Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Я не...

— Ревнуете, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Только сами не понимаете, к кому больше. Ко мне? К нему? Или к самому себе, потерявшему покой?

— Вы несёте чушь, сударыня. Избавьте меня от ваших фантазий.

— Возможно, — она едва заметно улыбнулась, поправляя перстень-гранат. — Но это чертовски приятная чушь, не так ли?

— Осторожнее, сударыня, — голос его стал низким, почти вибрирующим. — Вы так увлечены этой игрой, что не замечаете, как почва уходит у вас из-под ног. Разгребать последствия таких... забав бывает слишком больно. Не заиграйтесь.

Она промолчала, внезапно почувствовав, как по спине пробежал холодок. Он не угрожал ей тюрьмой или протоколом, а предупреждал о чем-то куда более фатальном.

Глядя на его застывший профиль, она поймала себя на мысли, что этот человек — такой прямой, честный и до боли предсказуемый в своей праведной ярости — начинает ей нравиться гораздо больше, чем позволял её кодекс выживания. А это уже само по себе было опасным симптомом.

***

Академия возникла впереди, являя собой внушительное зрелище. Императорская военно-медицинская академия занимала целый квартал на Выборгской стороне, у самого берега Невы, словно огромный каменный спрут. Главный корпус, выстроенный в стиле строгого классицизма, тянулся вдоль набережной почти на версту. Это было бесконечное жёлто-белое здание с мерным ритмом колонн и высокими арочными окнами.

На массивном фронтоне, под серым небом Петербурга, замерли барельефы: Гиппократ и Гален взирали на суету смертных с бесстрастием истинных светил врачевания. Над центральным входом расправил крылья двуглавый орёл. Он всё ещё был грозен в своём величии, хоть и потемнел от балтийской сырости.

За главным корпусом, в глубине дворов, угадывались флигели и лабораторные корпуса, а над ними высился купол анатомического театра. Там тайна жизни ежедневно превращалась в предмет изучения. Всё это было обнесено глухой чугунной решёткой на гранитном цоколе, чьи ворота были украшены символикой скорби и исцеления: переплетенными змеями, чашами и факелами.

Просторный плац был пуст и блестел от недавнего дождя. Лишь редкие фигуры студентов-лекарей в серых шинелях торопливо пересекали двор, скрываясь под зонтами.

— Мрачно, — обронила мадам Помпадур, выходя из экипажа. Она едва заметно прикрыла нос батистовым платком. — Здесь даже дождь пахнет смертью.

— Здесь учат её побеждать, — отрезал Волков, подавая ей руку. — Не преувеличивайте, сударыня.

Внутри здание оглушало масштабом. Вестибюль поражал: высокие сводчатые потолки, мраморные колонны и чугунные лестницы, уходящие в бесконечную перспективу этажей. По стенам тянулись мраморные доски с именами выпускников, павших в войнах. В воздухе висела густая смесь из запахов казенной бумаги, чернил, человеческого пота и лекарственной горечи, что тянулась из бесконечных коридоров.

— Нам к ректору, — бросил Волков пробегавшему мимо курсисту, который пах спиртом и махоркой.

— Третий этаж, — выдохнул тот и умчался прочь.

Они поднялись по гулкой лестнице, миновали несколько переходов, пока не остановились у высокой дубовой двери с медной табличкой: «Ректор Императорской военно-медицинской академии, г-н П.И. Лебедев».

Волков на мгновение замер, поправил портупею и коротко, по-военному, постучал.

— Войдите! — гулко раздалось изнутри.

Кабинет ректора больше напоминал склеп чернокнижника, чем приемную чиновника. Огромное пространство тонуло в тени тяжелых шкафов, где в кожаных переплетах томились медицинские атласы. На стенах, в золоченых рамах, замерли императоры и великие хирурги — все с одинаково скорбными лицами, словно заранее оплакивали входящих.

У окна на латунном штативе скалился настоящий человеческий скелет. На его грудной клетке поблескивала табличка «Экспонат №14». Пахло здесь кожей, старыми книгами и специфическим спиртовым духом, который намертво въедается в мебель медицинских светил.

Из-за монументального стола поднялся Лебедев. Это был грузный, седовласый мужчина с лицом римского патриция. Тяжелые веки и волевой подбородок выдавали в нем человека, привыкшего, что его слово остаётся последним.

— Лебедев Пётр Иванович, — представился он, и голос его прозвучал как рокот обвала. — Старший следователь Волков? Мне докладывали.

— Именно так, — Волков быстро предъявил удостоверение. — А это... мадам Помпадур. Мой консультант по особым вопросам.

Лебедев перевёл взгляд на гостью. Его глаза-щелочки задержались наплатье, так не подходящем обстановке и ситуации, затем медленно поднялись к лицу. Он не сказал ни слова, но одна его бровь взлетела так высоко, будто он проводил негласную лоботомию прямо на месте.

— Садитесь, господа. Присутствие столь очаровательной дамы в моем кабинете — редкость, — он указал на глубокие кресла.

— Мы по делу Брелова, — начал Волков, опускаясь на кожу сиденья.

— Знаю, — Лебедев сел обратно, сложив пухлые руки на животе. — Трагический финал. Иннокентий Вениаминович был человеком... специфического кроя. Большой ученый с характером несмазанной телеги.

— Специфического? — вкрадчиво уточнила мадам Помпадур, подавшись вперед. — В чем же заключалась его... несмазанность?

Лебедев посмотрел на неё с искренним интересом. Его забавляла эта светская смелость в стенах Академии.

— В упрямстве, сударыня. Брелов вбивал идеи в голову, как гвозди в крышку гроба. Коллеги его, мягко говоря, недолюбливали.

— Над чем именно он работал в последнее время? — перебил Волков.

— О, он пытался лечить женскую истерию водой, — Лебедев чиркнул спичкой, раскуривая папиросу. Густой дым поплыл к потолку. — Гидротерапия. Ванны, ледяные обтирания, каскадные души... Считал, что нервы все равно, что струны, которые просто нужно вовремя охладить.

— И как успехи? — мадам Помпадур иронично приподняла бровь. — Много ли дам охладило свой пыл?

— В том-то и фокус, что ни одной, — Лебедев невесело усмехнулся, выпустив кольцо дыма в сторону скелета. — Три года изводили казенную воду, а результат — кот наплакал. Незадолго до смерти Брелов решил признать поражение и закрыть проект. Сказал, что лечить истерию водой как тушить пожар сентиментальными слезами.

— А его окружение? — спросил Волков. — Соавторы были согласны пойти ко дну вместе с проектом?

— Вот тут-то собака и зарыта, — Лебедев стряхнул пепел в массивную бронзовую чернильницу. — Его ассистент, Григорий Львович Скрипка, воспринял это как личное оскорбление. Для Скрипки этот проект был билетом в высший свет, шансом перестать быть «второй скрипкой» при маэстро. Они спорили так, что стёкла дрожали.

Мадам Помпадур и Волков быстро переглянулись. В тесном кабинете отчетливо запахло не только сигарой, но и мотивом для убийства.

— Значит, проект шел к закрытию? — Волков нахмурился, вглядываясь в дымную завесу над столом ректора.

— Хуже, — в глазах Лебедева блеснуло нечто, похожее на сочувствие к чужой глупости. — Брелов вознамерился совершить поступок, который в наших кругах приравнивается к святотатству. Он решил официально заявить о несостоятельности метода и… отказаться от гранта.

— Отказаться от денег? — мадам Помпадур едва заметно приподняла бровь. — В наше время это звучит как диагноз. Причем неизлечимый.

— Вот именно, сударыня, — ректор криво ухмыльнулся, глядя на скелет, будто тот мог подтвердить его слова. — Сумма была выделена немалая. На эти деньги можно было еще пять лет содержать лабораторию, выписывать реактивы из Германии и выплачивать жалованье ассистентам. Брелов же, в приступе внезапной честности, решил перекрыть этот вентиль.

Лебедев подался вперед, и его лицо патриция стало жестким.

— Понимаете ли, господа, для Григория Львовича Скрипки это означало не просто крах амбиций. Это означало мгновенное превращение из «перспективного соавтора великого Брелова» в безработного лекаря без гроша в кармане. Грант был его воздухом. А Иннокентий Вениаминович решил этот воздух откачать.

— Своеобразный способ самоубийства, — обронила мадам Помпадур. — Лишить человека будущего и денег одновременно.

— Вы удивительно проницательны. Скрипка умолял его повременить. Говорил, что результаты вот-вот появятся, что нужно лишь еще немного… золотых вливаний. Но Брелов был неумолим. Он собирался подать рапорт в попечительский совет в этот понедельник.

— Убийство произошло в субботу. За два дня до рапорта, — Волков быстро прикинул даты в уме.

— Какое поразительное совпадение, не правда ли? Скрипка сейчас, должно быть, в своей лаборатории во втором флигеле. Пытается спасти то, что осталось от «великого дела». Или делает вид, что скорбит по наставнику, который едва не пустил его по миру.

Он помолчал, глядя на них с внезапной тревогой.

— Господа, я понимаю, что расследование... Но Григорий Львович — сотрудник академии, учёный. Не хотелось бы...

— Мы просто поговорим, — успокоила его мадам Помпадур. — Обещаю, пальцем не тронем.

Лебедев посмотрел на неё с сомнением, но кивнул.

***

Выход из теплого, прокуренного кабинета ректора в коридоры академии ощущался как погружение в холодную воду. Эхо их шагов по мраморным плитам пола звучало излишне громко, привлекая взгляды редких курсистов.

Волков шел быстро, чеканя шаг, но мадам Помпадур не отставала, и шорох её тяжелых юбок по камню казался Волкову навязчивым шепотом.

— «Диагноз — отказ от денег», — негромко повторил Волков, не глядя на неё. — Вы удивительно быстро перевели научный спор на язык рыночной площади, сударыня.

— На этом языке говорит весь мир, господин старший следователь, — она едва заметно улыбнулась. — Просто в академических стенах его предпочитают маскировать латынью. Вы ведь и сами это поняли: Брелов подписал себе приговор не тогда, когда разочаровался в воде, а когда решил перекрыть Скрипке доступ к золотому тельцу.

Волков резко остановился у поворота во второй флигель. Просвет окна за его спиной обрисовал его фигуру жестким контуром.

— Скрипка — медик, — сухо произнес он. — Он давал клятву спасать жизни, а не отнимать их из-за цифр в бухгалтерской книге.

— О, умоляю, клятвы легко забываются, когда на кону стоит карьера и сытая жизнь. Посмотрите на эти стены. Здесь всё пропитано амбициями. Скрипка не просто ассистент, он — тень, которая устала ждать заката своего солнца.

Волков посмотрел на её бледное лицо, обрамленное крупными темными локонами, и в его глазах снова мелькнула настороженность.

— Если вы правы, — он понизил голос до шепота, — то мы идем в гости к человеку, которому нечего терять. Держитесь за моей спиной.

Мадам Помпадур улыбнулась. Ей был приятен этот спонтанный порыв — жест защитника, пробившийся сквозь его обычную суровость. Она чуть склонила голову, принимая его покровительство как должное, и в этом жесте было столько же кокетства, сколько и признательности.

Они вышли во внутренний двор. Ветер с Невы тут же ударил в лицо, заставив её плотнее запахнуть пальто. Волков прибавил шагу, обходя лужи на разбитом плацу, но она вдруг мягко придержала его за локоть.

— Постойте, — она заставила его обернуться. — Вас ничего не смущает в этой стройной картине?

Брызги дождя осели на волосах Волкова холодными каплями, он нахмурился, не спеша высвобождать руку.

— Мотив Скрипки очевиден. Деньги и карьера — классический дуэт для душегубства. Что не так?

— Всё слишком «так», — она покачала головой, и в её глазах блеснул холодный аналитический азарт. — Смирительная рубашка на теле... Атропин в крови... Послушайте, это не просто убийство, это выставка достижений ассистента Скрипки. Зачем преступнику оставлять на жертве свой «автограф», написанный огромными буквами? Странный способ мести, если они работали над одним делом.

Следователь не перебивал, внимательно глядя ей в лицо.

— Скрипка — медик, а не идиот, — продолжала она, почти касаясь его плеча. — Если он хотел спасти грант, ему нужно было тихое «сердечное преступление», а не скандал с использованием специфического инвентаря их собственной лаборатории. Оставлять такие улики — всё равно что приколоть к трупу свою визитную карточку.

— Вы думаете, его тоже подставили? — Волков прищурился, пытаясь сосредоточиться на деле, а не на близости её лукавых глаз.

— Или он гораздо безумнее, чем кажется, или кто-то очень хочет, чтобы мы смотрели именно в его сторону. В этой истории слишком много... декораций, — она обернулась на темные окна второго флигеля, а затем снова посмотрела на Волкова, игриво вскинув бровь. — Пойдемте же, я хочу увидеть этого маэстро, который так бездарно прячет свои инструменты. И помните, господин старший следователь... я за вашей спиной.

Глава 9. Скрипка и его тайны

Второй флигель встретил их угрюмой кладкой из тёмно-красного кирпича. Его узкие окна-бойницы враждебно взирали на пришельцев. Внутри в нос бил дух из формалина и чего-то кислого, от чего у Волкова невольно запершило в горле.

Они поднялись на третий этаж. Волков шёл впереди, а мадам Помпадур чуть отстала, внимательно разглядывая бесконечный ряд одинаковых дверей. Таблички мелькали перед глазами: «Экспериментальная патология», «Кабинет сравнительной анатомии», «Хранилище реактивов». В пустом коридоре властвовал лишь гул их собственных шагов да далекий, захлебывающийся рокот воды в трубах, от которого по спине пробегал неприятный холодок.

Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью с лаконичной медной табличкой: «Лаборатория гидротерапии. Заведующий — И.В. Брелов».

Волков коротко и требовательно постучал.

— Войдите! — отозвался из-за двери резкий, надтреснутый голос.

Внутри лаборатория оказалась небольшой, но плотно заставленной. Вдоль стен тянулись стеллажи с ретортами и банками с мутными взвесями, в которых угадывалось нечто неопределимое. Посередине высился длинный стол, заваленный бумагами, но — и это сразу бросилось в глаза мадам Помпадур — этот хаос подчинялся пугающей системе. Каждая папка и склянка стояли так, словно их положение было выверено до линии.

Григорий Львович Скрипка поднялся им навстречу. Он был высок, худощав и сутул. Его длинные пальцы жили своей жизнью: то сжимались в кулаки, то судорожно разжимались, впиваясь в края столешницы. Тёмные волосы с ранней проседью на висках были гладко зачёсаны назад, обнажая высокий лоб, изборожденный глубокими морщинами. За стеклами очков в тонкой металлической оправе метались беспокойные, бегающие глаза.

Белоснежный лабораторный халат висел на нем мешком. Скрипка производил впечатление человека, который давно забыл вкус нормальной еды и спокойного сна.

— Старший следователь Волков, — представился сухо следователь, показав удостоверение. — А это мадам Помпадур. Лицо, оказывающее содействие следствию.

— Содействие следствию? — Скрипка дернул острым кадыком, переводя взгляд на гостью. — Позвольте узнать, по какой именно части?

— По части человеческой глупости и её последствий, — любезно улыбнулась мадам Помпадур, манерно расправляя складки юбки.

Скрипка не нашёлся с ответом. У него лишь нервно дернулась щека.

— Садитесь, — буркнул он, указывая на два жестких стула у стола. Сам он опустился в свое кресло и плотно скрестил руки на груди, словно защищаясь. — Слушаю вас. Надеюсь, это не займет много времени. У меня много работы.

Волков опустился на предложенный стул. Мадам Помпадур же предпочла подоконник — оттуда вся лаборатория просматривалась как на ладони. Она неспешно сняла перчатку, обнажив тонкую белую кисть, и положила её рядом, принявшись разглядывать склянки с видом праздной зеваки, которую больше забавляет пыль на полках, чем государственное дознание.

Волков начал без предисловий:

— Григорий Львович, вы работали с профессором Бреловым над проектом гидротерапии. Поясните суть ваших изысканий.

Скрипка заговорил не сразу. Его взгляд застыл на одной из реторт с мутной взвесью, а пальцы на столе продолжали свой нервный танец.

— Мы исследовали отклик центральной нервной системы на дискретное термическое воздействие, — произнес он, и его голос, поначалу сухой и безжизненный, начал стремительно набирать силу, становясь ломким от возбуждения. — Понимаете ли, господа, человеческий мозг — это тончайший камертон. Истерия, неврастения, все эти затяжные меланхолии... это не болезнь души, это расстройство тонуса сосудов и проводимости нервных окончаний!

Его длинные пальцы начали чертить на столе невидимые графики.

— Мы варьировали экспозицию: ледяные обертывания по методу Кнейпа, сменяемые каскадным душем при сорока градусах Реомюра. Мы искали ту самую точку температурного шока, которая способна «перезагрузить» кору головного мозга, вытеснить пагубную химию естественным раздражителем! Профессор Брелов был убежден, и я разделял эту веру, что вода способна проникать глубже любого скальпеля или порошка опиума. Что она может вымыть саму суть недуга из синапсов, если правильно рассчитать давление струи и контрастность потока.

Скрипка на мгновение замер, его взгляд за стеклами очков стал совершенно безумным.

— Представьте: Шарко лечит своих пациенток гипнозом и внушением, а мы даем им физическую реальность! Мы восстанавливаем гидробаланс тканей, мы принуждаем кровь циркулировать там, где она застоялась в порочном круге истерического припадка. Это был бы не просто метод, это была бы новая физиология! Мы стояли на пороге создания аппарата для циклической подачи воды с точностью до доли градуса, а после появления электричества, этого, не побоюсь сказать, чуда...

Он вдруг осекся, заметив непонимающий взгляд Волкова, и коротко, нервно дернул плечом.

— Впрочем, вряд ли вы понимаете важность градиента температур для купирования острого психоза. Для вас это просто ванны. А для нас это была победа над безумием.

— И каковы были успехи? — вставил Волков.

Скрипка резко дернул плечом, и в его глазах на мгновение вспыхнул лихорадочный блеск.

— Успехи были! Мы стояли на пороге подлинного прорыва. Еще один шаг, еще серия тестов — и мы бы доказали, что гидротерапия способна стать основным методом. Это был бы переворот в психиатрии, понимаете? Новая эра!

— Тем не менее, — Волков внимательно следил за реакцией собеседника, — нам известно, что профессор Брелов намеревался свернуть все работы.

Скрипка мгновенно побледнел, став почти одного цвета со своим халатом.

— Это... это не имеет ровно никакого значения. В последнее время он был крайне неуравновешен. Совершенно не владел собой.

— Отчего же?

— Дочь, — Скрипка буквально выплюнул это слово, и в его голосе смешались яд и странная, почти болезненная жалость. — Его Анна... она больна. Глубоко и безнадежно. И Брелов на ней помешался. Ему стало не до науки, не до мирового признания. Великий прогресс перестал его волновать — ему нужно было чудо. Одно единственное чудо для собственной дочери. Любой ценой, понимаете? Любым способом!

— И именно поэтому он решил закрыть проект?

— Он вообразил, что метод несостоятелен, — Скрипка горько усмехнулся. — Но метод не давал плодов лишь потому, что мы не довели его до логического завершения! А Иннокентию Вениаминовичу стало плевать на логику. Он хотел спасти свою Анну, а всё остальное... всё остальное он готов был пустить под нож.

Мадам Помпадур слушала вполуха, её внимание давно переключилось на саму лабораторию. Здесь царил порядок, который внушал не уважение, а оторопь. Бумаги на столе лежали пугающе ровными стопками, их края совпадали с точностью до точки. Карандаши в стакане были выстроены по росту, как солдаты на параде, а этикетки на реактивах смотрели в одну сторону, будто боялись прогневать хозяина.

Она перевела взгляд на Скрипку. Его длинные пальцы лихорадочно теребили край халата, вытягивая и обрывая невидимые ниточки — единственный беспорядок, который он позволял себе в этом выверенном мире.

«Маниакальный контроль, — подумала она. — Так держится человек, чей внутренний мир давно рассыпался в прах, и только внешние идеальные углы не дают ему окончательно сойти с ума».

Она незаметно поймала взгляд Волкова и едва уловимо подмигнула. Следователь принял подачу мгновенно, меняя тон на жесткий, почти площадной:

— Григорий Львович, за какими именно документами вы явились в дом Брелова сразу после похорон?

Скрипка дернулся, словно от удара хлыстом.

— Я... я не вполне понимаю, о чем вы.

— Вдова была предельно ясна: вы забрали весь архив профессора. Все рабочие записи за последние годы. С какой целью? Чтобы спасти грант?

— Да что вы привязались к этому гранту! — Скрипка вдруг вскипел, его голос сорвался на визгливый фальцет. — Не в деньгах дело!

— А в чем же?

— В Науке! — он с силой грохнул кулаком по столу, и карандаши в стакане жалобно звякнули. — В прогрессе! Брелов был гением, но он сломался, выгорел дотла из-за своей девчонки! А я... я не мог позволить годам нашей работы превратиться в мусор! Никто бы не понял, если бы мы закрыли проект сейчас. Эволюция строится на жертвах и ошибках, понимаете? На ошибках!

— И ради этого вы похитили бумаги?

— Да! Я должен был их систематизировать, вытравить из них его старческий бред и найти то, что он упустил! В последнее время он работал хаотично, его записи напоминали каракули безумца... Я обязан был восстановить истину!

— И где же этот архив сейчас?

Скрипка внезапно затих. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Не ваше дело. Они здесь, в лаборатории. Я их... изучаю.

В этот момент мадам Помпадур, бесшумно сползла с подоконника. С легким шорохом юбок она принялась бродить между стеллажами, невзначай касаясь колб.

— Не трогайте! — выкрикнул Скрипка, подаваясь всем телом вперед. — У меня там всё... всё по порядку!

— Ой, простите, — пропела она, и её пальцы ласково скользнули по пузатой реторте. — Я просто любуюсь. У вас здесь так... интересненько.

Она взяла со стола карандаш, повертела его, любуясь игрой света на лаке, и положила обратно, но под углом, грубо нарушая идеальную параллель с остальными. Скрипка судорожно вздохнул, его щека дёрнулась.

Мадам Помпадур не унималась. Она коснулась стопки бумаг и легким движением мизинца сдвинула верхний лист.

Скрипка побелел. Казалось, он сейчас упадет в обморок или бросится на неё с ножом.

— Положите... на место!

— Конечно-конечно, — она вернула лист, но сделала это небрежно. Теперь стопка была скошена на пол-линии, образуя уродливый зазубренный край.

Скрипка смотрел на эти пол-линии с нескрываемым ужасом, словно увидел в них начало конца света.

Волков нажал, подаваясь вперед и вторгаясь в личное пространство Скрипки:

— Григорий Львович, где именно вы проводили свои… изыскания? Лабораторных стен явно недостаточно для такой «новой физиологии». Вам нужны были живые объекты. Пациенты.

Скрипка перевел на него лихорадочный, бегающий взгляд.

— В Жёлтом доме, — выдохнул он. — На Пряжке.

Волков замер, и в лаборатории воцарилась такая тишина, что тиканье лабораторного хронометра на стене стало казаться оглушительным.

— На Пряжке? — переспросил он, и его голос стал опасно тихим. — В доме умалишённых?

— Ну да. Там имеется отделение для буйных... И для... подопытных, — Скрипка облизнул пересохшие губы, его пальцы снова впились в край стола. — Мы работали с пациентками. Самые тяжелые, безнадежные случаи. Истерия в терминальной стадии, эпилепсия, прогрессивный паралич... Те, от кого отказался даже Бог.

Волков побледнел. Репутация заведения на Пряжке была чернее петербургской ночи. «Скорбный дом» — место, где человеческое достоинство заканчивалось у ворот, уступая место кандалам, ледяным ваннам и экспериментам, о которых приличные люди предпочитали не знать. Это была гремучая смесь тюрьмы и скотобойни, спрятанная за казенным фасадом.

Мадам Помпадур, всё еще замершая у «неправильной» стопки бумаг, издала короткий, резкий свист.

— Миленькое местечко вы выбрали для прорубания окна в прогресс, — бросила она, и в её голосе впервые прозвучало не кокетство, а брезгливость. — Пациентки, надо полагать, не жаловались на ваши «градиенты температур»? Или их крики просто тонули в общем хоре безумия?

Скрипка ничего не ответил. Он лишь смотрел на сдвинутый лист бумаги, и казалось, что эта поллиния хаоса на столе пугает его больше, чем тени Пряжки.

Затем он сжался, втянув голову в плечи, будто пытался стать меньше своего халата.

— Это была работа, — пробормотал он, и голос его сорвался на сиплый шепот. — Чистая наука. Мы не причиняли им вреда...не должны были...только дисциплина и холод.

Его пальцы на столе задрожали так сильно, что стали выбивать мелкую дробь по дереву. Волков медленно поднялся, нависая над столом всей своей массивной фигурой, вытесняя Скрипку из его собственного пространства.

— Григорий Львович, — голос следователя резал воздух, как скальпель. — Профессор Брелов был найден в смирительной рубашке. Ему ввели атропин. Вы ведь знаете, как он работает? Сознание остается ясным, а тело превращается в камень. Его топили в тазу с водой, а он не мог даже пошевелиться, — Волков сделал тяжелую паузу, в которой отчетливо застучал лабораторный хронометр. — Всё указывает на вас. Мотив — грант. Улики — похищенные бумаги. Знания — ваша профессия. Что вы на это скажете?