Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Арина Деревянская

Следователь и Шарлатанка. Рецепт смерти

Глава 1. Спиритический сеанс

Петербург, 1886 год, октябрь

Она всегда знала:люди платят не за иллюзию.

Людиплатят за надежду, что смерть — это неконец. Что за порогом есть кто-то, ктождёт, слушает, помнит. Что их слёзы неупали в пустоту.

Она всегда знала:люди плачут не оттого, что верят.

Людиплачут оттого, что не могут поверить доконца, и от этого им становится такстрашно, что слёзы сами бегут по щекам,оставляя мокрые следы на пудре. МадамПомпадур видела эти следы каждый вечер.Каждый вечер она брала батистовыйплаток, надушенный розовой водой, ипромокала темное кружево перчаток, накотором оставалась тушь и чужая тоска.

Она неверила в духов.

Но онаверила в тоску — бездонную и тёмную, ту,что заставляет вдов приносить последниесерьги, лишь бы услышать шёпот с тогосвета. Тоска была настоящей. Тоскаплатила золотом.

***

Особняк на Фонтанке,который городские сплетники уже окрестили«Помпадурским гнездом», встречал гостейровно в девять.

У подъездауже толпились извозчики, переговаривалисьвполголоса, косились на окна первогоэтажа, где за тяжёлыми портьерами цветазапёкшейся крови, горели свечи. Светсочился сквозь щели, дрожал, переливался,и редкий прохожий не замедлял шага,провожая взглядом этот таинственный,манящий огонь.

Внутрибыло тепло, почти душно.

Медныеканделябры, привезённые когда-то сЛиговского аукциона еще в годы нужды,тонули в воске десятков свечей. Пахлованилью, миртом и слегка сыростью,которая в октябре забиралась даже всамые богатые дома Петербурга.

Бархатные драпировкиделали гостиную похожей на внутренностьстаринной шкатулки с секретом. Мебелькрасного дерева поблёскивала в полумракелаковыми боками. На стенах, обитыхштофом, висело несколько картин. Всеони изображали итальянские пасторалис обязательными руинами и кипарисами.Мадам Помпадур купила их на вернисажеза бесценок у полуголодного художника.Он клялся, что это подлинный Каналетто. Девушка рассмеялась ему в лицо, нокартины взяла. Они создавали нужное ей настроение сладкой, благороднойпечали.

В центрегостиной, под тяжёлой люстрой, которуюникогда не зажигали, стоял круглый столиз мореного дуба. Ножка его была искусноподточена: в нужный момент мадам Помпадурмогла нажать коленом потайную пружину,и столешница начинала мелко, едва заметновибрировать. «Духи гневаются», — шепталигости. Мадам Помпадур опускала глаза ипрятала улыбку в кружевной платок.

Шестерогостей сидели вокруг стола почти касаясьлоктями.

ГрафиняШереметева, вся в чёрном крепе, напоминаластарую, подкопчённую ворону. Траур онаносила уже полтора года, с тех пор как умер её сын Николай. Говорили, чтографиня не сняла траур даже на Пасху ичто спальню покойного велела заперетьи никого туда не пускать, даже горничных.Пальцы её, унизанные кольцами с чёрнымикамнями, судорожно сжимали медальон с прядью волос.

Купец Елисеев сидел напротив,маялся, то и дело перекладывал перчаткис места на место. Был он плотен, красенлицом, с тяжёлой золотой цепью на животеи короткими, обкусанными ногтями. Елисеевпронёс эту дурную привычку с мальчишества,когда он ещё бегал в подмёточных ученикаху немца-сапожника. Полгода назад схоронилжену, и город полнился слухами: будтоПелагея Васильевна умерла не своейсмертью, будто нашёл её управляющий вкабинете, с перекошенным лицом, и чтошкатулка с векселями бесследно исчезла.В глаза Елисееву никто этого не говорил,но за спиной шептались, и он знал обэтом. Знал и мучительно искал способдоказать, что чист.

Баронесса фон Мекк, высохшая,как прошлогодний гриб, тянула костлявыепальцы к центру стола. Сорок лет вдовстване смягчили её — напротив, сделали лишьворчливее. Она не верила ни одномупетербургскому медиуму, перебывала увсех, от знаменитого Юма до проезжегонегра-факира, и каждый раз уходиларазочарованной. Но возвращалась снова.Говорили, что муж её, статский советник,покойный вот уже сорок лет, явился ейво сне и обещал вернуться. Она ждала.Сорок лет — срок немалый, чтобы выучитьсяотличать подлинный голос с того светаот искусной подделки. Баронесса былаопасна.

Двое молодых гвардейцев,князья Трубецкой и Оболенский, приехаликомпанией ради острых ощущений и, судяпо блеску в глазах, надеялись, что духиявят себя в декольте мадам. Декольте,надо сказать, было великолепно. Обавысоки, стройны, в мундирах, пахнущих одеколоном от Брокара.Трубецкой, светловолосый, с чутьбрезгливым выражением красивого лица,уже бывал у мадам Помпадур и теперьделал вид, что все эти духи — вздор, апришёл он лишь для того, чтобы проводитькузину. Оболенский, напротив, глазел посторонам с откровенным любопытством.

Она явилась из полумрака, такбесшумно, что сначала дрогнул воздух,и только потом гости поняли: началось.Чёрный шёлк струился по её фигуре, каквода, открывая плечи, ключицы, ложбинку,уходившую в глубину наряда настолькодерзко, что даже портрет императрицыМарии Фёдоровны на стене, казалось,осудительно поджал губы. Мушка под левымглазом — чёрный бриг, пришвартовавшийсяу фарфоровых берегов. Тёмные, с поволокойглаза и тронутые усмешкой алые губы.

— Господа, — раздался еёнегромкий голос. В нём смешивались шелки металл, и трудно было понять, что сейчаспрозвучит: благословение или пощёчина.

— Духи сегодня щедры. Ячувствую их за порогом. Им не терпитсявойти.

Графиня Шереметева издалагорлом какой-то булькающий звук, похожий нето на всхлип, не то на икоту.

Мадам Помпадур опустилась вкресло напротив гостей. Движение былоотточено, словно она репетировала егосотни раз перед высоким зеркалом вбудуаре. Чёрные, длинные до локтякружевные перчатки коснулись столешницы.

— Тишина. И ни слова, пока яне разрешу.

Мадам Помпадур закрыла глаза.

Она делала это каждый раз, икаждый раз это был риск. В темноте, подсомкнутыми веками, исчезали лица, свечи,бархат — оставались только голоса. Итишина. Та особенная тишина, когда шестьчеловек перестают дышать и ты слышишьлишь, как потрескивает фитиль да стучиттвоё собственное сердце.

Но зато в этой темноте хорошодумалось.

Досье, выученные наизусть,всплывали перед внутренним взором, какстраницы раскрытой книги.

Графиня Шереметева. Потеряласына в апреле прошлого года. Николай,девять лет, единственный наследник.Чахотка. Лечился в Давосе, потом в Монтрё.Всё бесполезно. Графиня каждый четвергзаказывает панихиду в Казанском соборе,каждую субботу — спиритический сеанс.У неё слабое сердце, она принимаетнастойку наперстянки, тридцать капельутром и вечером. Ест мало, спит ещёменьше. В медальоне лежит светлая, тонкаяпрядь волос. Николай был блондином, вмать.

Купец Елисеев. Жена умерлавнезапно шесть месяцев назад, вскрытиене делали. Врач, подписавший свидетельство,получил щедрый гонорар. Елисеев несмотрит на медальон с портретом покойницы,он смотрит на руки мадам Помпадур.Проверяет, не фальшивит ли. Скептик, носкептик на крючке. Через три минуты онповерит во что угодно, лишь бы онасказала, что жена простила ему векселя.Шкатулка, кстати, у Серафимы, хористкииз «Буффа». Пышная, глупая блондинка —векселя ей без надобности, она и незнает, что с ними делать.

Баронесса фон Мекк. Сорок летждёт голоса покойного мужа. Глуха налевое ухо. Если говорить тише, наклоняясьвправо, она слышит то, что хочет слышать.

Гвардейцы. Трубецкой иОболенский. Явились за острыми ощущениями.Не опасны, полезны — разнесут по гостиным,какая мадам Помпадур удивительная, какдухи говорили устами её, как плакалаграфиня. Реклама. Бесплатная и надёжная.

Мадам Помпадур сделалаглубокий вдох, чуть склонила голову кправому плечу — жест, означавший, чтоона прислушивается к голосу, которыйслышит только она.

— Я слышу шаги... Лёгкие,быстрые. Молодые.

Графиня Шереметева подаласьвперёд, и кресло под ней жалобно скрипнуло.

— Он бежит ко мне. Бежит потраве… Там солнце, очень яркое солнце,и цветы… какие же там цветы, господи…

— Эдельвейсы, — выдохнулаграфиня. — В Швейцарии эдельвейсы.Николенька писал мне… он писал, чтонарвал целый букет и засушил в книге…

— Он говорит: «Мама».

Голос мадам Помпадур сталтоньше и выше, превратившись почти мальчишеский. Онаучила этот голос три вечера, слушая, какшепелявят молодые господа в Английскоммагазине. А Николенька Шереметевшепелявил. Это было следствием сломанногов детстве зуба, о котором графиняупомянула на прошлом сеансе в приступеоткровенности.

— Я не хотел уходить, —продолжала мадам Помпадур голосоммёртвого мальчика. — Я держался за тебя,мама, но руки разжались. Прости меня.

Графиня беззвучно заплакалакрупными, редкими слезами, которыекатились по щекам, смывая пудру, и падалина чёрный креп платья, оставляя тёмныевлажные пятна.

— Я вижу тебя каждый четверг,мама. Я стою у свечи и жду, когда тыподнимешь глаза. Ты не поднимаешь. Тысмотришь в пол и плачешь. А я здесь. Явсегда здесь.

— Коленька! — Графиня рвануласьвперёд, едва не опрокинув стол. — Яздесь! Я…

— Тише, — голос мадам Помпадурмгновенно стал твёрдым. — Вы пугаетеего. Он уже уходит.

Графиня зажала рот руками.Плечи её тряслись, но она не издавалани звука.

Мадам Помпадур помедлила.Ровно столько, сколько нужно, чтобыслёзы успели выступить у всех, кто ещёсомневался. Баронесса фон Мекк, похожаяна музейную восковую фигуру, смотрелана неё немигающим взглядом. Купец Елисеевмял перчатки с такой силой, что тонкаякожа, казалось, вот-вот лопнет. Гвардейцыпритихли, забыв и о декольте, и о табаке.

Мадам Помпадур плавно повернулаголову вправо.

— Я вижу женщину. Тёмныеволосы, гладко зачёсаны назад. В ушахтройной жемчуг. На шее вижу брошь. Это... камея?

Елисеев побелел так, что дажезолотая цепь на животе показаласьтусклой.

— Она держит шкатулку, —продолжала мадам Помпадур. — Красноедерево, инкрустация перламутром. Шкатулкаоткрывается. Там бумаги, много бумаг.Она говорит: «Я знаю, Стёпа. Я всегдазнала и жила с этим».

Купец дышал часто и поверхностно,как застуканный мальчишка. Лицо его,обычно румяное, стало серым.

— Она… она сердится?

— Нет. — Мадам Помпадур снова чутьсклонила голову к правому плечу, будтоприслушиваясь к голосу, которого никто,кроме неё, не слышал. — Она говорит: «Яустала сердиться, Стёпа. Двадцать летсердиться — это слишком долго. Я хочумира. Отпусти меня. И шкатулку тожеотпусти».

Елисеев длинно, со свистомвыдохнул, будто из него выпустили воздух.И заплакал по-бабьи, не стесняясь,размазывая слёзы по щекам мятымиперчатками.

— Пелагеюшка… Пелагеюшка,прости Христа ради…

Сеанс длился ещё час.

Мадам Помпадур говориларазными голосами — молодыми и старыми,мужскими и женскими, строгими и ласковыми.Она передавала поклоны от бабушек идедушек, утешала безутешных, обещалавстречи за гробом. Она сказала баронессефон Мекк, что муж её ждёт, но не можетназвать время, ведь духам времянеподвластно. Баронесса уехаларазочарованной, но уже строила планына следующий сеанс. Она приедет снова.Она всегда приезжает.

Гвардейцы унесли с собойвоспоминание о декольте, которогохватило бы до самого Рождества, инесколько фраз, которые можно будетпересказывать на офицерском собрании,понижая голос до заговорщическогошёпота. Графиня Шереметева увозила вридикюле обещание, что Николенька ждётеё у врат рая и они непременно встретятся— может быть, даже скоро, потому чтодухи говорили загадочно, а мадам Помпадур,проводив графиню до кареты, долгосмотрела вслед и молчала.

Купец Елисеев оставил наподносе в прихожей сумму, от которой уГруши, служанки мадам Помпадур, перехватилодыхание. Пятьсот рублей ассигнациями,хрустящие, новенькие, пахнущие типографскойкраской.

— Неси в спальню, — короткобросила девушка, мельком взглянув наденьги. — В шкатулку, где жемчуг.

***

Гости разъехались.

Особняк на Фонтанке погружалсяв темноту. Груша, шаркая войлочнымитуфлями, тушила недогоревшие свечи,смахивала со стола огарки и ворчалачто-то себе под нос. Медные канделябрытускнели и остывали, распространяя по комнатам тяжёлый запах сажи и ванили.

Груша была стара, толста инеграмотна — крепостное детство вглухой тверской деревне не оставило ейдаже умения складывать буквы в слова.Газет она не читала, но слушать умелакак никто. Уши у Груши ценились мадамПомпадур гораздо сильнее, чем ее работаприслугой. Что на кухне сказали, что влавке услышали, что городовой на углупробормотал, заступая на дежурство, —всё оседало в её цепкой, не знающейписьма памяти, чтобы вечером, подаваябарышне шоколад, быть изложеннымобстоятельно, неторопливо, с мельчайшимиподробностями.

Мадам Помпадур усталоопустилась в кресло у себя в будуаре и,не стесняясь присутствия служанки,потянулась, хрустнув позвонками.

— Четверг, кажется, вымоталменя сильнее обычного.

Мушка отправилась на столик.Кружевные перчатки — следом, брошенныенебрежным, усталым жестом. Волосы, ещёминуту назад уложенные в сложную башню,осыпались на плечи чёрным, чуть вьющимсяшёлком. Мадам Помпадур запустила в нихпальцы, массируя голову, зажмуриласьна мгновение.

Груша уже стояла рядом ссеребряным подносом.

— Шоколад, барышня.

— Ах, Груня, золото моё,сокровище, — мадам Помпадур принялачашку и вдохнула горьковатый, сладкийпар. — Что бы я без тебя делала.

— Сгинули бы, барышня, — безтени лести ответила служанка. — Вгололедицу запамятовали бы калошинадеть и простудились бы насмерть.

Мадам Помпадур фыркнула вчашку.

Шоколад был горячий и густой,сваренный на сливках с добавлениемкорицы и чуть-чуть, щепотку на кончикеножа, перца. Груша знала, как барышнялюбит: чтобы обжигал, чтобы с губ срывалосьдыхание, чтобы потом долго сидеть сзакрытыми глазами и чувствовать, кактепло растекается внутри.

— Ну, — сказала мадам Помпадур,отпив половину и поставив чашку наблюдце. — Не томи. Что в городе?

Груша помялась, переступилас ноги на ногу. Войлочные туфли зашелестели по паркету.

— Убили, барышня. Профессора.

— Профессора? — изящнаячерная бровь мадам Помпадур поползлавверх. — Какого ещё профессора? У насих в Петербурге — пруд пруди.

— Брелова, барышня. ИннокентияВениаминовича. Из Военно-МедицинскойИмператорской академии. Того самого…

Груша запнулась, подбираяслова. Сегодня утром, бегая в булочнуюна Невский, она слышала, как два приказчикав мясной лавке переговаривались черезприлавок. «Брелова-то, слышал?» — «Дачто ты?» — «В смирительной рубашкенашли. И надпись какая-то выжжена». —«Эксперимент, что ли?» — «Эксперимент.Духи, говорят, разгневались».

Груша пересказала это барышне,стараясь не перевирать слова.

— Того самого, что в газетахписал… — она сделала неопределённыйжест рукой, — против нашего дела. Чтоспиритизм, мол, вредно для барышень ивсё такое.

Мадам Помпадур замерла счашкой у губ.

— «Спиритизм — зараза», —процитировала она без интонации. —«Осторожно: медиумы». «В защиту нежныхбарышень». Этот профессор?

— Он самый, барышня. — Грушавздохнула, перекрестилась под фартуком.— Упокой, Господи, душу усопшего рабаТвоего Иннокентия, прости ему прегрешениявольные и невольные…

— Не торопись, — оборвала еёмадам Помпадур. — Сначала расскажитолком. Как убили? Где? Когда нашли?

Груша рассказала всё, чтослышала. Путано, сбивчиво, перескакиваяс пятого на десятое — так, как умеютрассказывать только неграмотные старухи,цепляясь не за факты, а за подробности,которые показались им важными. Чтопрофессор сидел в кресле, мокрый, будтоего окатили из ведра. Что рубашка на нёмбыла смирительная, тесёмки завязаныкрепко-накрепко. Что на столе, чёрномот копоти, выжжено одно слово. И что вода— в кабинете была вода, служанка, котораяубиралась утром, сказала кухарке, акухарка — дворнику, а дворник —городовому, а городовой уже всем.

— Вода? — переспросила мадамПомпадур. — Какая вода?

— А Бог весть, барышня.Бесовщина какая. Видать зря он на братавашего такими-то словами.

Мадам Помпадур надолго ушла в свои мысли. Шоколад в чашке остыл. Грушапереминалась с ноги на ногу, не решаясьнапомнить о себе.

— Подумаешь, — сказала наконец девушка. Голос её звучал почтискучающе. — Одним ханжой меньше.

Она взяла с подноса «Петербургскийлисток», который Груша предусмотрительноприхватила в булочной для барышни.Развернула, пробежала глазами заметкуна третьей полосе. Ничто не выдавало еёэмоций. Только пальцы чуть сжали крайлиста.

— Смирительная рубашка, —повторила она вполголоса. — Вода влёгких. Надпись «эксперимент». Трупнашли сегодня утром. Духи, значит,разгневались.

— Бедный профессор. Всю жизньборолся с предрассудками, а умер открасивой легенды. — коротко хохотнула она.

Груша молчала. Она не понимала,смеяться тут или плакать, и потому стояластолбом, перебирая под фартуком чётки,сработанные ещё покойным батюшкой изможжевеловых бусин.

— Иди, — сказала мадам Помпадуртихо. — Я хочу побыть одна.

Груша бесшумно раствориласьв тёмных драпировках.

Свечи догорали. Оплывший воскзастывал на подсвечниках белыминаплывами, похожими на слёзы. В каминетлели угли. Они переливались краснымии желтыми всполохами, точь-в-точь какглаза кота, который давно уже спал на подушке у ножки кресла.

Она сидела неподвижно. Газета лежала на коленях, и девушка задумчиво обводила пальцем заметку о смерти профессора Брелова.

— Интересно, — произнеслаона в пустоту. — Кто же тебя так не любил,Иннокентий Вениаминович?

Кот шевельнул ухом, не открываяглаз.

Свеча на столике догорела и погасла, оставив после себя тонкуюструйку дыма. В темноте мадам Помпадурсидела ещё долго. О чём она думала — незнал никто. Даже Груша, которая умеласлушать, на этот раз не подслушивала.

Глава 2. Визит полиции

Утро на Фонтанке начиналось поздно.

В этойчасти города особняки теснились плечомк плечу. За тяжелыми портьерами пряталисьвенецианские зеркала и богемскийхрусталь, а воздух был густым от ароматов вчерашних духов, дорогих сигар и кофейной гущи. Здесь не знали первых петухов.Просыпались, когда небо уже наливалосьсвинцом, извозчики заходили на второйкруг по Невскому, а заспанные горничныеразносили по спальням утренний шоколади свежие сплетни.

В особнякемадам Помпадур этот распорядок чтилисвято.

Груша,поднявшаяся затемно ради плиты и горячихкруассанов, двигалась по дому на цыпочках.Шепча молитвы, она косилась на плотнозатворенную дверь барышниной спальни:оттуда — ни звука. Груша знала: будитьхозяйку раньше одиннадцати — себедороже.

Она какраз развешивала на кухне отсыревшиеполотенца, когда в дверь особнякапостучали. Вздрогнув, женщина перекрестиласьи, шаркая войлочными туфлями, поплылав прихожую. Там царил сумрак: нераздвинутыепортьеры неохотно пропускали мутныйосенний свет, сочившийся сквозь узкоеокно над входом.

Грушаотворила. На крыльце стоял мужчина.

Повидавшаяна своем веку всяких — от растрепанныхкупчих до великосветских повес, отнегоциантов до актеров императорскихтеатров, — она лишь покорно отступилана шаг, придерживая тяжелую створку.

Мужчинабыл так высок, что Груше пришлосьзадирать голову, чтобы разглядеть лицо.Широкие плечи, обтянутые тёмно-синиммундиром, узкая талия, перехваченнаяпортупеей. По воротнику проходило серебряноешитьё, означавшее чин, и Груша, хоть ине умела читать чины, умела считыватьзнаки. Этот человек не просил. Этотчеловек требовал.

Лицоего было из тех, что называют «породистым»— тонкий нос с легкой горбинкой, чёткоочерченные губы, сжатые в прямую линию,высокие скулы, твердый подбородок. Только вот серые,холодные глаза смотрели таким пристальным, тяжёлымвзглядом, что Груша невольно опустиласвои. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб, накотором уже пролегла глубокая вертикальнаяскладка — след привычки хмуриться.

В правойруке он держал трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде орлинойголовы. Левая, в перчатке из тонкойчёрной кожи, покоилась на кобуре.

— Старшийследователь Волков, — произнёс он.

Низкий безэмоциональный голоссоответствовал лицу. Это был голос человека,привыкшего, что его слушаются с полуслова.

— Кмадам Помпадур. По делу об убийстве.

Грушахотела сказать, что барышня ещё почивают,что приёмные часы начинаются послеполудня, что без доклада нельзя. Хотела— и не смогла. Под этим взглядом словазастревали в горле, как рыбьи кости.

Онаотступила.

—Пожалуйте, ваше благородие. Я доложу…

— Ненужно.

Онперешагнул порог, не дожидаясь приглашения. В прихожейсразу стало тесно.

Не точтобы господин следователь занималмного места — нет, двигался он легко,почти бесшумно, несмотря на рост ивоенную выправку. Но от него исходила какая-то плотная, давящая атмосфера, отчеговоздух сгущался, а стены, казалось,сдвигались на вершок ближе.

Грушасеменила следом, причитая шёпотом:«Барышня не одеты, барышня не принимают,барышня изволят гневаться…»

Волковне оборачивался.

Он шёл по анфиладекомнат, не глядя по сторонам, но, кажется,замечая всё: тусклый блеск неухоженногопаркета, скупую, почти аскетичнуюобстановку. Присмотреться — видны следымноголетней ходьбы по одному и тому жемаршруту: от двери к двери, от портьерык портьере. Никто не бегал здесь безнадобности. Никто не плясал, не кружилсяв вальсе, не ронял вееров.

В первойкомнате — старый комод красного дерева,царапины на крышке заделаны на скоруюруку. На комоде — пустая ваза, мутнаяот пыли. Ни цветов, ни фруктов. Во второй— несколько стульев вдоль стены, обитыхвыцветшим штофом, и больше ничего.Третья, кажется, служила гардеробной:сквозь неплотно прикрытую портьеруугадывались тёмные чехлы на вешалках,ряды обуви на низкой полке, шляпныекоробки, сложенные пирамидой.

Ближек гостиной — полдюжины канделябров наконсоли, где ещё вчера горели свечи. В воздухе витал лёгкий сладковатый запах ванили и розовой воды.

— Сюда,ваше благородие, сюда… — Груша отвориладверь в ту самую гостиную, где вчераграфиня Шереметева обливалась слезами,а купец Елисеев оставил полтысячи. —Обождите здесь, я барышню разбужу.

Здесьвсё было иначе. Еслиостальной дом жил в режиме строгойэкономии, эта комната дышала. И дышалатяжело, горячо, почти неприлично.

Тёмно-бордовыйбархат драпировок обступал со всехсторон. Стол посередине был почти чёрным, с глубокой,маслянистой полировкой, в которойотражались недогоревшие свечи.

На столе,вокруг центральной пустоты, ещё стояличашки. Недопитый чай в них затянулся плёнкой, в одной из чашек плавалокурок сигары. Пепельница была полна,и кто-то (Груша? сама сударыня?) неудосужился высыпать пепел.

Рядомс чашками валялась забытая кружевнаяперчатка. Она лежала ладонью вверх,пальцы скрючились в неестественном,почти умоляющем жесте. Другая валялась тёмным комком у ножки кресла.

Вокруг стола располагались шесть одинаковых кресел и одно, чутьотодвинутое, с более высокой спинкой,обитое тёмно-зелёным сукном. Хозяйскоекресло.

Он вошёлв гостиную и остановился у круглогостола. Положил трость на столешницу. Затем снял перчатки и аккуратно положил рядом.

—Доложите, что пришла полиция. И подайте чаю.Чёрного, без сливок, без сахара.

Грушаворвалась в спальню без стука —позволение, которого не давала себеникогда, но тут уж было не до этикета.

—Барышня! Барышня, вставайте!

МадамПомпадур лежала в постели, утонув в гореподушек, кружевных наволочек и батистовыхпростынь. Чёрные волосы разметались поподушке тяжёлыми, блестящими волнами,ресницы лежали на щеках тёмнымиполумесяцами, а дыхание было ровным и глубоким.

—Барышня!

Ресницыдрогнули, поднялись.

Сонуходил медленно. Мадам Помпадур нелюбила просыпаться рано и не считаланужным это скрывать. Она смотрела наслужанку мутными со сна, ещё не наведённымисурьмой глазами и, кажется, не узнавала.

— Там…там полиция, барышня. Следователь. Велелчаю подать и чтоб вы немедля выходили.

МадамПомпадур моргнула раз, другой.

—Полиция? С какой стати?

— Поубийству, барышня. По тому самому,профессорскому.

МадамПомпадур села в постели. Волосы хлынулина плечи, на кружево ночной сорочки, набледную, ещё не тронутую румянами кожу.Она смотрела в пространство перед собой,и Груше показалось на мгновение, чтобарышня сейчас скажет что-то важное —не для неё, для себя.

Но мадамПомпадур только усмехнулась.

— Чай,говоришь?

— Такточно, барышня.

— Подаймне пеньюар. Вон тот, зелёный. И мушкуприготовь. — сказала она откинув одеяло.

—Барышня, может, оденетесь прилично? Ато как же…

— А воттак же, Груша. — девушка уже стояла передвысоким трюмо, распутывая пальцамиспутавшиеся за ночь пряди. — Пустьзнает, что мадам Помпадур не бегает попервому требованию. И не прихорашиваетсядля визитёров. Даже для таких…

Она недоговорила.

— Каких,барышня?

—Серьёзных, — сказала мадам Помпадур,вглядываясь в своё отражение. — Оченьсерьёзных.