздохнула мадам Помпадур с таким видом, будто речь шла о шалостях провинившегося щенка. — Ужасно обижает. Кричит, топает ногами, стискивает зубы. Я боюсь, что однажды он просто их сломает.

— Это он умеет, — рассмеялся Вересов. — Я за ним полгода наблюдаю, но впечатление такое, будто всю жизнь. Такие люди, как Волков, не меняются. Знаете, мне кажется, они сразу являются на свет божий с этой своей челюстью, с этой неподкупностью и привычкой всё принимать близко к сердцу.

— И как он вам? — спросила она.

— Хороший следователь, — Вересов вдруг стал серьёзным. — Честный, въедливый, упёртый. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Все норовят или взятку взять, или дело побыстрее закрыть да забыть. А этот как бульдог. Вцепится — не оторвёшь.

— Вы его уважаете, — заметила мадам Помпадур.

— Уважаю, — Вересов кивнул. — И вам советую. Хотя, судя по вашим рассказам, вы предпочитаете его дразнить.

— А что ещё с ним прикажете делать? — она усмехнулась. — Вытянуть из него фразу длиннее трех слов — задача почти непосильная. Но если Герман Константинович пустился в пространные речи, значит внутри у него всё клокочет. Согласитесь, Николай Алексеевич, зрелище весьма занимательное.

Вересов смотрел на неё с нескрываемым удовольствием. Он накрыл её ладонь, покоившуюся на подлокотнике, и едва заметно сжал тонкие пальцы.

— А со мной, сударыня, вы бы тоже дразнились?

Она не отняла руки, только слегка улыбнулась в ответ.

— С вами, Николай Алексеевич, дразниться опасно. Вы искушеннее.

— Искушеннее — пожалуй, — он медленно провел большим пальцем по её запястью, там, где заканчивался край перчатки и открывалась нежная полоска кожи.— Скучнее — едва ли. С вами, сударыня, скучно не бывает.

— Позвольте счесть это за комплимент?

— Это факт. Я привык оперировать исключительно ими.

Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по её губам, прежде чем вновь впиться в глаза. В этом прищуре было больше вызова, чем во всех произнесенных словах.

— Знаете ли, я ведь не всегда в этом кресле просиживал. Было время — и в полях, и в походах, и в таких переделках, что и поныне вспомнить жутко. И женщин я встречал всяких. Но подобных вам… — он едва заметно качнул головой. — Признаюсь, не встречал.

— Таких дерзких? — уточнила она с полуулыбкой.

— Таких живых.

Она взглянула на него из-под ресниц, и в выражении её глаз на мгновение промелькнуло искреннее изумление.

— Благодарю вас, Николай Алексеевич, — промолвила она негромко. — Редкая удача встретить того, кто разглядит во мне живую душу. Обыкновенно видят лишь одну дерзость.

— Стало быть, они непроходимые глупцы и слепцы, — Вересов нехотя выпустил её руку, но не отодвинулся ни на вершок. Он сидел непозволительно близко. — Я же, как изволите видеть, не страдаю ни тем, ни другим.

В дверь деликатно постучали. Явился городовой с подносом, на котором исходили ароматным паром две чашки кофе. Подле теснились серебряная сахарница, крошечные щипчики и хрустальная вазочка с миндальным печеньем.

— Оставьте и ступайте, — бросил Вересов, не сводя с неё пытливого взгляда.

Городовой мгновенно испарился. Полковник собственноручно подал ей чашку. На этот раз их пальцы соприкасались дольше, чем того требовала простая вежливость. Твердость фарфора смешалась с мягкостью кожи.

— Благодарю, — прошептала она.

Вересов не спешил отнимать руку, удерживая блюдце вместе с её пальцами. В тишине кабинета было слышно лишь мерное тиканье напольных часов да тихий треск поленьев.

— Знаете, сударыня, — заговорил полковник, понизив голос, — в моем возрасте начинаешь ценить не столько красоту, сколько искру. В вас она не просто горит — она опаляет.

— И вы не боитесь обжечься?

— Я старый солдат, — он едва заметно улыбнулся. — Шрамом больше, шрамом меньше... Главное, чтобы игра стоила свеч.

Он наконец отпустил её руку. Мадам Помпадур пригубила горький обжигающий кофе, который оказался именно таким, как она любила.

— Итак, — сказал Вересов, слегка откинувшись в кресле, — раз уж мы с вами делим этот кофе, позвольте узнать: каков ваш взгляд на наше общее... затруднение? Куда прикажете двигаться?

— Вы серьезно, Николай Алексеевич? — она приподняла бровь, и кружево её манжеты мягко скользнуло по столику, когда она поставила чашку. — Уверена, ваш опыт подскажет решение куда быстрее, чем моё воображение.

— У опытности есть побочный эффект, — он подался к ней, и его взгляд снова приобрел опасную глубину. — Глаз замыливается протоколами и предписаниями. А я, признаться, ценю редкие точки зрения. Не откажите в любезности, просветите меня.

Мадам Помпадур благосклонно кивнула и задумалась.

— Думаю, нам надо ехать в Императорскую военно-медицинскую академию.

— В академию?

— К коллеге профессора Брелова. К тому самому господину, который поспешил прибрать к рукам все бумаги покойного. Ну и к ректору — для полноты картины.

— Полагаете, ректор замешан? — вскинул бровь Вересов.

— Я полагаю, Николай Алексеевич, что человек, являющийся через пару дней после убийства за архивом покойного, — либо святой в своей преданности, либо крайне подозрительный субъект, — она коснулась губами края чашки. — Прежде чем наносить визит этому «заботливому» другу, стоит вооружиться фактами. Ректор может знать, где именно зарыта собака.

— К тому же, вдова упомянула споры. Мужчины, запершись в кабинете, кричали до хрипоты... О чём, по-вашему, могут так неистово спорить два почтенных мужа науки? О терминах? Или всё же о чём-то более... материальном? — продолжила мадам Помпадур с блеском азарта в глазах, сделав небольшую паузу.

Вересов глубже откинулся на спинку массивного кожаного кресла, не сводя с неё потяжелевшего взгляда. На его губах заиграла двусмысленная, опасная улыбка.

— Знаете, сударыня... — он медленно обвел пальцем край своей чашки. — Если бы закон позволял мне распоряжаться штатным расписанием Казанской части по собственному произволу, я бы зачислил вас на службу в эту же секунду. И, поверьте, не за красивые глаза. У вас дьявольская цепкость ума. Редкое и, пожалуй, самое опасное сочетание для женщины. Вы попали в самую точку. Учёные спорят о латыни за обедом, а до хрипоты в запертых кабинетах кричат либо из-за денег, либо из-за тайн, которые стоят дороже денег.

— В штат? — рассмеялась она. — Николай Алексеевич, вы представляете меня в мундире?

— Представляю, — ответил он не моргнув глазом. — И должен сказать, зрелище было бы... захватывающее. Но, пожалуй, без мундира вы мне нравитесь больше.

— Поаккуратнее с вакансиями, Николай Алексеевич, — она лукаво прищурилась, и в её голосе прорезались бархатные нотки. — А то ведь я могу и согласиться. И тогда вам придется очень постараться, чтобы ваше «жалование» соответствовало моим аппетитам. А они у меня, как вы уже успели заметить, отнюдь не ограничиваются жаждой справедливости.

— Вызов принят, — отсалютовал ей полковник чашкой.

— Вы, полковник, решительно не даёте мне скучать.

— Это моя работа, сударыня, — он поднялся, подошёл к столу и нажал кнопку звонка. — А теперь, думаю, пора пригласить нашего общего знакомого.

— Голубчик, позови-ка Германа Константиновича.

Через пару минут дверь открылась, впуская Волкова.

— Вызывали, ваше высокоблагородие? — голос следователя был по-уставному сухим. Он замер у порога с военной выправкой, но его взгляд, вопреки воле, метнулся к креслу у камина.

Там, утопая в тёмном бархате, расположилась мадам Помпадур. Она сидела с небрежной грацией, которая в равной степени могла означать и светскую скуку, и интимное приглашение. Юбка чуть приподнялась, открывая изгиб щиколотки в высокой шнуровке ботинка.

Одна её рука покоилась на подлокотнике, а тонкие пальцы другой лениво перебирали чёрный локон на плече. Кружевная манжета при каждом движении мягко скользила по коже, приковывая внимание к движению кисти: накрутить прядь, затянуть, медленно отпустить... и снова.

Но больше всего Волкова обожгла её улыбка. Она улыбалась Вересову не дерзко, как обычно дразнила его самого, а мягко, с какой-то сонной, полуприкрытой нежностью женщины, которая точно знает масштаб своего триумфа.

Волков смотрел на эту идиллическую и глубоко неправильную картину, и чувствовал, как внутри, под плотным сукном мундира, всё сжимается в тугой узел.

Что это было? Злость? Да, конечно, злость. На её наглость, на её манеру кружить головы всем подряд, на то, что она даже здесь, в кабинете начальника, ведёт себя как...

Как кто?

Он не находил слова.

Презрение? Безусловно. К женщине, которая использует свою красоту как оружие, как пропуск, как отмычку.

Обида?

Он запретил себе даже думать об этом.

— Именно так, Волков, — голос Вересова доносился словно издалека; Ему стоило огромных усилий удерживать фокус на словах начальника, а не на изгибе чужого плеча у камина. — Наша несравненная мадам Помпадур любезно ввела меня в курс дела. Вы отправляетесь в Императорскую военно-медицинскую академию.

Волков тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. — В академию?

— Именно. Официально допросите всех, кого сочтёте нужным. Начните с коллеги Брелова, ну и ректора не обделите вниманием, — Вересов поправил пенсне, и стекло блеснуло, скрыв на миг его взгляд. — Мадам Помпадур едет с вами, разумеется.

Волков медленно, словно преодолевая сопротивление, перевёл взгляд на неё.

Она не изменила позы. Всё так же тонула в бархате, всё так же гипнотически накручивала локон на палец. Та самая мягкая, интимная улыбка, которой она только что одаривала Вересова, теперь коснулась и Волкова.

— Доброе утро, господин следователь, — пропела она, и в её голосе послышался едва уловимый смех. — Видите, я сегодня даже не опоздала. Оцените моё рвение.

Он оценил. Оценил всё: и то как черноекружево манжет, подчеркивает болезненную белизну её кожи, и этот локон, и то, как она смотрела на него с видом искушенной победительницы, знающей его главную слабость.

— Карета подана, — отрывисто, почти грубо бросил он. — Сударыня... прошу.

Она поднялась с неспешной вкрадчивой грацией, что заставляла мужчин невольно затаить дыхание. Тонкие пальцы на мгновение задержались на тёмном дереве кресла, словно она искала опоры не в мебели, а в самой атмосфере этого кабинета.

Мадам Помпадур чуть склонила голову, и её взгляд, затенённый густыми ресницами, скользнул по лицу полковника. Этот мимолётный жест смог вместить в себя безмолвное «прощайте», обещание скорого возвращения, и едва уловимую насмешку над обоими мужчинами сразу.

— До свидания, Николай Алексеевич, — сказала она Вересову. — Спасибо за кофе. И за приятную компанию.

— Всегда к вашим услугам, сударыня, — Вересов поцеловал ей руку на прощание. — Берегите нашего следователя. Он у нас один такой.

— Обещаю, — она усмехнулась. — Буду беречь как зеницу ока.

***

Карета мерно катилась по Николаевскому мосту. Внутри было тихо, но эта тишина разительно отличалась от вчерашнего оцепенения после визита в мертвецкую. Тогда их объединяла усталость и запах тлена, сегодня же пространство между ними искрило. Мадам Помпадур, свежая, как майское утро, явно упивалась произведённым эффектом, а Волков, запертый с ней в тесном лакированном ящике экипажа, изо всех сил изучал невский пейзаж за окном, вжимаясь в сидушку.

Он старался не смотреть, как податливо темная ткань платья облегает её талию при каждом толчке кареты, но чувствовал её присутствие кожей.

— Вы злитесь, — нарушила она тишину. Голос её прозвучал мягко, почти небрежно.

— Нет.

— Злитесь, — она откинулась на кожаное сиденье, и кружевомазнуло по колену.

— У вас снова желваки ходят.

— У меня обычное лицо, — отрезал он, не оборачиваясь.

— Обычное у вас другое, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— Вы злитесь, что я была у Вересова. Или что он уделил мне слишком много внимания?

— Мне всё равно.

— Врёте, господин следователь, — вкрадчиво произнесла она ласковым голосом. — Но не тревожьтесь, я сохраню вашу тайну.

Волков всё же не выдержал и резко повернулся к ней. В тесноте кареты их лица оказались опасно близко.

— Какую еще тайну?

— Вы ревнуете.

Он поперхнулся воздухом, чувствуя, как кровь приливает к лицу.