Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Я? —она вскинула бровь, и в полумраке блеснуламетист на её пальце. — С какой статимне вам верить, Марко? Вы полгода порочитеменя перед клиентами, уверяя, будто уменя дешевые духи и крашеные волосы.

—Крашеные? — невольно переспросил Волков,не сводя взгляда с её прически.

МадамПомпадур метнула в него быстрый взгляд.

— Этогнусная клевета. Мои волосы — такая жесемейная реликвия, как и моё имя. Котороговы, впрочем, всё равно не узнаете.

Онадемонстративно отвернулась к окну.Волков помедлил еще минуту, созерцаяэту нелепую картину: растрепанного трясущегося итальянца и женщину вплатье, вырезанном до неприличия, котораясидела на казенной койке с видом королевыв изгнании.

— У васесть час, — бросил он. — После я вернусь.

—Обещаете? — спросила она, не оборачиваясь.

Он неудостоил её ответом. Вышел, и тяжелаядверь лязгнула, отсекая их от мира. МадамПомпадур медленно прикрыла глаза.

—Синьора, — лихорадочно зашептал Марко, — синьора, вы обязанымне помочь! Вы же умеете с ними толковать,вы же…

—Замолчи, Марко, — оборвала она егоустало. — Дай мне подумать.

Итальянецосекся. Помпадур не сводила взгляда сузкого окна.

— Когдаты начертил этот круг?

— Да ужс месяц назад, — всхлипнул Марко, вытираянос рукавом.

— Какты вообще проник в дом профессора? —она обернулась к нему, искренне изумленная.

— Так...в письме говорилось о приставнойлестнице, что ведет на чердак прямо сзаднего двора.

— И тыввязался в подобную авантюру? — МадамПомпадур уставилась на него с нескрываемымшоком, не веря, что в подлунном миресуществуют идиоты такого масштаба.

Марколишь виновато пожал плечами, прячаглаза.

— Кругна чердаке… — прошептала мадам Помпадуредва слышно. — Кому понадобилось чертитьего за месяц до смерти Брелова? Комубыла нужна эта декорация задолго дотого, как пролилась кровь?

Маркомолчал, боясь спугнуть её мысль.

— Ипочему ты, дурак, не сказал им сразу, чтоработаешь не один?

— Яработаю один, — обиженно пробормоталон, надув губы.

—Работаешь один, а заказы получаешь ванонимных конвертах. Кто передал тебеэто послание?

—Дворник. Сказал — сунули под дверьночью.

—Дворника допросили?

— Незнаю. Наверное...

Оназамолчала. В камере стало слышно, какна улице завывает ветер, гоняя по мостовойсухую листву.

За стенойгулко хлопнула дверь. В коридоре заспорилигородовые, их голоса долетали до камерыневнятным гулом.

— Марко,— произнесла она внезапно, — ты ведьпонимаешь, что тебя принесли в жертву?

Он поднялна неё огромные глаза, полные слез — по-детски беззащитные на костлявомлице.

— Кто-тонанял тебя начертить этот злосчастныйкруг. Этот некто знал, какой мел тыдержишь в кармане, какой нож используешь,какой у тебя почерк. Знал, что ты неоткажешься от легких денег и не задашьлишних вопросов. — Она сделала паузу,чеканя слова. — Он заранее знал, чтополиция выйдет на тебя. И знал, чтопрофессора убьют.

Маркосмертельно побледнел.

— Я неубивал… Я грешным делом думал, это вытак избавляетесь от конкурента.

— Язнаю. Ты на такое не способен. — Она устало вздохнула. — Ты мне не конкурент, Марко,а скорее удобное прикрытие для моеймонополии. Но теперь ты стал лучшимдругом петербургской сыскной полиции.Потому что, пока они ищут призрачногоубийцу, у них есть трусливый глупый ты, с изобличающим мелом в кармане.

Итальянецпромолчал, лишь ниже опустил голову.Мадам Помпадур вновь обратилась к окну.

—Любопытно, — задумчиво протянула она,— кому ты перешел дорогу?

Марконе ответил. Он сидел, ссутулившись, иего острые плечи мелко, лихорадочновздрагивали. Мадам Помпадур прикрылавеки, устало откидывая голову назад.

— Боже,— прошептала она в пустоту холодногокамня. — Ну и компанию ты мне подобрал,Волков.

Глава 4. Кабинет начальника

Волков вернулся ровно через час.

Мадам Помпадур застылана койке в той же позе, в какой он еёоставил: безупречно прямая спина, покойносложенные руки. Марко же окончательносъежился в углу, обхватив колени, и мернораскачивался в такт безмолвной молитве.При звуке шагов итальянец вздрогнул,вскидывая голову с безумным взором.

— Я ничего не знаю! —выкрикнул он, срываясь на фальцет. — Явсё сказал! Синьора, подтвердите им…

— Замолчи, Марко, —уронила мадам Помпадур, не открываяглаз.

Тот осекся. Волковзамер у порога, заслоняя собой светкоридора.

— Сударыня, следуйтеза мной.

Она медленно поднялавеки, с той ленивой негой, с какойпробуждаются после затянувшегося, неслишком занятного сна.

— Уже пробил час?Поразительно, как стремительно летитвремя в столь изысканном обществе.

Девушка поднялась,одним движением оправив юбки,подхватила перчатки и вышла в коридор,едва не задев Волкова плечом. Тот повелеё проторенным путем к допросной.

— Снова в ту же конуру?— бросила она через плечо.

Когда Волков кивнулна знакомую дверь, она резко остановилась.

— Довольно. Я требуюначальника.

Волков шумно выдохнулсквозь стиснутые зубы.

— Сударыня, допрос неокончен. Вижу, часа в камере вам нехватило, чтобы осознать всю шаткостьвашего положения.

— Я требую начальника,— повторила она с ледяным спокойствием.— Того, кто здесь наделен настоящейвластью. Я желаю беседовать с лицом,облеченным полномочиями, а не с рядовымисполнителем. Вашей власти, — она снескрываемым скепсисом окинула егофигуру взглядом с головы до ног, — мненедостаточно.

Она произнесла этотак, словно сетовала на дурно сваренныйкофе в придорожном трактире. Без тенивызова — просто констатируя прискорбныйфакт. Глаза следователя метали молнии,желваки опасно заходили под кожей.

— Ожидайте здесь, —отрезал он и стремительно зашагал прочь,чеканя шаг.

Она прождала пятнадцатьминут. За это время успела изучить картуПетербурга на стене, мысленно проложивмаршрут до дома и окончательно решивсменить извозчика — нынешний безбожнодрал втридорога. Успела поправить мушку(она всё еще сидела криво, но теперь вэтом читался тот особый шик, что отделяетнамеренную небрежность от обычнойбезалаберности). И, наконец, успелаподумать, что Волков действительносчитает её убийцей. От этой мысли ейвдруг стало не смешно, а тоскливо игорько.

Дверьв конце коридора распахнулась, и напороге появился он.

ПолковникКазанской части оказался мужчинойвидным. Высокий, статный, с той безупречнойвыправкой, что выдает кадрового военногодаже спустя годы после отставки. Сединана висках лишь добавляла ему благородства,а темные, удивительно живые глазасмотрели на мир с легкой, чуть усталойиронией человека, который повидалслишком много, чтобы удивляться, но всёеще достаточно, чтобы находить в этомвкус.

Мундирсидел на нем безукоризненно. В рукеполковник держал пенсне на черномшелковом шнурке.

— НиколайАлексеевич Вересов, — представился он.Голос у него был низкий, с тем особеннымпетербургским выговором, который уиного звучал бы манерно, но в его устахказался естественным и почти музыкальным.

МадамПомпадур присела в глубоком, безупречномкниксене, каким обучают в Смольном икоторые напрочь забываются к двадцатигодам.

— МадамПомпадур. Несказанно рада знакомствус человеком, который не смотрит на меня,как на заспиртованную лягушку в кабинетеестествоиспытателя.

Вересовтонко усмехнулся, в уголках его глазсобрались лукавые морщинки.

—Пройдемте в мой кабинет, сударыня. Здесь,право слово, решительно негде развернуться.

Онпо-светски предложил ей руку. Она принялаеё, едва коснувшись сукна рукава кончикамипальцев.

Кабинетначальника части встретил их простороми респектабельной тишиной. Темное деревопанелей, зеленое сукно стола, тяжелыепортьеры, крадущие скудный уличныйсвет. На стенах, потеснив казенныйпортрет государя, висели гравюры свидами старой столицы.

Здесьпахло добрым табаком, выделанной кожейи сдержанным мужским одеколоном — холодным ароматом власти. Вересов усадилгостью в глубокое кресло у камина; каминне топился, но само его присутствиесоздавало иллюзию домашнего уюта.Полковник расположился напротив, легкозакинув ногу на ногу.

— Ну-с,сударыня, — начал он, — поведайте жемне: чем так досадил вам мой юный коллега?

Онарассказала коротко, ёмко, с теми немногимиподробностями, которые работали на неё,и теми немногими умолчаниями, которыеработали на правду. Вересов слушалмолча, не перебивая, только поигрывалпенсне.

Когдаона закончила, он помолчал с минуту,глядя на неё поверх сложенных пальцев.

— Сталобыть, — задумчиво произнес он, — выубеждены, что итальянец — лишь подставнаяфигура?

— Яубеждена, что Марко прискорбно глуп длястоль изящного замысла. И фатальнотруслив для душегубства. Его использоваликак ширму.

— А вас?

— Меня?— Она ухмыльнулась. — Меня, полковник,использовал ваш следователь. Как поводскрасить серый октябрьский день.

Вересоведва заметно улыбнулся, одними уголкамигуб и лукавым прищуром глаз.

— Волков— человек долга. А молодость иногдаделает его… излишне усердным.

— Иногдаделает его невыносимым. Но я не впретензии. Молодость — недостатокисправимый.

— Ктридцати пяти обыкновенно излечивается,— кивнул Вересов.

Онанегромко рассмеялась, чуть запрокинувголову. При этом движении шелк платьянатянулся, и декольте стало вызывающеглубоким. Вересов не отвел взгляда, онбыл слишком искушен для подобнойоплошности. Но она заметила, как намгновение дрогнули его пальцы, сжимавшиепенсне.

—Скажите, полковник, — в её голосепрорезалась едва уловимая томность, —вы и впрямь допускаете, что я моглалишить жизни бедного профессора?

— Нет,— отозвался он без малейшего промедления.

— Отчегоже?

— Оттого,что пожелай вы чьей-то смерти, — онпосмотрел ей прямо в глаза, — вы быисполнили это так, что мир никогда быне узнал ни имени палача, ни способа, нимотива.

Онпонизил голос, и в нем проступил металл:

— И ужподавно вы не оставили бы после себястоль нелепой декорации, как меловойкруг на пыльном чердаке.

Она изучала его долгими пристальным взглядом. А затем улыбнуласьуже мягче, с оттенком искреннейпризнательности.

— Вы,полковник, — прошептала она, — опасныйчеловек.

— Ястарый человек, сударыня. В нашем ремеслеэто почти одно и то же.

Вересовподнялся и подошел к окну. Какое-то времяон стоял неподвижно, созерцая мокрую,блестящую от дождя мостовую.

— Чеговы желаете? — спросил он, не оборачиваясь.

—Свободы. Прямо сейчас.

— Эторазумеется само собой. Я спрашиваю одругом.

Онапомедлила, подбирая слова.

— Яжелаю знать, кто оборвал дни профессораБрелова. И отчего был избран стольвычурный, столь... театральный способ.

—Профессиональный интерес? — Вересовобернулся, вскинув бровь.

—Человеческий, — поправила она с легкойгрустью. — Профессиональный обошелсябы вам куда дороже.

Вересовусмехнулся и едва заметно качнул головой,отдавая должное её остроумию.

— Полковник, разрешитевойти? — донёсся из-за двери голосВолкова.

—Подождите в приёмной, Герман Константинович,— ответил Вересов, не повышая голоса.— Мы ещё не закончили.

Вересов обернулся кней, и в его взгляде мелькнуло что-толукавое, почти мальчишеское.

— Он за дверью, —прошептал он. — Натянут как струна.Боится, не перешел ли я к инквизиторскимметодам.

— А вы перейдете?

— Я уже начал, сударыня.И вы, сдается мне, находите в этой пыткеистинное удовольствие.

Она снова рассмеялась— и этот звонкий смех, с едва уловимойноткой кокетства, просочился сквозьтяжелый дуб дверей. Он долетел доприемной, где Волков замер, сжимаянабалдашник трости так, что костяшкипальцев побелели.

— …совершенноневозможная женщина, — донеслосьприглушенное рокотание полковника.

— …в вашем возрасте,Николай Алексеевич, это уже не порок, адиагноз…

— …а в вашем —бесспорное достоинство…

Снова смех. Его —низкий, довольный, и её — переливчатый.Волков чуть не задохнулся от возмущения.

В груди давило, в вискахнабатом стучала кровь. Это была ярость— чистая, оправданная ярость. На еёбеспардонность. На непростительнуюслабость начальника. На то, что этаавантюристка, эта шарлатанка, сидитсейчас в министерском кресле и ведетсветскую пикировку, точно она званаягостья, а не арестантка.

Дверь распахнуласьлишь спустя полчаса. Она вышла первой,и Волков ощутил резкий, жгучий приступизжоги.

Она шествовала подруку с Вересовым. Не как конвоируемая,а как первая дама бала под руку скавалером. Полковник почтительно склонилголову, ловя её шепот, и вдруг расхохоталсязапрокинув голову. Она что-то интимнодобавила ему на ухо, почти касаясь губамивиска, и Вересов лишь шутливо покачалголовой, но глаза его искрились.

Волков созерцал этуидиллию, чувствуя, как внутри вскипаетнечто темное, густое, тяжелое. Ему доболи в суставах хотелось разрушить этотсоюз. Схватить её за локоть, оттащитьот полковника, выкрикнуть что-то резкое,непоправимое.

Вересовподнял взгляд на Волкова, и выражениеего лица мгновенно переменилось: теплотауступила место официальной, едваприметной надменности.

— ГерманКонстантинович, — произнес он холоднымтоном, — вы всё еще здесь?

Волковответил отрывистым кивком. Полковниквыпустил локоть мадам Помпадур и сделалшаг навстречу подчиненному.

— Яознакомился с материалами, — обронилон негромко. — Прямых улик против этойженщины нет. Имеются лишь показанияперепуганного итальянца, который, кслову, упорно отрицает всякую вину. Накаком основании вы её задержали? Напочве личной неприязни?

—Полковник, я…

— Я неспрашиваю, я констатирую, — Вересовпоправил пенсне отточенным жестом. —Обвинения снять. Сударыню отпуститьнемедленно. Марко оставить в камере довыяснения источника «заказа».

Волковсмотрел на него, не мигая, а затем медленноперевел взгляд на неё. Она замерла,опустив ресницы с самым невиннымвыражением, на какое только была способна,но уголки её алых губ предательскивздрагивали.

—Слушаюсь, — выдавил Волков глухо.

МадамПомпадур подхватила с вешалки манто,натянула перчатки, мазнув по следователюпрощальным, равнодушным взглядом, точнопо предмету казенной мебели. Вересовгалантно проводил её до самых дверей.

—Благодарю вас, полковник, — пропелаона, обернувшись на пороге. — Вы —истинный ангел-хранитель отечественногосыска.

— Всегдак вашим услугам, сударыня. Обращайтесь.

Она ужекоснулась дверной ручки, уже шагнула вдушный коридор, но вдруг замерла имедленно обернулась.

—Полковник, — произнесла она вкрадчиво,глядя на него из-под пушистых ресниц, —я тут подумала…

Вересоввопросительно вскинул бровь.

— Мнев последнее время невыносимо скучно, —продолжала она, и в голосе её зазвучалакапризная нота. — Клиенты всё те же,покойники всё там же, духи всё о том же.А тут такое занимательное дельце…Профессор в смирительной рубашке, водав легких, загадочная надпись…

Волковрезко вскинул голову, его лицо исказилось.

— Откудавам известно про воду в легких?! —вырвалось у него почти с яростью.

Она неудостоила его даже мимолетным взглядом.Её внимание принадлежало лишь Вересову.

— Ямогла бы быть полезной, — сказала онапросто. — У меня цепкая память, анаблюдательность — еще острее. Я подмечаюто, что иные в упор не видят. И в концеконцов… — одарила девушка его лёгкойулыбкой, — я единственная в Петербурге,кто ежевечерне беседует с тенями. Апрофессор Брелов, как вам известно,теперь тоже в их числе. Вдруг он захочетмне что-нибудь поведать?

Вересовсмотрел на нее, словно прицениваясь.Затем шагнул ближе, порывисто взял еёруку и поднес к губам. Полковник запечатлелпоцелуй ровно настолько долгий, насколькопозволял самый галантный этикет. Но еговзгляд — потемневший, пристальный, сискрой лукавства — скользнул выше. Онзадержался на кружевном вырезе платья,на манящей ложбинке, на алебастровойшее и, наконец, на её влажных, полуоткрытыхгубах.

Волковсозерцал это, не смея пошевелиться. Онвидел, как взгляд начальника осязаемокасается её кожи, и чувствовал, каквнутри него всё обрывается и летит вчерную бездну от омерзения.

— Почемубы и нет, — произнес Вересов, неспешноотпуская её ладонь. — Герман Константинович,отныне вы станете работать в паре смадам Помпадур. Она зачислена к нам вкачестве… э-э… внештатного консультанта.

—Полковник!.. — в голосе Волкова звякнулметалл протеста.

—Внештатного, — с нажимом повторилВересов, гася спор в зародыше. — И будьтелюбезны, мой друг, обходиться с дамой ввысшей степени почтительно. Теперь онаваша коллега.

МадамПомпадур склонила голову в изящном,едва заметном поклоне.

—Коллега… — повторила она, пробуя словона вкус, точно редкое вино. — Мне нравится.Звучит почти респектабельно.

Онаобернулась к Волкову. В тесном коридоребушующий шторм его серых глаз встретилсяс веселыми искрами её темных.

— Сталобыть, мы с вами теперь соратники, господинследователь. Не желаете ли разделитьсо мной чашку чая? Черного, без сахара.

—Премного благодарен, сударыня, —отозвался он подчеркнуто ровно. — Ниминуты покоя. Служба.

— Ахда, вечная служба… — она вздохнула скартинным сокрушением. — Что ж, оставимэто до лучших времен.

У самойдвери она обернулась в последний раз,одарив Волкова мимолетной, торжествующейулыбкой.

— Завтрапоутру, господин следователь. Я пришлюза вами экипаж к десяти. Будьте готовы.

Онавышла, и тяжелая входная дверь отсеклашум дождя.

— ГерманКонстантинович, — донесся из кабинетавластный голос Вересова. — Зайдите-како мне. Немедленно.

***

Вересовсидел за столом, неспешно набивая трубку.Лицо его хранило безмятежное спокойствие,и лишь в глубине глаз мерцала та самаялукавая искра, которую Волков ненавидели почитал одновременно.

—Присядьте, Герман Константинович, —бросил Вересов. — Разговор будеткоротким.

—Полковник, — Волков проигнорировалприглашение. Его голос звучал глухо, струдом пробиваясь сквозь накипевшеераздражение. — Вы не можете всерьезполагаться на эту женщину.

Вересоввскинул бровь, чиркая спичкой и раскуриваятабак.

— Немогу?

— Оналжет! — Волков сделал резкий шаг к столу.— Лжет каждой оборкой платья, каждымтомным вздохом, каждым фальшивымвзглядом. У неё нет имени, нет прошлого— ничего, кроме набора заученных улыбоки дешевых театральных жестов. Она —циничная шарлатанка, живущая за счетчужого горя. И вы вознамерились сделатьеё консультантом сыскной полиции?

Вересовхранил молчание, мерно попыхивая трубкойи окутываясь сизым облаком дыма.

— Еёповедение аморально, — продолжал Волков,и краска гнева выступила на его скулах.— Она рядится как… как…как дамаполусвета! Она бесстыдно кокетничаетс вами, дразнит городовых в приемной,насмехается над законом, над следствием,над самой смертью! Для неё нет ничегосвятого, кроме собственной выгоды.

Онперевел дух, впиваясь взглядом вначальника.

— И выдоверяете ей расследование убийствачеловека, которого она, по всей вероятности,сама же и отправила на тот свет?

Вересоввыпустил густую струю дыма и посмотрелна подчиненного поверх пенсне.

— Всёизволили сказать?

Волковотрывисто кивнул.

— Тогдасадитесь, — повторил Вересов, и в егоголосе проступила жесткость приказа.— И слушайте.

— Во-первых, — началон, неспешно загибая палец, — она неубивала профессора. Ни улик, ни внятногомотива. И, как вы верно подметили, онаслишком проницательна, чтобы оставлятьпосле себя столь топорные следы.Во-вторых, итальянец Марко, стенающийв камере в три ручья, также никого нелишал жизни. А значит, подлинный убийцавсё еще на свободе. И я полагаю, этонекто, тесно связанный с деятельностьюпокойного. Никакой мистики, чистыйрасчет.

Полковник на мгновениеумолк, пристально глядя на подчиненного.

— В-третьих, у этойженщины есть то, чего лишены вы, ГерманКонстантинович. У неё есть доступ в течертоги, куда полиция вхожа лишь сордером и понятыми. У неё есть уши,способные уловить то, что от вас спрячутза семью печатями. И глаза, подмечающиедетали, которые вы, при всем вашемпохвальном усердии, никогда не разглядите.

Вересов глубокозатянулся, выпуская сизый дым к лепнинепотолка.

— А что до её манер ивызывающего декольте… — он улыбнулсяодним уголком рта. — Это, батенька, неаморальность. Это оружие. И владеет онаим куда искуснее, чем вы — своей шашкой.

Волков помрачнел, сжавгубы, но не нашёлся, что ответить.

— Вы свободны, —отчеканил Вересов. — Завтра в полденьжду с докладом.

Волков устало поднялся,у самой двери он замер, так и не обернувшись.

— Полковник, — произнесон вполголоса, — неужели вы полагаете,что ей можно доверять?

— Ни в коей мере, —отозвался Вересов. — Я полагаю, что еюможно пользоваться.

Он снова затянулся,выпустив аккуратное колечко дыма всторону старшего следователя.

— Ступайте. Завтра увас на редкость трудный день.

Глава 5. Место преступления

Утро следующего дня встретило Петербургледяным, застойным туманом.

Он лениво выползал изканалов, стелился по мостовым и обволакивалфонари, превращая их в призрачные желтыешары. Пролётки возникали из белой мглыи тут же тонули в ней, будто их и не былововсе.

Волков явился в участокзасветло.

Ночь прошла без сна.Он ворочался, тщетно гнал от себянавязчивый шелест зеленого шелка иблеск темных глаз, но видения возвращались— въедливые, как октябрьская сырость.К рассвету он сдался: поднялся, выпилостывшего чая и отправился на службу,лишь бы не оставаться в пустой квартире,где каждый скрип половицы напоминал отом, что он один.

В участкецарила сонная тишина. Писарь за конторкойдремал, уронив голову на ведомости.Городовой у входа затяжно зевал, прикрываярот рукавицей. Где-то в глубине звякнулакружка. Должно быть, Груша принеслакому-то чай, хотя какое отношение Грушаимела к полицейскому участку? Волковтряхнул головой, прогоняя наваждение.

Онподнялся в свой кабинет, сел за стол ирывком раскрыл дело Брелова.

***

В десять она не явилась.

Волков сверял времякаждые десять минут, презирал себя заэто, но неизменно возвращал взгляд кциферблату. К половине одиннадцатогоон почти уверился: вчерашний спектакльв кабинете начальника был лишь изящнымключом от темницы. Теперь она навернякадома, смакует шоколад и потешается надним вместе с Грушей.

Мадам Помпадур возниклана пороге без четверти двенадцать.

К этому моменту Волковуспел осушить два стакана чая, триждыперелопатить показания вдовы иокончательно похоронить веру в женскоеслово. Он сидел, нервно барабаня пальцамипо зеленому сукну и созерцая безнадежнуюхмарь за окном, когда дверь распахнуласьбез стука.

Сегодня на мадамПомпадур было пальто глубокоготемно-синего цвета, отороченное густыммехом. Этот полночный оттенок делал еёкожу фарфоровой, а глаза бездонными.Меховой воротник, поднятый к самомуподбородку, эффектно обрамлял лицо,отчего пресловутая мушка казаласьвызывающе дерзкой. Волков взирал на неёс нарастающим раздражением. У него неоставалось сомнений: начнись сейчаспожар, эта женщина прежде наклеит своевульгарное украшение и лишь затемизволит спасаться.

Из-под шляпки с короткойвуалью выбилась тяжелая черная прядь,упавшая на плечо. В одной руке она сжималамуфту, в другой — зонтик с резной костянойручкой, хотя дождь закончился еще раноутром.

— Господин следователь,— провозгласила она прямо с порога, —вы не представляете, что творится наулицах! Этот туман, эти извозчики... Алужи! Истинное Черное море. Я едва непошла ко дну по пути к вам. Пришлось быснаряжать водолазов.

Волков молчал, задыхаясьот негодования. Её вопиющая непунктуальностьи развязный тон лишили его дара речи.Он заметил, что юный Корсаков, застывшийв углу с бумагами, взирает на гостью,открыв рот. Следователь резко,предупреждающе кашлянул, заставляяподчиненного очнуться.

— Выопоздали, — отчеканил он, обрывая её наполуслове.

— Всегона час с небольшим. — Она вошла, недожидаясь приглашения, наполнив кабинетароматом сырого меха и сладких духов.— Для женщины, господин следователь,это не опоздание, а сборы. К вашим годамследовало бы уяснить такие простыевещи.

— Яничего не должен уяснять.

— Вотименно. — Она присела напротив, по-хозяйскиоткинувшись на спинку стула и небрежнозакинув ногу на ногу. Из-под пальтоскользнул темно-синий шелк в полоску,пена кружев и еще что-то мимолетное, чтоВолков заставил себя не заметить. —Оттого вы и такой скучный.

МадамПомпадур со скучающим видом огляделакабинет, а затем пристально всмотреласьв его лицо.

— А выне спали.

— Откудавы…

— У васпокрасневшие веки. И тень щетины нащеках. — Она сделала паузу, изучая егосмятение. — Все думали об убийстве?

— Думал.И не только о нем. Зачем вы изволилиявиться?

— Желаювидеть место преступления. — Онапроизнесла это с той же легкостью, скакой просят билет в ложу. — Своимиглазами. И не смейте спорить: полковникВересов дал мне полный доступ. Я теперь— лицо официальное.

— Помню.— Волков поднялся и принялся застегиватьшинель. Одна пуговица, вторая, третья…Он кожей чувствовал её насмешливыйвзгляд на своих пальцах. — Корсаковедет с нами.