Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Волков молчал, задыхаясь от негодования. Её вопиющая непунктуальность и развязный тон лишили его дара речи. Он заметил, что юный Корсаков, застывший в углу с бумагами, взирает на гостью, открыв рот. Следователь резко, предупреждающе кашлянул, заставляя подчиненного очнуться.

— Вы опоздали, — отчеканил он, обрывая её на полуслове.

— Всего на час с небольшим. — Она вошла, не дожидаясь приглашения, наполнив кабинет ароматом сырого меха и сладких духов. — Для женщины, господин следователь, это не опоздание, а сборы. К вашим годам следовало бы уяснить такие простые вещи.

— Я ничего не должен уяснять.

— Вот именно. — она присела напротив, по-хозяйски откинувшись на спинку стула и небрежно закинув ногу на ногу. Из-под пальто скользнул темно-синий шелк в полоску, пена кружев и еще что-то мимолетное, что Волков заставил себя не заметить. — Оттого вы и такой скучный.

Мадам Помпадур со скучающим видом оглядела кабинет, а затем пристально всмотрелась в его лицо.

— А вы не спали.

— Откуда вы…

— У вас покрасневшие веки. И тень щетины на щеках. — она сделала паузу, изучая его смятение. — Все думали об убийстве?

— Думал. И не только о нем. Зачем вы изволили явиться?

— Желаю видеть место преступления. — она произнесла это с той же легкостью, с какой просят билет в ложу. — Своими глазами. И не смейте спорить: полковник Вересов дал мне полный доступ. Я теперь лицо официальное.

— Помню. — Волков поднялся и принялся застегивать шинель. Одна пуговица, вторая, третья… Он кожей чувствовал её насмешливый взгляд на своих пальцах. — Корсаков едет с нами.

Из тени у окна выступил молодой человек. Всё это время он прилежно делал вид, что поглощен бумагами, хотя на деле пожирал взглядом и шляпку Мадам Помпадур, и изгиб её шеи, и всё прочее, до чего мог дотянуться взором.

— Корсаков Илья Ильич, — отрекомендовался он, шагнув вперед с галантным поклоном. — Письмоводитель. Для ведения протокола.

— Очень приятно, Илья Ильич. — Мадам Помпадур окинула его оценивающим взглядом, задержавшись на румяном лице и по-детски восторженных глазах. — Давно ли вы на службе в полиции?

— Третий год пошел, сударыня. — Корсаков вытянулся во фрунт, отчего мундир его натужно скрипнул. — При господине Волкове с самого его прибытия в столицу состою.

— И как же вам служится под таким началом?

— Исправно служится, сударыня. Герман Константинович строг, но справедлив. У него, знаете ли, целая наука.

— Наука, — повторила Помпадур, метнув лукавый взгляд на следователя. — Весьма похвально. Учёный пёс — большая редкость.

Корсаков невольно хихикнул, но тут же осекся, наткнувшись на тяжелый, предвещающий грозу взгляд начальника. Волков молча подхватил трость и натянул перчатки.

— Едем, — сказал он и вышел первым, но в дверях задержался ровно настолько, чтобы пропустить её вперёд, и сам удивился этому жесту.

У крыльца ждала пролетка.

— Моя шляпка! — воскликнула сударыня возмущенно, указывая на отсутствие крыши.

— Придержите рукой. — сухо бросил Волков, подавая ей руку.

Мадам Помпадур с явным неудовольствием опустилась на сиденье и принялась укрощать юбки. Волков сел подле, Корсаков же примостился на козлах рядом с извозчиком. Теснота была такая, что колено мадам почти касалось ноги Волкова. Он вжался в угол, стараясь дышать через раз, лишь бы не ощущать её близости.

— Расскажите мне о доме, — попросила она, пока экипаж дробил колесами булыжную мостовую. — Кто там обитает, помимо вдовы и дочери?

— Прислуга, — ответил Волков, глядя перед собой. — Кухарка, горничная, дворник.

— И все, разумеется, дали показания?

— Все до единого.

— И все, как водится, пребывали в блаженном неведении? Ничего не видели, ничего не слышали?

— Именно так.

— Как предсказуемо. — она вздохнула. — Скажите, господин следователь, а вы замечали, что в России прислуга всегда ничего не видит и не слышит, когда случается что-то важное? Зато как обсуждать хозяйские тайны на кухне — тут у них и глаза, и уши, и голоса на всю округу.

— Замечал.

— И что вы думаете?

— Думаю, что они боятся.

— Боятся, — согласилась она. — И правильно делают. В чужой дом лезть — себя не любить. Но иногда, господин следователь, страх можно превратить в разговорчивость. Надо только знать, за какую ниточку потянуть.

— Вы хотите сами допросить прислугу?

— Я предлагаю с ними поговорить? — она поправила вуаль. — По-женски. Без протокола. Без мундира.

— Это не по правилам.

— Правила, — она улыбнулась, — созданы для того, чтобы их иногда нарушать. Особенно когда они мешают найти убийцу.

Пролетку резко тряхнуло на повороте. Мадам Помпадур качнулась, и на мгновение её колено плотно прижалось к его ноге.

— Простите, — проронила она, но в её голосе не было и тени смущения. Лишь легкая, дразнящая усмешка.

Волков промолчал, до боли сжав набалдашник трости. Он смотрел на унылые, сочащиеся сыростью фасады, на размокшую грязь, летящую из-под колес, и с ужасом думал о том, что этот аромат — смесь ванили, розовой воды и теплой женской кожи — снова не даст ему нормально выспаться.

***

Обитель профессора Брелова скрывалась в одном из тех переулков Васильевского острова, где время, казалось, застыло еще добрых тридцать лет назад. Трехэтажный особняк серого камня с облупленными пилястрами и массивной дубовой дверью являл собой безмолвный портрет хозяина: человека, некогда знавшего достаток, но давно смирившегося с неизбежным разорением и доживающего свой век в тишине и сырости.

Фасад почернел от плесени и дождей, кое-где штукатурка обвалилась, открывая красный кирпич. Окна первого этажа были забраны коваными решётками, на втором — высокие, с полукруглыми арками, — глядели на улицу с тусклой безнадежностью . У подъезда рос старый голый тополь с обломанной бурей верхушкой.

Мадам Помпадур покинула пролетку первой. Закинув голову, она медленно окинула взглядом фасад.

— Мрачно, — заключила она,— Прескверно. Полагаю, в этих стенах даже привидения изнывают от тоски.

— Сударыня, — предостерег Волков, — извольте помнить: здесь обитают вдова и дочь покойного. Лишний раз их не тревожить.

— Я буду воплощением деликатности, — заверила она, бесцеремонно беря его под руку, словно они вышли на променад по Невскому. — Вы еще поразитесь, господин следователь, сколь очаровательной я умею быть, когда того пожелаю.

Она прильнула к нему чуть теснее, чем предписывали приличия. Волков почувствовал живое тепло её тела даже сквозь плотное сукно шинели.

— Идемте, — выговорил он севшим голосом.

Корсаков следовал позади, с профессиональным рвением изучая трещины на фасаде, стараясь не смотреть на то, как «консультант» по-хозяйски распоряжается локтем его начальника.

***

В кабинете профессора Брелова время остановилось, сохранив в неподвижности каждую деталь рокового дня.

Комната на втором этаже встретила их высокими окнами, выходящими в пустой двор, и стенами в темно-зеленых обоях. Массивный письменный стол был завален книгами и бумагами, но в этом хаосе сквозила пугающая педантичность: ровные стопки, выверенные углы — казалось, хозяин не терпел ни малейшего беспорядка. Кожаное кресло с высокой спинкой, ставшее последним пристанищем профессора, замерло в центре комнаты.

На стене висел портрет Анны, дочери Брелова. Бледное лицо, глубокая тоска в темных глазах и прозрачные пальцы, сложенные на груди, заставили мадам Помпадур невольно замедлить шаг. Под креслом на паркете темнели неровные, высохшие разводы от воды.

— Можно? — негромко спросила она.

Волков лишь молча кивнул.

Она вошла осторожно, ощущая чужое присутствие в каждой мелочи. Провела пальцем по стопкам немецких психиатрических журналов и подшивкам «Вестника клинической медицины». Все было разложено до маниакальности аккуратно. Затем девушка наклонилась к столешнице, где была выжжена надпись: «Эксперимент».

Буквы были слегка неровными, с разным нажимом: где-то дерево обуглилось до черноты, где-то пламя лишь слегка коснулось поверхности.

— Убийца был поразительно спокоен, — констатировала она. — Чем это выжжено?

— След от кочерги, — отозвался Волков из-за её спины. — Взяли прямо из камина.

Она выпрямилась, обернулась к нему.

— Духи, значит, кочергой поработали? — она покачала головой. — Господин следователь, вы вообще верите в духов?

— Нет.

— И правильно. Потому что духи, знаете ли, не заморачиваются кочергой. Если бы они хотели оставить послание, они бы... ну, не знаю. Дымом написали. Или огнём прямо в воздухе. Или, на худой конец, явились бы во сне кому-нибудь из родственников.

Мадам Помпадур подошла к камину. Чугунная решётка, на полу россыпь пепла, несколько недогоревших поленьев. Кочерга стояла на месте, в углу, прислонённая к стене.

Взяла кочергу, повертела в руках, поднесла к глазам.

— Тяжёлая. Мужчина держал, и не слабый. Женщине было бы неудобно.

— Вы думаете, женщина не могла?

— Могла, если сильная. Но не стала бы, — она поставила кочергу на место. — Женщина, если уж убивает, выбирает другие способы. Яд. Подушку. Удар ножом исподтишка. А это... это мужская работа.

Девушка потянула на себя ручку выдвижного ящика. Пусто. Следом второй — то же самое. — Позвольте, а где же его бумаги?

— Какие именно бумаги? — не понял следователь.

— Рабочие архивы. Личные записи. Переписка, черновики будущих статей... — она резко обернулась. — Где всё это богатство?

— Здесь лишь справочники, — подметила девушка, обводя комнату взглядом. — Да портрет дочери. И, кстати, ни единого изображения супруги. Вы обратили внимание?

Волков невольно оглядел стены: меланхоличная Анна, гравюры с сухими анатомическими рисунками, бесконечные ряды корешков.

— Не заметил.

— А следовало бы, — она подошла к книжному шкафу, её палец медленно заскользил по названиям. — Дарвин, Сеченов, пятитомник «Патологической анатомии», немецкие фолианты по фармакологии... Сплошное торжество разума. Ни единого романа, ни томика стихов — ни одной книги, которую держат подле себя для души.

Девушка перевела взгляд на Корсакова, притаившегося у двери с блокнотом.

— Илья Ильич, а каково ваше суждение?

Молодой человек вскинул голову и густо покраснел под её прямым взглядом.

— Я полагаю, сударыня, профессор был человеком сурьёзным. Не до поэзии ему было при таких-то трудах.

— Сурьёзным, — согласилась она, не скрывая иронии. — Вот только зачем такому «сурьёзному» человеку держать в столе пустые ящики? Не находите ли вы сие обстоятельство весьма странным?

Корсаков на мгновение задумался, покусывая кончик пера.

— Быть может, он уносил труды в академию? Работа там, там и хранил под замком.

— Возможно, — она тяжело вздохнула. — А возможно, некто прибрал их к рукам до вашего появления здесь.

Волков сделал решительный шаг вперёд, его голос зазвучал требовательно:

— Вы полагаете, убийца похитил бумаги?

— Я убеждена: в кабинете человека, который три десятилетия кряду писал, публиковался и вел обширную переписку, должно остаться куда больше жизненных следов. А здесь стерильно, точно в операционной палате.

Она решительно подошла к окну и отдернула тяжелую портьеру. За ней обнаружился широкий мраморный подоконник. Мадам Помпадур медленно провела пальцем по его холодной поверхности.

— Здесь мыли. Причем совсем недавно, — она склонилась ниже, вглядываясь в камень. — Делали это впопыхах, на скорую руку. Видите?

Волков подошел и встал рядом, непозволительно близко, но отступать было некуда. На краях мрамора отчетливо виднелись мутные пыльные разводы. Корсаков, ведомый любопытством, тоже сунул нос к окну.

— А не мог ли это быть сам злодей? — предположил он. — Заметал, так сказать, следы?

— Возможно, — мадам Помпадур иронично ухмыльнулась. — Но отчего же он не довел дело до конца? Грязь-то всё равно осталась. Нелогично.

— Преступный элемент вообще народ лишенный логики, — авторитетно провозгласил Корсаков. — Я самолично одного изловил: тот после душегубства сел обедать и приговорил все припасы в доме. А после завалился спать и храпел так неистово, что мы его по звуку и обнаружили. Прямо в той же квартире, подле остывшего тела. Представляете себе?

— Илья Ильич, вы — истинное сокровище! — весело рассмеялась мадам Помпадур. — Непременно поведайте мне эту историю во всех красках при следующей встрече. Я желаю знать подлинное имя этого гения, его адрес и, главное — чем именно он потчевал себя на обед.

Корсаков снова вспыхнул до самых корней волос, расплылся в улыбке, но тут же померк под взглядом Волкова, который, казалось, вознамерился прожечь в подчиненном дыру.

— Вернемся к делу, — сухо оборвал их следователь. — Вы закончили осмотр?

— Почти, — девушка отошла от окна к умывальнику в углу. Старый, эмалированный, с медным краном, намертво привинченным к стене. Подле него стоял пустой таз, опрокинутый кверху дном. Она приподняла крышку бачка и заглянула внутрь.

— Пусто, — констатировала она. — Совершенно сухо.

— Служанка, верно, опорожнила его во время уборки, — пожал плечами Волков.

— А имела ли она на то право? В приличных домах, господин следователь, прислуга неустанно следит, чтобы рукомойник был полон. Это не прихоть, а священная обязанность. Гость пришел, пожелал омыть руки — вода должна быть в избытке. А здесь ни капли. И таз сух. Почему?

— Почему? — внезапно встрял заинтригованный Корсаков.

— Потому что убийца использовал эту воду, — сказала она тихо. — Набрал из рукомойника в таз и утопил профессора. А потом вылил на него воду, поставил таз на место и ушёл.

— Но служанка...

— Служанка убиралась утром. Она могла не заметить, что воды нет. Или заметила, но не придала значения. Или...

— Или?

— Или она в сговоре, — мадам Помпадур покачала головой. — Но это вряд ли. Такая сложная схема с участием прислуги обычно проваливается. Слишком много свидетелей.

Она отошла от рукомойника, снова остановилась у стола. Волков между тем подошел к рукомойнику.

— Думаю, — задумчиво протянул он, — надпись сделана после убийства. На дне таза нет следов сажи.

— Значит, послание для нас, — подхватила мадам Помпадур.

— Почерк убийцы...если бы я составляла психологический портрет...

— Вы составляете? — Волков подошёл ближе, встал напротив, и теперь их разделял только угол стола.

— Пытаюсь, — она смотрела на выжженную надпись. — Человек, который это сделал, — не наёмный убийца. Он не профессионал. Он действовал на эмоциях, но при этом продумал детали. Смирительная рубашка, таз, надпись... Это не просто убийство. Это наказание.

— Наказание?

— Он хотел, чтобы профессор понял, за что умирает. Чтобы видел, чувствовал, но не мог пошевелиться. Чтобы последнее, что он увидел перед смертью, было...

— Что?

— Не знаю, — она подняла на него глаза. — Но это что-то важное. Что-то, что должно было сказать профессору: «Вот за это!».

Волков поднял на нее взгляд.

В полумраке кабинета, при тусклом свете октябрьского дня, сочившемся сквозь мокрые стёкла, она казалась совсем другой. Не той капризной дивой, что дразнила городовых, и не насмешницей, доводившей его до бешенства. Перед ним был человек, искренне стремящийся понять. Увидеть. Сложить разрозненные осколки в единое полотно.

Она перехватила его взгляд и внезапно улыбнулась. Совсем не так, как прежде. Теплее. Почти доверительно.

— Что? — осведомилась она шепотом. — У меня кончик носа в саже?

— Нет, — выговорил он, не в силах отвернуться.

Корсаков, наблюдавший за этой немой сценой с открытым ртом, вдруг спохватился и суетливо зашелестел страницами.

— Я тут всё фиксирую, — провозгласил он неестественно громко. — На всякий случай. Вдруг для дела присовокупим.

— Илья Ильич, вы мой герой. Когда я снищу славу великого сыщика, непременно возьму вас в конфиденты.

— Вы удивительная женщина, — выдохнул Корсаков с глубоким чувством.

Помпадур моргнула, выныривая из мимолетной задумчивости, и в миг обратилась прежней собой — насмешливой, легкой, невозможной.

— Илья Ильич, вы мне льстите. Но умоляю: не при муже.

— При каком муже? — окончательно смешался письмоводитель.

— При этом. Он нынче на редкость хмурый. Боюсь, приревнует, — лукаво указала она на Волкова.

Тот поперхнулся воздухом, чувствуя, как краска заливает шею.

— На чердак, — выдавил он севшим голосом. — Вы изволили видеть на чердак.

— Изволила, — охотно согласилась она. — Ведите же.

Чердак встретил их затхлым дыханием сырости, мышиного помета и старой пыли.

Лестница оказалась предательски крутой, почти отвесной, а ступени жалобно стонали под каждым шагом. Мадам Помпадур решительно подобрала юбки и ухватилась за перила, взбираясь наверх с такой поразительной легкостью, будто чердачные прогулки входили в её ежедневный моцион. Волков следовал за ней, яростно проклиная себя за то, что взгляд его то и дело соскальзывал со ступеней на мелькание кружев, изящную щиколотку и то, как шелк обрисовывал...

Он оступился.

— Осторожнее, господин следователь, — донеслось сверху насмешливое предостережение. — Здешние ступени коварны. Рухнете, я вас не подниму.

— Я справлюсь, — буркнул он.

— Уверены?

Он предпочел не отвечать.

На чердаке было темно. Корсаков зажёг фонарь, осветил круг на полу.

Он был начерчен мелом — неровный, кое-где стёртый, но всё ещё различимый. Диаметром около двух аршин, с двойной обводкой, как любят делать начинающие. Вокруг располагались огарки свечей, оплывший воск, растёкшийся по доскам белыми пятнами. В центре лежало пустое блюдце, перевёрнутое вверх дном.

Мадам Помпадур опустилась на корточки прямо в пыль, не обращая внимания на юбки, провела пальцем по меловой линии.

— Странно это всё, — протянула задумчиво она.

— Что именно?

— Весь этот круг, — она обвела рукой чердак. — Для спиритического сеанса нужно, чтобы кто-то искал контакта. Кто-то, кто хочет поговорить с мёртвыми. Вызывающий, медиум, группа людей. А здесь пустота. Никто не сидел, не ждал, не вызывал. Просто круг и свечи.

— Марко сказал, ему заплатили.

— Вот именно, — она повернулась к нему. — Кто-то заплатил Марко, чтобы он оставил здесь следы спиритизма. А потом убил профессора, обставив всё как месть духов. То есть убийца хотел, чтобы вы подумали на медиумов.

— Что и произошло.

— Что и произошло, — кивнула она. — Вы подумали на меня. И на Марко. И если бы я была чуть глупее или чуть трусливее, я бы сейчас сидела в камере и ждала суда.

Она помолчала, глядя на круг.

— Убийца знал о Марко. Знал, где его найти, как заказать работу. Знал, что Марко не откажется от денег и не спросит лишнего. Знал, что вы выйдете на него.

— Откуда?

— А вот это, господин следователь, — девушка подняла на него глаза, — самый главный вопрос.

Они стояли вплотную. Фонарь в руках Корсакова дрожал, отбрасывая на стропила длинные, ломаные тени, которые казались живыми свидетелями их шепота.

— Убийца, — сказала она тихо, — кто-то из своих. Кто-то, кто знал, как работает полиция. Кто знал, что Марко идеальный козёл отпущения. Кто знал про некие эксперименты профессора. Про воду. Про смирительную рубашку... К слову, истинная суть этих экспериментов уже установлена?

— Еще нет, — Волков нахмурился, глядя на зыбкий свет. — Вы полагаете, след ведет в Академию?

— Или не выходит за порог этого дома, — она на мгновение умолкла, вслушиваясь в скрип половиц где-то внизу. — Мне решительно необходимо побеседовать с вдовой. И с дочерью.

— Мы уже беседовали.

— Вы беседовали, — поправила она. — Как серьёзные господа в мундирах. А они вам рассказали то, что можно рассказывать серьёзным господам в мундирах. Всё самое хорошее и милое.

— А вы? — Волков недоверчиво хмыкнул.

— А я, — она одарила его мимолетной улыбкой, — поведу беседу по-женски. Вы поразитесь, господин следователь, какие бездны открываются, когда одна женщина доверяется другой.

— Позвольте, я буду подле вас.

— Непременно, — она вновь взяла его под руку. — Куда же я теперь без своего конвоира.

Они спустились. Внизу, в прихожей, их поджидала вдова. Мария Ивановна Брелова оказалась женщиной сухой и высокой; черное шерстяное платье, наглухо закрытое до самого подбородка, делало её фигуру похожей на погребальную стелу. Серебряные нити седины были строго зачесаны в тугой узел, обнажая высокий лоб, изрезанный глубокими бороздами морщин. Взгляд её был устремлен куда-то поверх посетителей, точно там, за их плечами, таилось нечто куда более значимое, чем живые люди.

Она замерла, скрестив руки на груди, всем своим видом выказывая готовность к новым неприятностям, кои неизменно приносят незваные гости. Мадам Помпадур выпустила локоть Волкова и сделала мягкий шаг навстречу.

— Мария Ивановна, простите великодушно, что я врываюсь в ваш дом в такое время. Я понимаю, как вам тяжело, и не займу много времени.

Вдова смотрела на неё настороженно, исподлобья.

— Вы кто?

— Я — мадам Помпадур, — сказала она просто. — Та самая, про которую ваш покойный муж писал в газетах.

Вдова вздрогнула, побелела.

— Вы... — прошептала она. — Вы та самая шарлатанка?

— Та самая, — нежно улыбнулась мадам Помпадур. — Но я не за деньгами, Мария Ивановна. Я за правдой. И, кажется, вы — единственная, кто может мне её рассказать.

Вдова изучающе разглядывала девушку. Её выцветшие, с красными от бессонницы веками глаза вдруг наполнились слезами.

— Проходите, только ради бога — тише. Анна спит, ей совсем худо в последние дни.

Мадам Помпадур обернулась к Волкову и едва слышно шепнула:

— Подождете здесь?

Он коротко кивнул. Она скользнула за дверь гостиной, и шелест её юбок замер в густой тишине прихожей.

Волков остался в мрачном холле, разглядывая на стене портрет молодого человека в военном мундире. Корсаков неловко топтался подле, не зная, куда пристроить блокнот и погасший фонарь.

— Герман Константинович, — вкрадчиво прошелестел помощник, — а она ведь… ничего, правда? Хватка у неё, прямо скажем, министерская.

Волков не удостоил его ответом. Он думал о том, что сейчас, кажется, начинается самая странная часть этого расследования. И о том, что ему почему-то совсем не хочется, чтобы она заканчивалась.

Глава 6. Вдова

Гостиная, в которую пригласила мадам Помпадур Мария Ивановна, оказалась комнатой, где время словно остановилось лет двадцать назад.

Тяжёлые портьеры цвета увядшей розы были задёрнуты не до конца, и сквозь щель сочился бледный, рассеянный свет. В нём комната казалась аквариумом на дне мутной реки — всё плыло, колебалось, теряло очертания.

Тяжёлая, тёмная мебель с резными ножками и высокими спинками была явно куплена ещё при Николае Павловиче и с тех пор не менялась. Диван с потёртой обивкой, два кресла в таком же плачевном состоянии, этажерка с пыльными фарфоровыми безделушками. На стенах висят несколько фотографий в рамках чёрного дерева: молодые люди в военных мундирах, девушки в кружевных платьях с турнюрами, вышедшими из моды ещё в прошлом десятилетии. Ни одной свежей — всё жёлтое, выцветшее.

Пахло здесь нафталином, старой тканью и то ли лекарствами, то ли просто сыростью, которая въелась в стены за долгие годы.

Мария Ивановна жестом указала мадам Помпадур на кресло, сама села на диван, выпрямив спину так, будто аршин проглотила. Её руки, с крупными суставами и вздутыми венами, лежали на коленях неподвижно, словно музейные экспонаты.

— Слушаю вас.

Мадам Помпадур опустилась в кресло, оправила юбки. С минуту она молчала, разглядывая вдову с выражением спокойного, почти сочувственного интереса.

— Мария Ивановна, — сказала она наконец, — я понимаю, мой визит может показаться вам странным. Учитывая, что ваш покойный муж...

— Да, — перебила вдова. — Я знаю, что он о вас писал. Не надо объяснять.

Она помолчала, без стеснения разглядывая платье мадам Помпадур.

— Я не разделяла его убеждений, знаете ли. Считала это... как бы помягче... чудачеством. У каждого мужчины должны быть свои чудачества. Кто-то пьёт, кто-то играет в карты, кто-то охотится. А мой — писал статьи про вред спиритизма. Могло быть хуже.

— Вы удивительно снисходительны, — подняла бровь Мадам Помпадур.

— Я жена, — просто сказала Мария Ивановна. — Тридцать два года. За это время привыкаешь к любым чудачествам.

— Вы его любили?

Взгляд вдовы потяжелел.

— Какое это имеет отношение к его смерти?

— Самое прямое, — мадам Помпадур подалась вперёд. — Потому что убийца — не случайный человек. Это кто-то, кто его ненавидел. Или кто-то, кто его боялся. Или кто-то, кто хотел ему отомстить. Чтобы понять, кто это, мне нужно знать, каким он был человеком. Не профессором — человеком.