Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Осталась довольнаувиденным и задиристо улыбнулась своему отражению.

***

Онавошла в гостиную через четверть часа своей фирменной походкой — будто не вкомнату, а на сцену. Будто портьеры — это кулисы, паркет — подмостки, аневидимые зрители уже затаили дыханиев ожидании первого слова.

На ней был зелёный шёлковый пеньюар с нашитым повороту гипюром, который не столькоприкрывал, сколько обозначал границыприличия, чтобы тут же их нарушить.Кружево струилось, скользило, открывалоключицы, ложбинку, тонкую шею, на которойне было никаких украшений, кроме её кожи, белой, словноимператорский фарфор.

Волосыне стала убирать, только перехватилана затылке тёмно-зелёной лентой. Лицо оставила без пудры и румян, только губытронуты кармином и мушка под левымглазом: сегодня чёрный бриг сменилсяалой каплей, дерзкой, как пощёчина.

Мушка,впрочем, была наклеена криво. Грушазаметила это сразу, но промолчала.

МадамПомпадур остановилась в дверях, обвелагостиную медленным взглядом — и нашлатого, кто сидел за круглым столом, положивруки на столешницу.

Онподнялся при её появлении.

— Позвольте представиться:старший следователь Волков.

Сосредоточенное,чисто выбритое лицо. Спина ровная,напряженная. Серые глаза — холодные,пристальные, с таким выражением, будтоон уже знает о ней всё и это всё емуглубоко неприятно. Мундир сидитбезупречно, ни пылинки, ни складки.Трость с орлиной головой прислонена кстулу. Перчатки лежат рядом, сложенныеодна в одну.

МадамПомпадур сделала шаг вперёд, и шёлк еёпеньюара тихо вздохнул.

— Груша,— сказала она, не сводя глаз с гостя. —Ты подала чай?

— Подала,барышня.

— Сливки?

—Господин не пожелали.

— Сахар?

— Непожелали.

— Какоецеломудрие, — протянула мадам Помпадур,приближаясь к столу. — Чёрный чай, безсливок, без сахара. Вы, верно, и в городенедавно, господин следователь? Петербургбыстро приучает к сладкому.

Онаопустилась в то самое кресло, в котором вчера принимала голоса мертвых.Откинулась на спинку, и расслаблено положила руки наподлокотники.

— МадамПомпадур, — произнес он скорее утвердительно, — назовите ваше настоящее имя.

— Онасамая, — девушка склонила голову кплечу, изучая его с наглым любопытством.— А вы, стало быть, тот следователь, чтовчера арестовал беднягу Марко? И, ненайдя улик, отпустил с извинениями?Имени я не назову, имею право. У вас нетордера для официального допроса.

— Я неприношу извинений там, где не былоошибки. Марко был задержан для показанийи отпущен в положенный срок, — Волковостался сдержан, проигнорировав выпад.

— Ах,для показаний… — она растягивала слова,смакуя их, как дорогой шоколад. — И многоон вам «напоказал»? Наверное, каялся,бил себя в грудь, призывал в свидетелисвятого Франциска?

— Выуходите от ответа. Марко сообщил, чтопрофессор Брелов был вашим врагом. Ичто вы не раз отзывались о нем весьманелестно.

— О, я высказываласьо нём в самых лестных выражениях. — Онавзяла чашку, отпила глоток и поморщилась.

— Груша, это невозможнопить. Переделай.

Груша метнулась кчайнику.

— «Неуклонный борецза нравственность», «страж чистых умов»,«рыцарь без страха и упрёка».

— Вашеимя, — Волков игнорировал паясничанье,— оказалось единственным, котороеназвал Марко. Помимо своего собственного.

— Потому что он идиот.— Она поставила чашку на блюдце. Тонкийфарфор жалобно звякнул. — И потому чтоон мой конкурент, а конкуренты, господинследователь, имеют обыкновение топитьдруг друга при первой возможности. Маркознает, что я беру дороже, что у меня ходятграфини, а у него — купеческие вдовы сВыборгской стороны. Ему выгодно, чтобыя сидела в участке и давала показания.Пока я сижу — его клиенты плачут надего никчемными поскуливаниями.

Онаговорила легко, почти весело, словнообсуждала погоду или последнюю театральнуюпремьеру.

Волковсмотрел на неё с пристальным вниманием,ни одна реакция не ускользала от егосерых глаз.

— Моёимя, — продолжала мадам Помпадур,возвращая взгляд к следователю, — и таку всех на устах. Марко мог бы сообщитьвам что-нибудь более полезное. Например,где он покупает те дешёвые бакены,которые клеит на свои тощие щёки. Илипочему его «голоса с того света»подозрительно напоминают интонацииего квартирной хозяйки.

— Видимо, там же, гдевы берете свою мушку, — парировал Волков.— Вы знали профессора Брелова?

— Я его не знала. Язнала о нём. Это разные вещи. — удивленноусмехнулась девушка, не ожидая шпилькиот этого сурового человека.

—Профессор Брелов был вашим критиком.Он публично выступал против спиритизма,называл его шарлатанством и развращениемумов. Вы читали его статьи?

—Разумеется. Я читаю всё, что пишут обомне. Даже если не называют прямо — ясебя узнаю. — Она улыбнулась. — Знаете,что самое забавное? Он ни разу не употребилслово «шарлатанка». Ни разу. Писал о«падении нравов», о «вреде суеверий»...Но никогда не называл меня тем, чем яявляюсь на самом деле.

— Высейчас признаетесь, что на самом делеявляетесь мошенницей? — жестко спросилВолков.

МадамПомпадур сладко улыбнулась.

— Яартистка, господин следователь. И, каквсякая артистка, зависима от публики.Профессор Брелов был для меня… как быэто точнее выразиться? Рецензентом,который пишет разгромные отзывы. А такиеотзывы не убивают сборы. Они их удваивают.

Она наклонилась ближе к Волкову, и пеньюар скользнул,открывая плечо. Поправлять не стала.

—Скажите, — голос стал тише, почтизадушевным, — вы действительно верите,что я могла убить человека из-за газетныхстатей? Я, которая каждый вечер принимаетграфинь и княгинь? Я, чей сеанс стоитпятьсот рублей? Хотя... скандал, —задумчиво протянула она, — громкий,шумный, пахнущий жженой бумагой, мне быне помешал. Если бы я убила профессораБрелова, это стало бы лучшей рекламой.Меня бы таскали по допросам, газетыписали бы обо мне неделями. А когда быотпустили за неимением улик, ко мневыстроилась бы очередь из желающихприкоснуться к тайне.

Онаулыбнулась еще шире, обнажив ровныебелые зубы:

— Я быозолотилась.

— Я неговорил, что верю.

— Но выздесь.

— Яздесь потому, что ваше имя назвалподозреваемый. И потому, что убитыйпрофессор потратил два года, доказывая:вы — шарлатанка. Следствие оперируетфактами, а не верой.

—Шарлатанка... — повторила она. — Какоескучное слово. Значит, вы допрашиваетеменя «за компанию»? Просто потому, чтокакой-то итальяшка-неудачник ляпнулмое имя? И вот я сижу в собственнойгостиной, пью остывший чай и объясняюочевидные вещи человеку, который долженбыл додуматься до них сам.

Онаоткинулась на спинку кресла и небрежнооправила пеньюар — теперь, когда нужныйэффект был достигнут.

—Профессор Брелов мне не мешал, господинследователь. Его вопли в газетах былидля меня не более чем лаем собаки зазабором — досадным шумом. Мои клиенты— скучающие аристократы, жаждущиеострых ощущений, и профессор их создавал.Он был живым доказательством того, чтоспиритизм — это опасно, запретно, почтигреховно. А что может быть слаще запретногоплода?

МадамПомпадур взяла со столика веер, раскрылаего и медленно обмахнулась.

— Еслибы я убивала каждого критика, Петербургбы наполовину обезлюдел. Но я, как видите,предпочитаю менее радикальные методы.

Волковпромолчал. Он смотрел на эту женщину взеленом пеньюаре, с криво наклеенноймушкой и кармином на губах. Она вальяжноразвалилась в кресле и рассуждала обубийстве с таким цинизмом, что у негосводило челюсти.

Она былаправа — в каждом слове, в каждом доводе.И это бесило больше всего. Волков ираньше встречал подобных: мошенницы,авантюристки, шарлатанки, охотницы за чужимикошельками. Все они умели говорить гладко,смотреть в глаза, не моргая, и держатьудар.

Но этазащищалась иначе. Она не оправдываласьи не лебезила. Она нападала.

И ей это нравилось.

— Где вы были в ночьубийства? — в лоб спросил Волков.

Рука с веером застыла в воздухе.

— Какая дотошность,— протянула она. — Вы и в самом делеподозреваете меня? Или просто решилиподдержать нашу милую беседу?

— Где вы были, сударыня?— надавил он.

— Здесь, — отрезаламадам Помпадур. — В этом доме. Даваласеанс с девяти до одиннадцати. У менякаждый вечер сеансы, знаете ли. Естьшесть свидетелей, и все — с именами.Граф Понюшкин, графиня Малевская, банкирФедохин с супругой, баронесса фон Мекк,княгиня Голицына. А баронесса фон Меккприходила и вчера. Если вам интересно,можете и её спросить — она подтвердит,что я никуда не отлучалась и в тот вечер,и в прошлый.

Волков записывал, неподнимая глаз.

— И все подтвердят,что вы не покидали комнату?

— Все до единого. И ниодин не возьмет слов обратно даже подприсягой. Потому что они действительноменя видели. И потому... — она сделалапаузу, — что я знаю о каждом из них вещи,которые они не хотели бы видеть в утреннихгазетах. Но это, разумеется, останетсямежду нами.

Волков сжал пальцы наподлокотнике. Перчатки лежали на столе,и он вдруг остро пожалел, что снял их:кожаная преграда между ним и этим наглым,насмешливым голосом была бы сейчасочень кстати.

— Вы шантажируетесвоих клиентов? — спросил он ровно.

— Ну что вы, господинследователь, — она прикрыла вееромнижнюю часть лица, оставив толькосмеющиеся глаза. — Я лишь берегу ихпокой.

Онасмотрела ему прямо в лицо. В темноте еёнаглых глаз танцевали отражения свечей— хотя свечи давно погасли, и блеклыйсвет сочился только из высоких окон.

Волков порывисто поднялся. Он редко позволял себетакое на людях, но сейчас контроль далслабину. Забрал трость и перчатки,оправил шинель, которую так и не снял.

— Выостаетесь под подозрением, сударыня, —произнес он холодно. — Я буду задаватьвопросы. Возможно, не раз. И в менеекомфортной обстановке.

—Обещаете? — она поднесла чашку к губам.Теперь чай был горячим — Груша постаралась.

Он насекунду задержал взгляд на ее влажныхгубах, изогнутых в усмешке превосходства.И тут же отпрянул, словно от пощечины.

— Доброгоутра, сударыня.

— Выправы — оно стало добрым. Благодарявам.

МадамПомпадур не шелохнулась, чтобы егопроводить.

***

Волков шел к выходу,не глядя по сторонам. Трость стучала попаркету мерно, отрывисто: раз, два, раз,два. Груша семенила следом, бормочачто-то о здравии и духах, но он не слушал.У самой двери остановился.

— Ваша барышня, —бросил он, не оборачиваясь, — давно она…этим промышляет?

Груша замерла. Подфартуком ее пальцы торопливо перебиралиможжевеловые бусины.

— Давно, ваше благородие.Уж лет пять, как помыкается.

— И всегда одна?

— Всегда, вашеблагородие. Никого у ней нет. Ни родных,ни… ни души.

Волков помолчал,разглядывая резьбу на двери.

— Передайте хозяйке,— произнес он тихо, — что игра с огнемопасна. Даже для тех, кто любит тепло.

На крыльце он жадновдохнул сырой, тяжелый воздух. Невскийеще кутался в туман, но со стороныАдмиралтейства уже долетел приглушенныйбой часов: полдень. Волков поднял воротникшинели.

— В участок, — бросилон кучеру, запрыгивая в экипаж.

Карета тронулась. Онсмотрел в окно, но видел не мокрыемостовые и серые фасады, а зеленый шелк,кривую мушку и темные, смеющиеся глаза. Сжал зубы так, что свело скулы.

— Черт бы тебя побрал,женщина, — выдохнул он в пустоту кареты.— Даже фамилию не потрудилась запомнить.

Колеса застучали побрусчатке, и экипаж бесследно растворилсяв невском тумане.

Глава 3. Казанская часть

На следующее утро Волков вернулся.

Он вошел без доклада— Груша только ахнула, прижимая руки кгруди. Мадам Помпадур сидела в малойгостиной, подобрав ноги в кресле. Втемно-синем халате, расшитом серебрянымиирисами, она лениво просматривала «Новоевремя», пока черный кот дремал у нее наколенях.

При появлении Волковаона подняла глаза — ровно настолько,чтобы обозначить: видит, но вскакиватьне собирается.

— Груша, — произнеслаона, переворачивая страницу, — господинследователь, кажется, снова желает чая.Черного, без сахара.

— Я не за чаем, — Волковзамер у порога, сжимая набалдашниктрости. Его шинель потемнела от тумана, а на воротнике бисером блестела влага. —В доме профессора Брелова обнаруженыследы спиритического ритуала.

Газета в её рукахзамерла. Кот открыл один глаз.

— На чердаке, —продолжал Волков. — Спиритический круг,свечи, блюдце, потеки воска. Прислугаклянется, что никто из домашних сеансовне устраивал.

— И вы, разумеется,сразу подумали на меня. — Мадам Помпадур медленно опустила газету.

— Следствие рассматриваетфакты. Ваше имя назвал Марко. Вы —известнейший медиум. Спиритическийкруг в доме убитого делает вас…

— Официальнойподозреваемой, — закончила она. — Боже,какая скука.

Она отставила чашку,осторожно переложила кота на подушкуи поднялась. Халат соскользнул, открываякружево ночной сорочки. Поправлять онане стала.

— Груша, подай манто.И перчатки.

— Барышня! — Грушавсхлипнула. — Вы ж не едете ж?..

— Еду, Груня. Едусмотреть, как петербургская полицияловит духов на чердаках. — Она обернуласьк Волкову с кривой усмешкой: — Надеюсь,у вас закрытая карета? В пролетке непоеду — шляпу сомнет.

— Боюсь, у вас нетвыбора, сударыня, — осадил её Волков.

Ониехали в тяжелом молчании, нарушаемомлишь дробным стуком копыт по мокройбрусчатке да скрипом рессор. МадамПомпадур откинулась на спинку, глядя вокно на проплывающие мимо фасады, мелькающие флаги, отяжелевшие от влаги,и извозчиков в глянцевых брезентовыхплащах, с которых ручьями стекала вода.

В каретепахло сырым сукном и едва уловимо еёдухами. Волков сидел напротив, сжимаявертикально стоящую трость. Его взглядневольно замер на её узких ладонях,расслабленно лежащих на меховой муфте.

— Вы неволнуетесь, — заметил он.

— Адолжна?

— Обычнолюди волнуются, когда их везут в участокпо подозрению в убийстве.

— Обычнолюди не болтают с мертвыми княгинями ине пьют шоколад по утрам. — Она перевелавзгляд с окна на него. — Я болтаю. И пью.

Оназамолчала ненадолго, разглядываяадмиралтейский шпиль.

— К томуже, господин следователь, я совершенноникого не убивала. А волнение без причины— глупость. Я не совершаю глупостей.

— Толькодерзости?

— Это не дерзость. Этознание своих прав. — улыбнулась она. —Удобно, знаете ли. Позволяет спатьспокойно даже тогда, когда совестьдолжна бы меня терзать.

Волковподжал губы. Он отвернулся к окну, гдепромозглый петербургский октябрьметодично закрещивал мир косыми линиямидождя.

Каретаостановилась у грязно-желтого трёхэтажногоздания на углу Офицерской и Прачечногопереулка. Фасад был облуплен, надподъездом висел чёрный двуглавый орёл,а у входа, зябко втянув голову в плечи,скучал городовой.

—Казанская полицейская часть, — сказалВолков, открывая дверцу. — Прошу.

МадамПомпадур вышла и подняла голову, оглядывая фасад с выражением лёгкой брезгливости.

— Уютно.По крайней мере, не нужно будет привыкатьк запаху. Здесь пахнет точно так же, какв любой казённой приёмной от Петербургадо Одессы: скипидаром, табаком ибезнадёгой.

Онаподнялась на крыльцо, не дожидаясьприглашения.

Внутри, как она и ожидала, было серо, теснои шумно.

Писарь за конторкойскрипел пером, городовые проходили сбумагами, где-то в глубине хлопала дверь.Мадам Помпадур остановилась посредиприёмной, снимая перчатки и обводя покровительственным взглядомприсутствующих, словно страждущих всвоей гостиной.

— Что ж, — сказалаона, — господа полицейские, я готоваявить вам чудо.

Наступила тишина.

— Какое чудо? —растерянно спросил молодой чиновник,поднявший голову от бумаг.

— Дух неприкосновенностиличности. Слышали о таком? Говорят, он водится вуставах уголовного судопроизводства,но в природе встречается редко. Я —редкая.

Кто-то фыркнул, кто-токашлянул. Волков крепко взял её подлокоть.

— Сюда, сударыня.

Он ввел её в допросную, представлявшую собой тесную конуру с вытертым дощатымполом и железной печкой в углу. На столе,залитом чернилами, лежала чья-то забытаятрубка. Единственное окно выходило вколодец двора, а мутный свет сочился сквозь засиженные мухами стекла.

—Садитесь, сударыня.

— Сначаласниму манто. Не в нем же сидеть, — онапопыталась вывернуться из его хватки,указывая на вешалку у входа.

Волковс недовольным лицом отпустил ее локоть.

МадамПомпадур с нарочитой грацией расстегнула жемчужную застежку. Пальцыдвигались неторопливо, будто она былане в полицейской части, а у себя в будуареперед зеркалом. Манто скользнуло с плеч.В комнате стало тихо.

Подманто оказалось платье. Темно-зеленыйшелк, почти черный в скудном свете,струился до самого пола. Декольте быловызывающим: оно открывало линию плеч,ключицы и ложбинку груди до той опаснойграницы, за которой приличие превращалосьв искусство.

МадамПомпадур, не обращая ни на кого внимания,повесила манто и подняла взгляд наВолкова.

— Вычто-то сказали? — спросила она. — Про«садиться»?

Лицо Волкова осталось непроницаемым, только желваки наскулах ходили ходуном, будто он про себясчитал до ста.

—Садитесь, — повторил он. Голос сел,пришлось откашляться.

Онаподчинилась. Оправила тяжелые шелковыеюбки, сложила на коленях перчатки и огляделась с видом разочарованнойпутешественницы.

— Здесьдаже моя Груша отказалась бы пить чай.А она неприхотлива.

Волковсел напротив и раскрыл дело.

— Вашеимя.

— МадамПомпадур.

—Настоящее имя.

— А вотэто, господин следователь, уже чистоелюбопытство. — Она склонила голову кплечу. — Вам-то зачем? Собираетесь писатьмой портрет маслом?

Волковподнял глаза. Заставил себя смотретьей в лицо — только в лицо.

— Яобязан установить личность, — отчеканилон, буравя её тяжелым, немигающимвзглядом.

— Мояличность и без того у всех на устах. —Она обвела рукой убогую комнату. — Вон,даже эти стены, кажется, пропиталисьмоим именем. Они так и шепчут: «МадамПомпадур, мадам Помпадур…» Неужели довашего слуха не долетает? Ах да, я изабыла — вы же глухи к голосам теней.

Девушкавздохнула с картинным сокрушением.

—Записывайте: «Отказывается назвать,уповая на право, дарованное ей… — онана мгновение замерла, подбирая слово,— …дарованное ей полным отсутствиемтаковых прав в российском законодательстве».Так вам будет угодно?

Волковсжал перо так, что оно жалобно скрипнуло.

— Вы навсе вопросы намерены отвечать в подобномключе?

— Лишьна те, что заданы без должного почтенияк моей персоне.

— Я исполняю долг,сударыня, — отчеканил он. — А вы, кажется,забываетесь. Положение подозреваемойне предполагает диктовки условий.

— А я, представьте,исполняю свой. Моя святая обязанность— не давать скучать почтеннейшейпублике. И сейчас, — она окинула еголукавым взглядом, — публика — это вы.

Она откинулась наспинку стула, скрестив руки на груди.Тонкий шелк натянулся, и декольте сталовызывающе глубоким. Волков на мгновениесбился с дыхания, ощутив, как в теснойкомнате стало невыносимо душно.

— Продолжайте же. Явся — внимание и кротость.

Допрос затянулся начас. Волков методично наносил ударывопросами, но она принимала их легко, снеизменной, почти сонной улыбкой. Гдебыла после одиннадцати в ночь убийства?Дома, в объятиях Морфея. Свидетели? Кот,верная Груша да луна в окне. Отчегопрофессор Брелов с таким пылом изобличалеё в печати? Оттого, что был тайным истрастным её поклонником. Почему Маркоклянется в её причастности? Потому чтоон — завистливый фигляр. Что она скажето спиритическом круге на чердаке убитого?Лишь одно: «Моя работа была бы искуснее».

— Вы могли бы отнестиськ происходящему серьезно, — не выдержалВолков, когда она в очередной разпредложила вызвать дух Петра Великогодля дачи показаний.

— Я предельно серьёзна,— отозвалась она. — Я совершенно серьёзноне убивала профессора Брелова. Всёпрочее — лишь антураж.

— Антураж?

— Ну разумеется. Выже не станете отрицать, господинследователь, что жизнь — это подмостки?Я лишь играю свою роль. Вас, кстати, можнопоздравить: вы в свой образ вошлибезупречно.

— И какая же мнеотведена роль?

— Моего антагониста.— Она улыбнулась, обнажив жемчужныйблеск зубов. — У вас великолепный типаж.Эта линия челюсти, эти скулы… Вы, часом,не брали уроков в театральном училище?

— Сударыня, вы, кажется,не вполне осознаете тяжесть своегоположения. Вас подозревают в убийстве,вы не в светском салоне. И вежлив я свами не в силу вашего статуса, аисключительно благодаря собственномувоспитанию.

Волковвздохнул, устало потёр виски, а затеммедленно закрыл папку.

— Знаете,— произнес он с обманчивым спокойствием,— я пытаюсь расследовать смерть человека,которого, вероятно, лишили жизни именноза попытку бороться с такими, как вы.

— Стакими, как я? — переспросила она, вскинувбровь.

— Сшарлатанами, которые беззастенчивонаживаются на чужом горе.

В комнатеповисла напряженная тишина. Улыбка не исчезлас её лица, но изменилась — стала тоньше,опаснее, как лезвие бритвы.

— Ах,вот оно что...шарлатаны.

Онаподнялась, и шелк платья зашуршал, точнопотревоженная змея.

— Знаете,господин следователь, я не напрашиваласьк вам в гости. Это вы явились на мойпорог, вы привезли меня в эту конуру, вытерзаете меня вопросами. Я лишь отвечаю.И если мои слова кажутся вам недостаточновескими — быть может, изъян не в ответах,а в ваших вопросах?

Онавыдержала паузу, не сводя с негопристального взгляда.

— Я незнаю, кто оборвал жизнь профессораБрелова, но уверяю вас, не я. И если выпродолжите кривить свое красивое лицов брезгливой гримасе, это не приблизитвас к истине ни на вершок.

Волковзамер. «Красивое лицо». Слова ударилисильнее, чем любое оскорбление. Онпоспешно отвел взгляд, чувствуя, каккраска подступает к шее.

— Выостаетесь под стражей, — отчеканил он,подводя черту. — До выяснения всехобстоятельств.

— Подстражей, — передразнила его мадамПомпадур. — Как это... картинно. И кудаже вы меня определите? Здесь водятсянастоящие камеры с решетками? Всегдамечтала примерить на себя роль узницы.Говорят, в застенках подают на редкостьскверный кофе.

Волковподнялся, заслоняя собой тусклый светокна.

—Следуйте за мной, сударыня. Кофе там неподают вовсе.

Камера,куда её конвоировали, оказалась теснымкаменным мешком с железной койкой иузким зарешеченным лазом под самымпотолком. Воздух здесь был затхлым, снавязчивым привкусом сырости и старойпыли. Мадам Помпадур вошла внутрь,оглядываясь с искренним любопытством.

—Недурно, — заключила она. — Право слово,вполне сносно. Обои, конечно, не помешалибы, но при таком освещении...

— Выостанетесь здесь, пока я не получу новыесведения, — жестко перебил её Волков.

— Ах,не томите же, господин следователь. —Она грациозно опустилась на жесткуюкойку, расправляя помятый шелк юбок. —Сколько мне суждено томиться? До ночи?До зари? До второго пришествия?

Волковне удостоил её ответом. Он уже развернулсяк выходу, каблуки его сапог гулко ударилипо камню, когда из темного угла донессянадтреснутый голос:

—Синьора!..

МадамПомпадур замерла. Весь её светский лоскна мгновение осыпался, точно дешеваяпудра.

В углу,на точно такой же железной раме,ссутулившись, сидел человек. Она незаметила его в тусклом освещении. Онсливался с тенью, спрятав лицо в ладонях.Теперь он поднял голову, и в его глазах промелькнул лихорадочный, болезненныйблеск.

Тощие,ввалившиеся щеки. Те самые бакены,которые вблизи, без театральной дымкии грима, выглядели жалко. И огромные,затопленные ужасом глаза.

— Марко,— выдохнула Мадам Помпадур. Она медленноперевела взгляд на Волкова. — Надо же...Какая тонкая игра.

— Егозадержали повторно сегодня на рассвете,— ровным тоном пояснил следователь. —В мастерской обнаружен мел, идентичныйтому, которым чертили круг на чердаке.Нож для подрезки свечей также совпадаетс зазубринами на огарках. Улик болеечем достаточно.

— Онсознался?

— Нет.Молчит, как воды в рот набрал.

— И вызаперли нас в одной клетке, чтобы мы…что? Предались воспоминаниям? Перекинулисьв картишки?

Волковпроигнорировал выпад. Помпадурприщурилась, изучая его непроницаемоелицо, и вдруг коротко, почти восхищенноусмехнулась.

— Хитро,— признала она. — Признаюсь, господинследователь, я недооценила вашу хватку.

Онаокончательно устроилась на жесткойкойке с таким достоинством,словно это был трон.

— Чтож, располагайтесь поудобнее, синьорМарко. Будем коротать часы в изысканномобществе. Вы, я слышала, до сих пор беретепо десять рублей за сеанс? И не совестновам?

Маркосудорожно всхлипнул, плечи его затряслись.

—Синьора, клянусь всеми святыми, я неубивал!.. Я только начертил круг, мнезаплатили… Я и ведать не ведал, что этодом профессора, что прольется кровь!

— Ктозаплатил? — требовательно спросила девушка.

— Незнаю! Записка без подписи, пачка ассигнацийв конверте, адрес… Я навел тени, расставилсвечи и ушел. Клянусь, я не знал! — Маркоподался вперед, заламывая руки. —Синьора, вы обязаны мне верить!