Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— ЛебедевПётр Иванович, — представился он, иголос его прозвучал как рокот обвала.— Старший следователь Волков? Мнедокладывали.

— Именнотак. — Волков быстро предъявилудостоверение. — А это... мадам Помпадур.Мой консультант по особым вопросам.

Лебедевперевёл взгляд на гостью. Его глаза-щелочкизадержались наплатье, так не подходящемобстановке и ситуации, затем медленноподнялись к лицу. Он не сказал ни слова,но одна его бровь взлетела так высоко,будто он проводил негласную лоботомиюпрямо на месте.

—Садитесь, господа. Присутствие стольочаровательной дамы в моем кабинете —редкость, — он указал на глубокие кресла.

— Мы поделу Брелова, — начал Волков, опускаясьна кожу сиденья.

— Знаю.— Лебедев сел обратно, сложив пухлыеруки на животе. — Трагический финал.Иннокентий Вениаминович был человеком...специфического кроя. Большой ученый схарактером несмазанной телеги.

—Специфического? — вкрадчиво уточниламадам Помпадур, подавшись вперед. — Вчем же заключалась его... несмазанность?

Лебедевпосмотрел на неё с искренним интересом.Его забавляла эта светская смелость встенах Академии.

— Вупрямстве, сударыня. Брелов вбивал идеив голову, как гвозди в крышку гроба.Коллеги его, мягко говоря, недолюбливали.

— Надчем именно он работал в последнее время?— перебил Волков.

— О, онпытался лечить женскую истерию водой,— Лебедев чиркнул спичкой, раскуриваяпапиросу. Густой дым поплыл к потолку.— Гидротерапия. Ванны, ледяные обтирания,каскадные души... Считал, что нервы всеравно, что струны, которые просто нужнововремя охладить.

— И какуспехи? — мадам Помпадур ироничноприподняла бровь. — Много ли дам охладилосвой пыл?

— Втом-то и фокус, что ни одной, — Лебедевневесело усмехнулся, выпустив кольцодыма в сторону скелета. — Три годаизводили казенную воду, а результат —кот наплакал. Незадолго до смерти Бреловрешил признать поражение и закрытьпроект. Сказал, что лечить истерию водойкак тушить пожар сентиментальнымислезами.

— А егоокружение? — спросил Волков. — Соавторыбыли согласны пойти ко дну вместе спроектом?

— Воттут-то собака и зарыта, — Лебедев стряхнулпепел в массивную бронзовую чернильницу.— Его ассистент, Григорий ЛьвовичСкрипка, воспринял это как личноеоскорбление. Для Скрипки этот проектбыл билетом в высший свет, шансомперестать быть «второй скрипкой» примаэстро. Они спорили так, что стёкладрожали.

МадамПомпадур и Волков быстро переглянулись.В тесном кабинете отчетливо запахло нетолько сигарой, но и мотивом для убийства.

— Значит,проект шел к закрытию? — Волков нахмурился,вглядываясь в дымную завесу над столомректора.

— Хуже,— В глазах Лебедева блеснуло нечто,похожее на сочувствие к чужой глупости.— Брелов вознамерился совершитьпоступок, который в наших кругахприравнивается к святотатству. Он решилофициально заявить о несостоятельностиметода и… отказаться от гранта.

—Отказаться от денег? — Мадам Помпадуредва заметно приподняла бровь. — В нашевремя это звучит как диагноз. Причемнеизлечимый.

— Вотименно, сударыня, — ректор кривоухмыльнулся, глядя на скелет, будто тотмог подтвердить его слова. — Сумма былавыделена немалая. На эти деньги можнобыло еще пять лет содержать лабораторию,выписывать реактивы из Германии ивыплачивать жалованье ассистентам.Брелов же, в приступе внезапной честности,решил перекрыть этот вентиль.

Лебедевподался вперед, и его лицо патрициястало жестким.

—Понимаете ли, господа, для ГригорияЛьвовича Скрипки это означало не простокрах амбиций. Это означало мгновенноепревращение из «перспективного соавторавеликого Брелова» в безработного лекарябез гроша в кармане. Грант был еговоздухом. А Иннокентий Вениаминовичрешил этот воздух откачать.

—Своеобразный способ самоубийства, —обронила мадам Помпадур. — Лишитьчеловека будущего и денег одновременно.

— Выудивительно проницательны. Скрипкаумолял его повременить. Говорил, чторезультаты вот-вот появятся, что нужнолишь еще немного… золотых вливаний. НоБрелов был неумолим. Он собирался податьрапорт в попечительский совет в этотпонедельник.— Убийство произошлов субботу. За два дня до рапорта. —Волков быстро прикинул даты в уме.

— Какоепоразительное совпадение, не правдали? Скрипка сейчас, должно быть, в своейлаборатории во втором флигеле. Пытаетсяспасти то, что осталось от «великогодела». Или делает вид, что скорбит понаставнику, который едва не пустил егопо миру.

Онпомолчал, глядя на них с внезапнойтревогой.

—Господа, я понимаю, что расследование...Но Григорий Львович — сотрудник академии,учёный. Не хотелось бы...

— Мыпросто поговорим, — успокоила его мадамПомпадур. — Обещаю, пальцем не тронем.

Лебедевпосмотрел на неё с сомнением, но кивнул.

***

Выходиз теплого, прокуренного кабинетаректора в коридоры академии ощущалсякак погружение в холодную воду. Эхо ихшагов по мраморным плитам пола звучалоизлишне громко, привлекая взгляды редкихкурсистов.

Волковшел быстро, чеканя шаг, но мадам Помпадурне отставала, и шорох её тяжелых юбокпо камню казался Волкову навязчивымшепотом.

—«Диагноз — отказ от денег», — негромкоповторил Волков, не глядя на неё. — Выудивительно быстро перевели научныйспор на язык рыночной площади, сударыня.

— Наэтом языке говорит весь мир, господинстарший следователь, — она едва заметноулыбнулась. — Просто в академическихстенах его предпочитают маскироватьлатынью. Вы ведь и сами это поняли: Бреловподписал себе приговор не тогда, когдаразочаровался в воде, а когда решилперекрыть Скрипке доступ к золотомутельцу.

Волковрезко остановился у поворота во второйфлигель. Просвет окна за его спинойобрисовал его фигуру жестким контуром.

— Скрипка— медик, — сухо произнес он. — Он давалклятву спасать жизни, а не отнимать ихиз-за цифр в бухгалтерской книге.

— О, умоляю, клятвылегко забываются, когда на кону стоиткарьера и сытая жизнь. Посмотрите наэти стены. Здесь всё пропитано амбициями.Скрипка не просто ассистент, он — тень,которая устала ждать заката своегосолнца.

Волковпосмотрел на её бледное лицо, обрамленноекрупными темными локонами, и в его глазахснова мелькнула настороженность.

— Есливы правы, — он понизил голос до шепота,— то мы идем в гости к человеку, которомунечего терять. Держитесь за моей спиной.

МадамПомпадур улыбнулась. Ей был приятенэтот спонтанный порыв — жест защитника,пробившийся сквозь его обычную суровость.Она чуть склонила голову, принимая егопокровительство как должное, и в этомжесте было столько же кокетства, сколькои признательности.

Онивышли во внутренний двор. Ветер с Невытут же ударил в лицо, заставив её плотнеезапахнуть пальто. Волков прибавил шагу,обходя лужи на разбитом плацу, но онавдруг мягко придержала его за локоть.

—Постойте, — она заставила его обернуться.— Вас ничего не смущает в этой стройнойкартине?

Брызгидождя осели на волосах Волкова холоднымикаплями, он нахмурился, не спешавысвобождать руку.

— МотивСкрипки очевиден. Деньги и карьера —классический дуэт для душегубства. Чтоне так?

— Всёслишком «так», — она покачала головой,и в её глазах блеснул холодный аналитическийазарт. — Смирительная рубашка на теле...Атропин в крови... Послушайте, это непросто убийство, это выставка достиженийассистента Скрипки. Зачем преступникуоставлять на жертве свой «автограф»,написанный огромными буквами? Странныйспособ мести, если они работали надодним делом.

Следовательне перебивал, внимательно глядя ей влицо.

— Скрипка— медик, а не идиот, — продолжала она,почти касаясь его плеча. — Если он хотелспасти грант, ему нужно было тихое«сердечное преступление», а не скандалс использованием специфическогоинвентаря их собственной лаборатории.Оставлять такие улики — всё равно чтоприколоть к трупу свою визитную карточку.

— Выдумаете, его тоже подставили? — Волковприщурился, пытаясь сосредоточитьсяна деле, а не на близости её лукавыхглаз.

— Илион гораздо безумнее, чем кажется, иликто-то очень хочет, чтобы мы смотрелиименно в его сторону. В этой историислишком много... декораций. — Онаобернулась на темные окна второгофлигеля, а затем снова посмотрела наВолкова, игриво вскинув бровь. — Пойдемтеже, я хочу увидеть этого маэстро, которыйтак бездарно прячет свои инструменты.И помните, господин старший следователь...я за вашей спиной.

Глава 9. Скрипка и его тайны

Второй флигель встретил их угрюмойкладкой из тёмно-красного кирпича. Егоузкие окна-бойницы враждебно взиралина пришельцев. Внутри в нос бил дух изформалина и чего-то кислого, от чего уВолкова невольно запершило в горле.

Они поднялись на третийэтаж. Волков шёл впереди, а мадам Помпадурчуть отстала, внимательно разглядываябесконечный ряд одинаковых дверей.Таблички мелькали перед глазами:«Экспериментальная патология», «Кабинетсравнительной анатомии», «Хранилищереактивов». В пустом коридоре властвоваллишь гул их собственных шагов да далекий,захлебывающийся рокот воды в трубах,от которого по спине пробегал неприятныйхолодок.

Наконец они остановилисьперед массивной дубовой дверью слаконичной медной табличкой: «Лабораториягидротерапии. Заведующий — И.В. Брелов».

Волковкоротко и требовательно постучал.

—Войдите! — отозвался из-за двери резкий,надтреснутый голос.

Внутрилаборатория оказалась небольшой, ноплотно заставленной. Вдоль стен тянулисьстеллажи с ретортами и банками с мутнымивзвесями, в которых угадывалось нечтонеопределимое. Посередине высилсядлинный стол, заваленный бумагами, но— и это сразу бросилось в глаза мадамПомпадур — этот хаос подчинялся пугающейсистеме. Каждая папка и склянка стоялитак, словно их положение было выверенодо линии.

ГригорийЛьвович Скрипка поднялся им навстречу.Он был высок, худощав и сутул. Его длинныепальцы жили своей жизнью: то сжималисьв кулаки, то судорожно разжимались,впиваясь в края столешницы. Тёмныеволосы с ранней проседью на висках былигладко зачёсаны назад, обнажая высокийлоб, изборожденный глубокими морщинами.За стеклами очков в тонкой металлическойоправе метались беспокойные, бегающиеглаза.

Белоснежныйлабораторный халат висел на нем мешком.Скрипка производил впечатление человека,который давно забыл вкус нормальнойеды и спокойного сна.

— Старшийследователь Волков, — представилсясухо следователь, показав удостоверение.— А это мадам Помпадур. Лицо, оказывающеесодействие следствию.

—Содействие следствию? — Скрипка дернулострым кадыком, переводя взгляд нагостью. — Позвольте узнать, по какойименно части?

— Почасти человеческой глупости и еёпоследствий, — любезно улыбнулась мадамПомпадур, манерно расправляя складкиюбки.

Скрипкане нашёлся с ответом. У него лишь нервнодернулась щека.

—Садитесь, — буркнул он, указывая на дважестких стула у стола. Сам он опустилсяв свое кресло и плотно скрестил руки нагруди, словно защищаясь. — Слушаю вас.Надеюсь, это не займет много времени. Уменя много работы.

Волковопустился на предложенный стул. МадамПомпадур же предпочла подоконник —оттуда вся лаборатория просматриваласькак на ладони. Она неспешно снялаперчатку, обнажив тонкую белую кисть,и положила её рядом, принявшисьразглядывать склянки с видом празднойзеваки, которую больше забавляет пыльна полках, чем государственное дознание.

Волковначал без предисловий:

—Григорий Львович, вы работали с профессоромБреловым над проектом гидротерапии.Поясните суть ваших изысканий.

Скрипказаговорил не сразу. Его взгляд застылна одной из реторт с мутной взвесью, апальцы на столе продолжали свой нервныйтанец.

— Мыисследовали отклик центральной нервнойсистемы на дискретное термическоевоздействие, — произнес он, и его голос,поначалу сухой и безжизненный, началстремительно набирать силу, становясьломким от возбуждения. — Понимаете ли,господа, человеческий мозг — этотончайший камертон. Истерия, неврастения,все эти затяжные меланхолии... это неболезнь души, это расстройство тонусасосудов и проводимости нервных окончаний!

Егодлинные пальцы начали чертить на столеневидимые графики.

— Мыварьировали экспозицию: ледяныеобертывания по методу Кнейпа, сменяемыекаскадным душем при сорока градусахРеомюра. Мы искали ту самую точкутемпературного шока, которая способна«перезагрузить» кору головного мозга,вытеснить пагубную химию естественнымраздражителем! Профессор Брелов былубежден — и я разделял эту веру, — чтовода способна проникать глубже любогоскальпеля или порошка опиума. Что онаможет вымыть саму суть недуга из синапсов,если правильно рассчитать давлениеструи и контрастность потока.

Скрипкана мгновение замер, его взгляд за стекламиочков стал совершенно безумным.

—Представьте: Шарко лечит своих пациентокгипнозом и внушением, а мы даем имфизическую реальность! Мы восстанавливаемгидробаланс тканей, мы принуждаем кровьциркулировать там, где она застояласьв порочном круге истерического припадка.Это был бы не просто метод, это была быновая физиология! Мы стояли на порогесоздания аппарата для циклическойподачи воды с точностью до доли градуса,а после появления электричества, этого,не побоюсь сказать, чуда...

Он вдругосекся, заметив непонимающий взглядВолкова, и коротко, нервно дернул плечом.

—Впрочем, вряд ли вы понимаете важностьградиента температур для купированияострого психоза. Для вас это простованны. А для нас это была победа надбезумием.

— Икаковы были успехи? — вставил Волков.

Скрипкарезко дернул плечом, и в его глазах намгновение вспыхнул лихорадочный блеск.

— Успехибыли! Мы стояли на пороге подлинногопрорыва. Еще один шаг, еще серия тестов— и мы бы доказали, что гидротерапияспособна стать основным методом. Этобыл бы переворот в психиатрии, понимаете?Новая эра!

— Темне менее, — Волков внимательно следилза реакцией собеседника, — нам известно,что профессор Брелов намеревалсясвернуть все работы.

Скрипкамгновенно побледнел, став почти одногоцвета со своим халатом.

— Это...это не имеет ровно никакого значения.В последнее время он был крайненеуравновешен. Совершенно не владелсобой.

— Отчегоже?

— Дочь,— Скрипка буквально выплюнул это слово,и в его голосе смешались яд и странная,почти болезненная жалость. — Его Анна...она больна. Глубоко и безнадежно. ИБрелов на ней помешался. Ему стало недо науки, не до мирового признания.Великий прогресс перестал его волновать— ему нужно было чудо. Одно единственноечудо для собственной дочери. Любойценой, понимаете? Любым способом!

— Иименно поэтому он решил закрыть проект?

— Онвообразил, что метод несостоятелен, —Скрипка горько усмехнулся. — Но методне давал плодов лишь потому, что мы недовели его до логического завершения!А Иннокентию Вениаминовичу стало плеватьна логику. Он хотел спасти свою Анну, авсё остальное... всё остальное он готовбыл пустить под нож.

МадамПомпадур слушала вполуха, её вниманиедавно переключилось на саму лабораторию.Здесь царил порядок, который внушал неуважение, а оторопь. Бумаги на столележали пугающе ровными стопками, ихкрая совпадали с точностью до точки.Карандаши в стакане были выстроены поросту, как солдаты на параде, а этикеткина реактивах смотрели в одну сторону,будто боялись прогневать хозяина.

Онаперевела взгляд на Скрипку. Его длинныепальцы лихорадочно теребили край халата,вытягивая и обрывая невидимые ниточки— единственный беспорядок, который онпозволял себе в этом выверенном мире.

«Маниакальныйконтроль, — подумала она. — Так держитсячеловек, чей внутренний мир давнорассыпался в прах, и только внешниеидеальные углы не дают ему окончательносойти с ума».

Онанезаметно поймала взгляд Волкова и едвауловимо подмигнула. Следователь принялподачу мгновенно, меняя тон на жесткий,почти площадной:

—Григорий Львович, за какими именнодокументами вы явились в дом Бреловасразу после похорон?

Скрипкадернулся, словно от удара хлыстом.

— Я... яне вполне понимаю, о чем вы.

— Вдовабыла предельно ясна: вы забрали весьархив профессора. Все рабочие записиза последние годы. С какой целью? Чтобыспасти грант?

— Дачто вы привязались к этому гранту! —Скрипка вдруг вскипел, его голос сорвалсяна визгливый фальцет. — Не в деньгахдело!

— А вчем же?

— ВНауке! — Он с силой грохнул кулаком постолу, и карандаши в стакане жалобнозвякнули. — В прогрессе! Брелов былгением, но он сломался, выгорел дотлаиз-за своей девчонки! А я... я не могпозволить годам нашей работы превратитьсяв мусор! Никто бы не понял, если бы мызакрыли проект сейчас. Эволюция строитсяна жертвах и ошибках, понимаете? Наошибках!

— И радиэтого вы похитили бумаги?

— Да! Ядолжен был их систематизировать,вытравить из них его старческий бред инайти то, что он упустил! В последнеевремя он работал хаотично, его записинапоминали каракули безумца... Я обязанбыл восстановить истину!

— И гдеже этот архив сейчас?

Скрипкавнезапно затих. Его лицо приобрелоземлистый оттенок.

— Неваше дело. Они здесь, в лаборатории. Яих... изучаю.

В этотмомент мадам Помпадур, бесшумно сползлас подоконника. С легким шорохом юбокона принялась бродить между стеллажами,невзначай касаясь колб.

— Нетрогайте! — выкрикнул Скрипка, подаваясьвсем телом вперед. — У меня там всё...всё по порядку!

— Ой,простите, — пропела она, и её пальцыласково скользнули по пузатой реторте.— Я просто любуюсь. У вас здесь так...интересненько.

Онавзяла со стола карандаш, повертела его,любуясь игрой света на лаке, и положилаобратно, но под углом, грубо нарушаяидеальную параллель с остальными.Скрипка судорожно вздохнул, его щекадёрнулась.

МадамПомпадур не унималась. Она коснуласьстопки бумаг и легким движением мизинцасдвинула верхний лист.

Скрипкапобелел. Казалось, он сейчас упадет вобморок или бросится на неё с ножом.

—Положите... на место!

—Конечно-конечно, — она вернула лист, носделала это небрежно. Теперь стопкабыла скошена на поллинии, образуяуродливый зазубренный край.

Скрипкасмотрел на эти поллинии с нескрываемымужасом, словно увидел в них начало концасвета.

Волковнажал, подаваясь вперед и вторгаясь вличное пространство Скрипки:

—Григорий Львович, где именно вы проводилисвои… изыскания? Лабораторных стенявно недостаточно для такой «новойфизиологии». Вам нужны были живыеобъекты. Пациенты.

Скрипкаперевел на него лихорадочный, бегающийвзгляд.

— ВЖёлтом доме, — выдохнул он. — На Пряжке.

Волковзамер, и в лаборатории воцарилась такаятишина, что тиканье лабораторногохронометра на стене стало казатьсяоглушительным.

— НаПряжке? — переспросил он, и его голосстал опасно тихим. — В доме умалишённых?

— Нуда. Там имеется отделение для буйных...И для... подопытных, — Скрипка облизнулпересохшие губы, его пальцы снова впилисьв край стола. — Мы работали с пациентками.Самые тяжелые, безнадежные случаи.Истерия в терминальной стадии, эпилепсия,прогрессивный паралич... Те, от когоотказался даже Бог.

Волковпобледнел. Репутация заведения на Пряжкебыла чернее петербургской ночи. «Скорбныйдом» — место, где человеческое достоинствозаканчивалось у ворот, уступая местокандалам, ледяным ваннам и экспериментам,о которых приличные люди предпочиталине знать. Это была гремучая смесь тюрьмыи скотобойни, спрятанная за казеннымфасадом.

МадамПомпадур, всё еще замершая у «неправильной»стопки бумаг, издала короткий, резкийсвист.

—Миленькое местечко вы выбрали дляпрорубания окна в прогресс, — бросилаона, и в её голосе впервые прозвучалоне кокетство, а брезгливость. — Пациентки,надо полагать, не жаловались на ваши«градиенты температур»? Или их крикипросто тонули в общем хоре безумия?

Скрипканичего не ответил. Он лишь смотрел насдвинутый лист бумаги, и казалось, чтоэта поллиния хаоса на столе пугает егобольше, чем тени Пряжки.

Затемон сжался, втянув голову в плечи, будтопытался стать меньше своего халата.

— Этобыла работа, — пробормотал он, и голосего сорвался на сиплый шепот. — Чистаянаука. Мы не причиняли им вреда...недолжны были...только дисциплина и холод.

Егопальцы на столе задрожали так сильно,что стали выбивать мелкую дробь подереву. Волков медленно поднялся, нависаянад столом всей своей массивной фигурой,вытесняя Скрипку из его собственногопространства.

—Григорий Львович, — голос следователярезал воздух, как скальпель. — ПрофессорБрелов был найден в смирительной рубашке.Ему ввели атропин. Вы ведь знаете, какон работает? Сознание остается ясным,а тело превращается в камень. Его топилив тазу с водой, а он не мог даже пошевелиться,— Волков сделал тяжелую паузу, в которойотчетливо застучал лабораторныйхронометр. — Всё указывает на вас. Мотив— грант. Улики — похищенные бумаги.Знания — ваша профессия. Что вы на этоскажете?

Скрипкасмотрел на него расширенными от ужасаглазами. Лицо его приобрело оттенокмокрого мела.

—Смирительная... рубашка? — выдохнул он.— Атропин?

Онзатравленно перевел взгляд на мадамПомпадур. Та «невольно» задела стопкубумаг краем юбки, и листы снова поползлив сторону, нарушая священную симметрию.

—Порядок... — забормотал Скрипка, и в егоголосе прорезались безумные нотки. —Где порядок? Я не могу... всё рассыпается...

—Григорий Львович! — гаркнул Волков. —Я жду ответа!

Скрипкузатрясло. Мелко, часто, как в лихорадке.Он вцепился руками в голову, закрываяуши, и начал раскачиваться в кресле,словно один из тех несчастных с Пряжки.

— Незнаю! — выкрикнул он, и этот крик эхомударился в стеллажи с колбами. — Я ничегоне знаю! Я только бумаги забрал! Я хотел,чтобы всё было правильно! А он... врубашке... Боже мой, Боже мой...

—Григорий Львович, посмотрите на меня!— Волков шагнул к нему, ещё большесокращая дистанцию.

— Неподходите! — Скрипка вскинул руки,закрываясь от него, как от удара. — Я неубивал! Я только хотел спасти дело! Я незнал, что он так... что его...

Онлихорадочно схватил со стола тот самыйкарандаш, который сдвинула мадамПомпадур, и с пугающей точностью водрузилего на место — идеально параллельноручке. Его пальцы ходили ходуном, онедва попадал в пазы своей воображаемойсистемы.

— Еслибы я только знал... — прошептал он, глядяна карандаш так, будто от его положениязависела его жизнь. — Я бы никогда...никогда...

— Чтобы вы никогда? — Волков не отступал,буквально вытягивая из него признание.

— Незнаю! Оставьте меня! Уйдите! — Скрипказакрыл лицо ладонями. — Мне нужно... мненужно привести всё в порядок. Всёразвалилось. Всё не на своих местах...Весь мир не на своем месте!

Волковпереглянулся с мадам Помпадур. Онастояла у подоконника, бледная, носпокойная, и едва заметно покачалаголовой. Этот человек был сломлен, ноэто был надлом безумца, а не расчетливогоубийцы.

— Насегодня достаточно, — произнес Волков,возвращая себе официальный тон. — Но,если понадобится, мы вернёмся, ГригорийЛьвович. И вы расскажете нам всё. Допоследней точки.

Оннаправился к двери, грохоча сапогамипо полу. Мадам Помпадур задержалась насекунду. Она смотрела, как Скрипка,сгорбившись, бесконечно поправляетстопку бумаг, возвращая её на невидимую,идеально ровную линию.

— Досвидания, Григорий Львович, — тихосказала она.

Он неответил. Он уже не принадлежал этомумиру — он принадлежал своей чернильнице,своему карандашу и своему страху.

***

Ониспускались по чугунной лестнице, итяжелые шаги Волкова гулко отдавалисьв пустых пролетах.

— Здесьвсё пропитано ложью, Герман Константинович,— заговорила мадам Помпадур, не замедляяшага. — И дело не только в этом несчастномСкрипке с его маниакальными линейками.

— Вы про его «идеальныймир»? Думаете, это фасад? — покосилсяна неё Волков

— И пропорядок тоже. Но я сейчас о другом. —Она остановилась на межэтажной площадке,глядя в узкое окно на свинцовое небо. —Что это за научная работа, для которойтребуется подобное заведение? Почемуне здесь, в стенах Академии, под присмотромколлег? Почему в скорбном доме, средитех, кто не может позвать на помощь? Мнеэто не нравится. Очень не нравится.

— К тому же за егострахом отчетливо сквозит чувство вины.Он напуган до крайности, ГерманКонстантинович, но, поверьте, вовсе невашим допросом — здесь кроется нечтоиное.

Ониспустились ещё на пролёт, погружаясь всырую прохладу вестибюля.

— Намнужно туда попасть, — вдруг решительнопроизнесла она.

— Куда?

— НаПряжку. В то самое отделение, где ониставили опыты.

Волковрезко остановился, загородив ей путь.Его лицо в полумраке лестничной клеткистало жестким.

— Вы сума сошли, сударыня? — спросил он почтигрубо. — Это не место для...

— Дляженщины? — перебила она с горькойусмешкой. — Или лично для меня, такойхрупкой и бесполезной?

— Длялюбого здравомыслящего человека! —отрезал Волков, подаваясь к ней. — Тамтиф, там холера, там буйные в цепях ивонь, которую не вытравить годами. Тамад, сударыня!

— Тамправда, — тихо сказала она, и её прямойвзгляд заставил его замолчать. — Тамответы на вопросы, которые Скрипкабоится произнести вслух. Я чувствую этокожей.

Волковхмуро оглядел её. В неверном, дрожащемсвете коридора она казалась зыбкой,точно призрак, и такой пугающе хрупкой,что, казалось, тронь её — и она растворитсяв этой сырой мгле. Но в глубине её глазгорел тот самый тёмный, упрямый огонь,перед которым отступал даже егомноголетний уставной порядок.