Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Из тениу окна выступил молодой человек. Всёэто время он прилежно делал вид, чтопоглощен бумагами, хотя на деле пожиралвзглядом и шляпку Мадам Помпадур, иизгиб её шеи, и всё прочее, до чего могдотянуться взором.

—Корсаков Илья Ильич, — отрекомендовалсяон, шагнув вперед с галантным поклоном.— Письмоводитель. Для ведения протокола.

— Очень приятно, ИльяИльич. — Мадам Помпадур окинула егооценивающим взглядом, задержавшись нарумяном лице и по-детски восторженныхглазах. — Давно ли вы на службе в полиции?

— Третий год пошел,сударыня. — Корсаков вытянулся во фрунт,отчего мундир его натужно скрипнул. —При господине Волкове с самого егоприбытия в столицу состою.

— И как же вам служитсяпод таким началом?

— Исправно служится,сударыня. Герман Константинович строг,но справедлив. У него, знаете ли, целаянаука.

— Наука, — повторилаПомпадур, метнув лукавый взгляд наследователя. — Весьма похвально. Учёныйпёс — большая редкость.

Корсаковневольно хихикнул, но тут же осекся,наткнувшись на тяжелый, предвещающийгрозу взгляд начальника. Волков молчаподхватил трость и натянул перчатки.

— Едем,— сказал он и вышел первым, но в дверяхзадержался ровно настолько, чтобыпропустить её вперёд, и сам удивилсяэтому жесту.

У крыльца ждалапролетка.

— Моя шляпка! —воскликнула сударыня возмущенно,указывая на отсутствие крыши.

— Придержите рукой.— сухо бросил Волков, подавая ей руку.

МадамПомпадур с явным неудовольствиемопустилась на сиденье и приняласьукрощать юбки. Волков сел подле, Корсаковже примостился на козлах рядом сизвозчиком. Теснота была такая, чтоколено мадам почти касалось ноги Волкова.Он вжался в угол, стараясь дышать черезраз, лишь бы не ощущать её близости.

—Расскажите мне о доме, — попросила она,пока экипаж дробил колесами булыжнуюмостовую. — Кто там обитает, помимовдовы и дочери?

—Прислуга, — ответил Волков, глядя передсобой. — Кухарка, горничная, дворник.

— И все,разумеется, дали показания?

— Вседо единого.

— И все, как водится,пребывали в блаженном неведении? Ничегоне видели, ничего не слышали?

— Именно так.

— Какпредсказуемо. — Она вздохнула. — Скажите,господин следователь, а вы замечали,что в России прислуга всегда ничего невидит и не слышит, когда случается что-товажное? Зато как обсуждать хозяйскиетайны на кухне — тут у них и глаза, иуши, и голоса на всю округу.

—Замечал.

— И чтовы думаете?

— Думаю,что они боятся.

— Боятся,— согласилась она. — И правильно делают.В чужой дом лезть — себя не любить. Ноиногда, господин следователь, страхможно превратить в разговорчивость.Надо только знать, за какую ниточкупотянуть.

— Выхотите сами допросить прислугу?

— Япредлагаю с ними поговорить. — Онапоправила вуаль. — По-женски. Безпротокола. Без мундира.

— Этоне по правилам.

—Правила, — она улыбнулась, — созданыдля того, чтобы их иногда нарушать.Особенно когда они мешают найти убийцу.

Пролеткурезко тряхнуло на повороте. МадамПомпадур качнулась, и на мгновение еёколено плотно прижалось к его ноге.

—Простите, — проронила она, но в её голосене было и тени смущения. Лишь легкая,дразнящая усмешка.

Волковпромолчал, до боли сжав набалдашниктрости. Он смотрел на унылые, сочащиесясыростью фасады, на размокшую грязь,летящую из-под колес, и с ужасом думало том, что этот аромат — смесь ванили,розовой воды и теплой женской кожи —снова не даст ему нормально выспаться.

***

Обительпрофессора Брелова скрывалась в одномиз тех переулков Васильевского острова,где время, казалось, застыло еще добрыхтридцать лет назад. Трехэтажный особняксерого камня с облупленными пилястрамии массивной дубовой дверью являл собойбезмолвный портрет хозяина: человека,некогда знавшего достаток, но давносмирившегося с неизбежным разорениеми доживающего свой век в тишине и сырости.

Фасадпочернел от плесени и дождей, кое-гдештукатурка обвалилась, открывая красныйкирпич. Окна первого этажа были забраныковаными решётками, на втором — высокие,с полукруглыми арками, — глядели наулицу с тусклой безнадежностью . Уподъезда рос старый голый тополь собломанной бурей верхушкой.

МадамПомпадур покинула пролетку первой.Закинув голову, она медленно окинулавзглядом фасад.

— Мрачно,— заключила она. — Прескверно. Полагаю,в этих стенах даже привидения изнываютот тоски.

—Сударыня, — предостерег Волков, —извольте помнить: здесь обитают вдоваи дочь покойного. Лишний раз их нетревожить.

— Я буду воплощениемделикатности, — заверила она, бесцеремонноберя его под руку, словно они вышли напроменад по Невскому. — Вы еще поразитесь,господин следователь, сколь очаровательнойя умею быть, когда того пожелаю.

Онаприльнула к нему чуть теснее, чемпредписывали приличия. Волков почувствовалживое тепло её тела даже сквозь плотноесукно шинели.

— Идемте,— выговорил он севшим голосом.

Корсаковследовал позади, с профессиональнымрвением изучая трещины на фасаде,стараясь не смотреть на то, как«консультант» по-хозяйски распоряжаетсялоктем его начальника.

***

Вкабинете профессора Брелова времяостановилось, сохранив в неподвижностикаждую деталь рокового дня.

Комнатана втором этаже встретила их высокимиокнами, выходящими в пустой двор, истенами в темно-зеленых обоях. Массивныйписьменный стол был завален книгами ибумагами, но в этом хаосе сквозилапугающая педантичность: ровные стопки,выверенные углы — казалось, хозяин нетерпел ни малейшего беспорядка. Кожаноекресло с высокой спинкой, ставшеепоследним пристанищем профессора,замерло в центре комнаты.

На стеневисел портрет Анны, дочери Брелова.Бледное лицо, глубокая тоска в темныхглазах и прозрачные пальцы, сложенныена груди, заставили мадам Помпадурневольно замедлить шаг. Под креслом напаркете темнели неровные, высохшиеразводы от воды.

— Можно?— негромко спросила она.

Волковлишь молча кивнул.

Она вошла осторожно,ощущая чужое присутствие в каждоймелочи. Провела пальцем по стопкамнемецких психиатрических журналов иподшивкам «Вестника клиническоймедицины». Все было разложено доманиакальности аккуратно. Затем девушканаклонилась к столешнице, где былавыжжена надпись: «Эксперимент».

Буквы были слегканеровными, с разным нажимом: где-тодерево обуглилось до черноты, где-топламя лишь слегка коснулось поверхности.

— Убийцабыл поразительно спокоен, — констатировалаона. — Чем это выжжено?

— Следот кочерги, — отозвался Волков из-за еёспины. — Взяли прямо из камина.

Онавыпрямилась, обернулась к нему.

— Духи,значит, кочергой поработали? — Онапокачала головой. — Господин следователь,вы вообще верите в духов?

— Нет.

— Иправильно. Потому что духи, знаете ли,не заморачиваются кочергой. Если бы онихотели оставить послание, они бы... ну,не знаю. Дымом написали. Или огнём прямов воздухе. Или, на худой конец, явилисьбы во сне кому-нибудь из родственников.

МадамПомпадур подошла к камину. Чугуннаярешётка, на полу — россыпь пепла,несколько недогоревших поленьев. Кочергастояла на месте, в углу, прислонённая кстене.

Взялакочергу, повертела в руках, поднесла кглазам.

—Тяжёлая. Мужчина держал, и не слабый.Женщине было бы неудобно.

— Выдумаете, женщина не могла?

— Могла,если сильная. Но не стала бы. — Онапоставила кочергу на место. — Женщина,если уж убивает, выбирает другие способы.Яд. Подушку. Удар ножом исподтишка. Аэто... это мужская работа.

Девушкапотянула на себя ручку выдвижного ящика.Пусто. Следом второй — то же самое. —Позвольте, а где же его бумаги?

— Какиеименно бумаги? — не понял следователь.

— Рабочиеархивы. Личные записи. Переписка,черновики будущих статей... — Она резкообернулась. — Где всё это богатство?

— Здесьлишь справочники, — подметила девушка,обводя комнату взглядом. — Да портретдочери. И, кстати, ни единого изображениясупруги. Вы обратили внимание?

Волковневольно оглядел стены: меланхоличнаяАнна, гравюры с сухими анатомическимирисунками, бесконечные ряды корешков.

— Незаметил.

— Аследовало бы. — Она подошла к книжномушкафу, её палец медленно заскользил поназваниям. — Дарвин, Сеченов, пятитомник«Патологической анатомии», немецкиефолианты по фармакологии... Сплошноеторжество разума. Ни единого романа, нитомика стихов — ни одной книги, которуюдержат подле себя для души.

Девушкаперевела взгляд на Корсакова, притаившегосяу двери с блокнотом.

— ИльяИльич, а каково ваше суждение?

Молодойчеловек вскинул голову и густо покраснелпод её прямым взглядом.

— Яполагаю, сударыня, профессор был человекомсурьёзным. Не до поэзии ему было притаких-то трудах.

—Сурьёзным, — согласилась она, не скрываяиронии. — Вот только зачем такому«сурьёзному» человеку держать в столепустые ящики? Не находите ли вы сиеобстоятельство весьма странным?

Корсаковна мгновение задумался, покусывая кончикпера.

— Бытьможет, он уносил труды в академию? Работатам, там и хранил под замком.

—Возможно. — Она тяжело вздохнула. — Авозможно, некто прибрал их к рукам довашего появления здесь.

Волковсделал решительный шаг вперёд, его голосзазвучал требовательно:

— Выполагаете, убийца похитил бумаги?

— Яубеждена: в кабинете человека, которыйтри десятилетия кряду писал, публиковалсяи вел обширную переписку, должно остатьсякуда больше жизненных следов. А здесьстерильно, точно в операционной палате.

Онарешительно подошла к окну и отдернулатяжелую портьеру. За ней обнаружилсяширокий мраморный подоконник. МадамПомпадур медленно провела пальцем поего холодной поверхности.

— Здесьмыли. Причем совсем недавно. — Онасклонилась ниже, вглядываясь в камень.— Делали это впопыхах, на скорую руку.Видите?

Волковподошел и встал рядом — непозволительноблизко, но отступать было некуда. Накраях мрамора отчетливо виднелисьмутные пыльные разводы. Корсаков, ведомыйлюбопытством, тоже сунул нос к окну.

— А немог ли это быть сам злодей? — предположилон. — Заметал, так сказать, следы?

—Возможно. — Мадам Помпадур ироничноухмыльнулась. — Но отчего же он не довелдело до конца? Грязь-то всё равно осталась.Нелогично.

—Преступный элемент вообще народ лишенныйлогики, — авторитетно провозгласилКорсаков. — Я самолично одного изловил:тот после душегубства сел обедать иприговорил все припасы в доме. А послезавалился спать и храпел так неистово,что мы его по звуку и обнаружили. Прямов той же квартире, подле остывшего тела.Представляете себе?

— Илья Ильич, вы —истинное сокровище! — весело рассмеяласьМадам Помпадур. — Непременно поведайтемне эту историю во всех красках приследующей встрече. Я желаю знать подлинноеимя этого гения, его адрес и, главное —чем именно он потчевал себя на обед.

Корсаковснова вспыхнул до самых корней волос,расплылся в улыбке, но тут же померк подвзглядом Волкова, который, казалось,вознамерился прожечь в подчиненномдыру.

—Вернемся к делу, — сухо оборвал ихследователь. — Вы закончили осмотр?

— Почти.— Девушка отошла от окна к умывальникув углу. Старый, эмалированный, с меднымкраном, намертво привинченным к стене.Подле него — пустой таз, опрокинутыйкверху дном. Она приподняла крышку бачкаи заглянула внутрь.

— Пусто,— констатировала она. — Совершенносухо.

—Служанка, верно, опорожнила его во времяуборки, — пожал плечами Волков.

— Аимела ли она на то право? — Мадам Помпадуррезко обернулась. — В приличных домах,господин следователь, прислуга неустанноследит, чтобы рукомойник был полон. Этоне прихоть, а священная обязанность.Гость пришел, пожелал омыть руки — водадолжна быть в избытке. А здесь ни капли.И таз сух. Почему?

— Почему? — внезапновстрял заинтригованный Корсаков.

— Потомучто убийца использовал эту воду, —сказала она тихо. — Набрал из рукомойникав таз и утопил профессора. А потом вылилна него воду, поставил таз на место иушёл.

— Нослужанка...

—Служанка убиралась утром. Она могла незаметить, что воды нет. Или заметила, ноне придала значения. Или...

— Или?

— Илиона в сговоре. — Мадам Помпадур покачалаголовой. — Но это вряд ли. Такая сложнаясхема с участием прислуги обычнопроваливается. Слишком много свидетелей.

Онаотошла от рукомойника, снова остановиласьу стола. Волков между тем подошел крукомойнику.

— Думаю, — задумчивопротянул он, — надпись сделана послеубийства. На дне таза нет следов сажи.

— Значит, посланиедля нас, — подхватила мадам Помпадур.

— Почеркубийцы...если бы я составляла психологическийпортрет...

— Высоставляете? — Волков подошёл ближе,встал напротив, и теперь их разделялтолько угол стола.

—Пытаюсь. — Она смотрела на выжженнуюнадпись. — Человек, который это сделал,— не наёмный убийца. Он не профессионал.Он действовал на эмоциях, но при этомпродумал детали. Смирительная рубашка,таз, надпись... Это не просто убийство.Это наказание.

—Наказание?

— Онхотел, чтобы профессор понял, за чтоумирает. Чтобы видел, чувствовал, но немог пошевелиться. Чтобы последнее, чтоон увидел перед смертью, было...

— Что?

— Незнаю. — Она подняла на него глаза. — Ноэто что-то важное. Что-то, что должнобыло сказать профессору: «Вот за это!».

Волковподнял на нее взгляд.

Вполумраке кабинета, при тусклом светеоктябрьского дня, сочившемся сквозьмокрые стёкла, она казалась совсемдругой. Не той капризной дивой, чтодразнила городовых, и не насмешницей,доводившей его до бешенства. Перед нимбыл человек, искренне стремящийсяпонять. Увидеть. Сложить разрозненныеосколки в единое полотно.

Онаперехватила его взгляд и внезапноулыбнулась. Совсем не так, как прежде.Теплее. Почти доверительно.

— Что?— осведомилась она шепотом. — У менякончик носа в саже?

— Нет,— выговорил он, не в силах отвернуться.

Корсаков,наблюдавший за этой немой сценой соткрытым ртом, вдруг спохватился исуетливо зашелестел страницами.

— Я тутвсё фиксирую, — провозгласил оннеестественно громко. — На всякийслучай. Вдруг для дела присовокупим.

— ИльяИльич, вы мой герой. Когда я снищу славувеликого сыщика, непременно возьму васв конфиденты.

— Выудивительная женщина, — выдохнулКорсаков с глубоким чувством.

Помпадурморгнула, выныривая из мимолетнойзадумчивости, и в миг обратилась прежнейсобой — насмешливой, легкой, невозможной.

— ИльяИльич, вы мне льстите. Но умоляю: не примуже.

— Прикаком муже? — окончательно смешалсяписьмоводитель.

— При этом. Он нынчена редкость хмурый. Боюсь, приревнует.— лукаво указала она на Волкова.

Тотпоперхнулся воздухом, чувствуя, каккраска заливает шею.

— Начердак, — выдавил он севшим голосом. —Вы изволили видеть на чердак.

—Изволила, — охотно согласилась она. —Ведите же.

Чердаквстретил их затхлым дыханием сырости,мышиного помета и старой пыли.

Лестницаоказалась предательски крутой, почтиотвесной, а ступени жалобно стонали подкаждым шагом. Мадам Помпадур решительноподобрала юбки и ухватилась за перила,взбираясь наверх с такой поразительнойлегкостью, будто чердачные прогулкивходили в её ежедневный моцион. Волковследовал за ней, яростно проклиная себяза то, что взгляд его то и дело соскальзывалсо ступеней на мелькание кружев, изящнующиколотку и то, как шелк обрисовывал...

Оноступился.

—Осторожнее, господин следователь, —донеслось сверху насмешливоепредостережение. — Здешние ступениковарны. Рухнете — я вас не подниму.

— Ясправлюсь, — буркнул он.

—Уверены?

Онпредпочел не отвечать.

Начердаке было темно. Корсаков зажёгфонарь, осветил круг на полу.

Он былначерчен мелом — неровный, кое-гдестёртый, но всё ещё различимый. Диаметромоколо двух аршин, с двойной обводкой,как любят делать начинающие. Вокруграспологались огарки свечей, оплывшийвоск, растёкшийся по доскам белымипятнами. В центре лежало пустое блюдце,перевёрнутое вверх дном.

МадамПомпадур опустилась на корточки прямов пыль, не обращая внимания на юбки,провела пальцем по меловой линии.

— Странно это всё. —протянула задумчиво она.

— Чтоименно?

— Весьэтот круг. — Она обвела рукой чердак. —Для спиритического сеанса нужно, чтобыкто-то искал контакта. Кто-то, кто хочетпоговорить с мёртвыми. Вызывающий,медиум, группа людей. А здесь — пустота.Никто не сидел, не ждал, не вызывал.Просто круг и свечи.

— Маркосказал, ему заплатили.

— Вотименно. — Она повернулась к нему. —Кто-то заплатил Марко, чтобы он оставилздесь следы спиритизма. А потом убилпрофессора, обставив всё как местьдухов. То есть убийца хотел, чтобы выподумали на медиумов.

— Чтои произошло.

— Чтои произошло, — кивнула она. — Вы подумалина меня. И на Марко. И если бы я была чутьглупее или чуть трусливее, я бы сейчассидела в камере и ждала суда.

Онапомолчала, глядя на круг.

— Убийцазнал о Марко. Знал, где его найти, какзаказать работу. Знал, что Марко неоткажется от денег и не спросит лишнего.Знал, что вы выйдете на него.

— Откуда?

— А вотэто, господин следователь, — девушкаподняла на него глаза, — самый главныйвопрос.

Онистояли вплотную. Фонарь в руках Корсаковадрожал, отбрасывая на стропила длинные,ломаные тени, которые казались живымисвидетелями их шепота.

— Убийца,— сказала она тихо, — кто-то из своих.Кто-то, кто знал, как работает полиция.Кто знал, что Марко — идеальный козёлотпущения. Кто знал про некие экспериментыпрофессора. Про воду. Про смирительнуюрубашку... К слову, истинная суть этихэкспериментов уже установлена?

— Еще нет, — Волковнахмурился, глядя на зыбкий свет. — Выполагаете, след ведет в Академию?

— Или не выходит запорог этого дома. — Она на мгновениеумолкла, вслушиваясь в скрип половицгде-то внизу. — Мне решительно необходимопобеседовать с вдовой. И с дочерью.

— Мыуже беседовали.

— Вы беседовали, —поправила она. — Как серьёзные господав мундирах. А они вам рассказали то, чтоможно рассказывать серьёзным господамв мундирах. Всё самое хорошее и милое.

— А вы?— Волков недоверчиво хмыкнул.

— А я,— она одарила его мимолетной улыбкой,— поведу беседу по-женски. Вы поразитесь,господин следователь, какие бездныоткрываются, когда одна женщина доверяетсядругой.

—Позвольте, я буду подле вас.

—Непременно, — она вновь взяла его подруку. — Куда же я теперь без своегоконвоира.

Ониспустились. Внизу, в прихожей, их поджидалавдова. Мария Ивановна Брелова оказаласьженщиной сухой и высокой; черное шерстяноеплатье, наглухо закрытое до самогоподбородка, делало её фигуру похожейна погребальную стелу. Серебряные нитиседины были строго зачесаны в тугойузел, обнажая высокий лоб, изрезанныйглубокими бороздами морщин. Взгляд еёбыл устремлен куда-то поверх посетителей,точно там, за их плечами, таилось нечтокуда более значимое, чем живые люди.

Оназамерла, скрестив руки на груди, всемсвоим видом выказывая готовность кновым неприятностям, кои неизменноприносят незваные гости. Мадам Помпадурвыпустила локоть Волкова и сделаламягкий шаг навстречу.

— МарияИвановна, простите великодушно, что яврываюсь в ваш дом в такое время. Японимаю, как вам тяжело, и не займу многовремени.

Вдовасмотрела на неё настороженно, исподлобья.

— Выкто?

— Я —мадам Помпадур, — сказала она просто.— Та самая, про которую ваш покойныймуж писал в газетах.

Вдовавздрогнула, побелела.

— Вы...— прошептала она. — Вы та самая шарлатанка?

— Тасамая, — нежно улыбнулась мадам Помпадур.— Но я не за деньгами, Мария Ивановна.Я за правдой. И, кажется, вы — единственная,кто может мне её рассказать.

Вдоваизучающе разглядывала девушку. Еёвыцветшие, с красными от бессонницывеками глаза вдруг наполнились слезами.

—Проходите, только ради бога — тише. Аннаспит, ей совсем худо в последние дни.

МадамПомпадур обернулась к Волкову и едваслышно шепнула:

—Подождете здесь?

Онкоротко кивнул. Она скользнула за дверьгостиной, и шелест её юбок замер в густойтишине прихожей.

Волковостался в мрачном холле, разглядываяна стене портрет молодого человека ввоенном мундире. Корсаков неловкотоптался подле, не зная, куда пристроитьблокнот и погасший фонарь.

— ГерманКонстантинович, — вкрадчиво прошелестелпомощник, — а она ведь… ничего, правда?Хватка у неё, прямо скажем, министерская.

Волковне удостоил его ответом. Он думал о том,что сейчас, кажется, начинается самаястранная часть этого расследования. Ио том, что ему почему-то совсем не хочется,чтобы она заканчивалась.

Глава 6. Вдова

Гостиная, в которую пригласила мадамПомпадур Мария Ивановна, оказаласькомнатой, где время словно остановилосьлет двадцать назад.

Тяжёлыепортьеры цвета увядшей розы былизадёрнуты не до конца, и сквозь щельсочился бледный, рассеяный свет. В нёмкомната казалась аквариумом на днемутной реки — всё плыло, колебалось,теряло очертания.

Тяжёлая,тёмная мебель с резными ножками ивысокими спинками была явно купленаещё при Николае Павловиче и с тех порне менялась. Диван с потёртой обивкой,два кресла в таком же плачевном состоянии,этажерка с пыльными фарфоровымибезделушками. На стенах висят несколькофотографий в рамках чёрного дерева:молодые люди в военных мундирах, девушкив кружевных платьях с турнюрами, вышедшимииз моды ещё в прошлом десятилетии. Ниодной свежей — всё жёлтое, выцветшее.

Пахлоздесь нафталином, старой тканью и то лилекарствами, то ли просто сыростью,которая въелась в стены за долгие годы.

МарияИвановна жестом указала мадам Помпадурна кресло, сама села на диван, выпрямивспину так, будто аршин проглотила. Еёруки, с крупными суставами и вздутымивенами, лежали на коленях неподвижно,словно музейные экспонаты.

— Слушаювас.

МадамПомпадур опустилась в кресло, оправилаюбки. С минуту она молчала, разглядываявдову с выражением спокойного, почтисочувственного интереса.

— МарияИвановна, — сказала она наконец, — японимаю, мой визит может показаться вамстранным. Учитывая, что ваш покойныймуж...

— Да, —перебила вдова. — Я знаю, что он о васписал. Не надо объяснять.

Онапомолчала, без стеснения разглядываяплатье мадам Помпадур.

— Я неразделяла его убеждений, знаете ли.Считала это... как бы помягче... чудачеством.У каждого мужчины должны быть своичудачества. Кто-то пьёт, кто-то играетв карты, кто-то охотится. А мой — писалстатьи про вред спиритизма. Могло бытьхуже.

— Вы удивительноснисходительны. — подняла бровь МадамПомпадур.

— Яжена, — просто сказала Мария Ивановна.— Тридцать два года. За это времяпривыкаешь к любым чудачествам.

— Выего любили?

Взглядвдовы потяжелел.

— Какоеэто имеет отношение к его смерти?

— Самоепрямое. — Мадам Помпадур подаласьвперёд. — Потому что убийца — не случайныйчеловек. Это кто-то, кто его ненавидел.Или кто-то, кто его боялся. Или кто-то,кто хотел ему отомстить. Чтобы понять,кто это, мне нужно знать, каким он былчеловеком. Не профессором — человеком.

Вдовадолго не отвечала. Пальцы её на коленяхдрогнули, сжались, разжались.

— Я еголюбила, — сказала она тихо. — По-своему.Не так, как в молодости, когда сердцеколотится и в глазах темнеет. А так...спокойно. Привычно. Он был частью моейжизни. Частью этого дома. Когда его нестало, дом опустел. Даже если мы последнеевремя почти не разговаривали.

— Почтине разговаривали?

— Онбыл занят. — Вдова пожала плечами. —Работа, академия, эти его статьи... Онприходил поздно, уходил рано. Мы виделисьза ужином, говорили о погоде, о здоровьеАнны, о том, что пора бы починить крышу.И всё.

— И васэто устраивало?

— А чтозначит — устраивало? — Вдова вдруггорько улыбнулась.— Вы замужем, сударыня?

— Нет.

— Ну ине лезьте тогда с советами. Тридцатьдва года брака — это не роман в стихах.Это привычка. Терпение. Умение не замечатьтого, что не можешь изменить. Я не ждалаот него признаний в любви под луной. Яждала, что он придёт к ужину и не будетворчать, что суп пересолен. И он приходил.И не ворчал. И меня это устраивало.

— МарияИвановна, — сказала мадам Помпадур,меняя тон, — я хочу предложить вам однувещь. Вы можете отказаться, я не обижусь.

— Какую?

— Я могупровести спиритический сеанс. Здесь исейчас. Вызвать дух вашего мужа.

Вдовапосмотрела ей прямо в глаза. Взгляд еёвыцветших, скрасными прожилками глаз сталцепким и колючим.

— Вы,сударыня, — сказала она медленно, —надо мной издеваетесь?

— Ни вкоей мере.

— Я,может, и не учёная, как мой покойный, нотоже не вчера родилась. Вы думаете, ясейчас обрадуюсь, уши развешу и выложувам все семейные тайны, лишь бы с мужемпоговорить?

МадамПомпадур не нашлась с ответом. Её планрушился на глазах.

— Невыйдет, голубушка, — продолжала вдова.— Я мужа своего тридцать два года знала.Он, может, и грубиян был, и зануда, и сэтой своей антиспиритской дурью менядостал до печёнок. Но я его уважала. Исебя уважаю. Не надо мне тут сказкирассказывать. Я в них не верю.

— А вочто вы верите? — тихо спросила мадамПомпадур.

— Вфакты. — Вдова откинулась на спинкудивана. — В документы. В то, что можнопощупать руками. Я жена учёного, сударыня.За тридцать два года наслушалась всякого.Вашими фокусами меня не проймёшь.