
Полная версия:
Когда ты станешь моим голосом
Аврора не сидела на месте. Пока я таскал тяжести, она на третьем этаже вскрывала коробки канцелярским ножом, проверяла серийные номера оборудования по накладным и раскладывала кабели по стеллажам.
В какой-то момент, когда я поднимался на третий этаж с последней партией блоков питания в руках, я услышал в коридоре у лестничной клетки глухой металлический стук, а затем — тихую, отчаянную ругань.
Вывернув из-за угла, я увидел паренька-первокурсника. Худой, совсем ещё пацан в очках с толстыми линзами, он сидел в тяжелой механической инвалидной коляске перед двустворчатой дверью компьютерного зала. Одно из передних маленьких колес его коляски попало в глубокую выбоину в старом пороге и заклинило намертво, а с колен парня на пол рассыпалась целая кипа распечатанных листов и специализированная клавиатура с крупными клавишами.
Он пытался дотянуться до пола, чтобы поднять бумаги, но коляска опасно накренилась вперед, грозя вот-вот опрокинуть его лицом в кафель, а мимо по коридору торопливо прошли двое студентов со старшего курса, даже не притормозив, чтобы придержать дверь.
Я поставил свои коробки прямо на пол у стены и в три широких шага оказался рядом с ним.
— Осторожнее, братишка, сейчас сделаешь овертайм носом в пол, — спокойно сказал я, опускаясь на одно колено перед его коляской и одной рукой надежно фиксируя металлическую раму, чтобы она не качалась.
Парень испуганно вскинул голову, узнал меня — его глаза за линзами очков стали размером с две хоккейные шайбы — и густо покраснел до самых ушей.
— Я… извините, я сам, у меня просто колесо попало в щель, — забормотал он, пытаясь дрожащими руками дотянуться до разлетевшихся листов.
— Забей, тут пороги проектировал человек, который ненавидел людей, — я усмехнулся, быстро и аккуратно собрал все его листы в ровную стопку, проверил, не треснул ли пластик на упавшей клавиатуре, и положил всё ему на колени. — Держи груз. Сейчас вытащим твой болид из кювета.
Взявшись обеими руками за стальную вилку переднего моста коляски, я легко приподнял её на пару сантиметров вверх, освобождая застрявшее колесо из выбоины, и плавно прокатил коляску через порог внутрь компьютерного зала, на ровный линолеум.
— С-спасибо огромное, мистер Мерсер… то есть Коул, — выдохнул парень, глядя на меня так, будто к нему с небес спустился как минимум капитан «Питтсбург Пингвинз». — Я видел вчерашнюю игру. Ваш силовой в конце третьего периода был просто космос!
— Рад стараться. Только в следующий раз, когда будешь штурмовать этот порог, бери угол атаки в сорок пять градусов, как при входе в зону, тогда колесо не застрянет, — я хлопнул его по плечу, подмигнул и вышел обратно в коридор, чтобы забрать оставленные коробки.
И только когда я наклонился за картонной тарой, я заметил Аврору.
Она стояла в пяти метрах дальше по коридору, у открытой двери лаборатории, прижимая к груди папку с накладными. Она видела всю сцену от начала до конца.
Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза. Она смотрела на меня долго, невероятно пристально, словно прямо сейчас в её голове со скрипом ломалась какая-то фундаментальная формула, по которой она меня вычислила ещё в библиотеке. В её штормовых глазах больше не было ни льда, ни колючего сарказма, ни защиты. Там было тихое, глубокое замешательство.
Как будто она вдруг поняла, что чудовище с разбитыми в кровь кулаками и дурной репутацией на самом деле устроено гораздо сложнее, чем пишут в полицейских рапортах.
Я выпрямился с коробками в руках и подошел к ней вплотную, останавливаясь у самого порога лаборатории.
В узком дверном проеме между нами снова оставалось всего несколько дюймов воздуха. Я чувствовал, как пахнет её кожа на шее — той самой теплой ванилью и осенним дождем. Видел, как под тонкой кожей у самой ключицы, там, где сбился воротник серого свитера, быстро-быстро трепещет жилка пульса.
— Не смотри на меня так, Птичка, — тихо произнес я, наклоняясь к ней чуть ближе, так, чтобы мой голос был слышен только ей одной в этом пустом, гулком коридоре. — Иначе моя репутация отморозка не переживёт этого взгляда.
Аврора не отступила ни на миллиметр.
Её пальцы чуть сильнее сжали пластиковую папку на груди, а взгляд медленно опустился с моих глаз на мои забитые черными татуировками предплечья, напрягшиеся под весом коробок, а затем — на разбитые костяшки правой руки.
Впервые за последние два часа она не потянулась за блокнотом и не стала искать ручку, чтобы отгородиться от меня очередным колючим забором из букв. Она просто посмотрела мне прямо в глаза, чуть заметно качнула головой — в этом движении читалось что-то среднее между немым укором и легкой, почти неуловимой усмешкой — и отступила в сторону, пропуская меня внутрь лаборатории.
Я занес последние коробки, с глухим стуком опустил их на широкий металлический стол в углу и выпрямился, разминая затекшую поясницу и вращая гудящим правым плечом.
Следующие сорок минут прошли в странном, почти гипнотическом безмолвии на первом этаже в кабинете номер сто два.
Комнату теснили стеллажи с книгами, напечатанными шрифтом Брайля, и аудиоархивами. За окном уже стемнело.
Мы работали бок о бок в узком проходе между стеллажами.
Аврора стояла на невысокой стремянке, сверяя каталожные номера на корешках, а я подавал ей тяжёлые фолианты из стопок на полу.
Был только тихий шелест переворачиваемых страниц, мягкий стук картонных переплетов о деревянные полки и её ровное, чуть слышное дыхание в полуметре над моей головой.
Обычно я забивал тишину музыкой в пикапе или уходил в шумный бар, лишь бы не оставаться наедине с собой. Сейчас мне впервые не хотелось ничего включать.
Когда я протягивал ей последний том энциклопедии по теории музыки, она потянулась вниз со ступеньки стремянки, чтобы перехватить книгу, и её ступня в массивном ботинке случайно соскользнула с гладкого лакированного края деревянной перекладины.
Все произошло за долю секунды.
Она не вскрикнула — даже в момент потери равновесия её горло не издало ни звука, только резкий, судорожный вдох сквозь зубы, когда она качнулась назад, теряя опору, а тяжелый том выскользнул из её пальцев.
Мои рефлексы сработали раньше, чем я успел подумать. Книга с глухим грохотом рухнула на пол, а я шагнул вперед, перехватывая Аврору обеими руками прямо в воздухе.
Моя левая ладонь легла ей под лопатки, а правая — жестко и надежно обхватила за талию, прижимая её падающее тело вплотную к своей груди и принимая всю инерцию на себя. Моя спина глухо ударилась о противоположный книжный стеллаж, отчего на верхней полке качнулись папки, но я удержался на ногах, впечатав подошвы ботинок в паркет.
Несколько долгих, бесконечных секунд мы не двигались.
Она висела в моих руках, оторванная от пола на десяток сантиметров. Её ладони в падении инстинктивно уперлись в мои плечи, а пальцы намертво вцепились в черную ткань лонгслива на моих ключицах. Под толстым слоем её безразмерного серого свитера я чувствовал, какая она на самом деле маленькая, хрупкая и тонкая — буквально одни ребра и напряженные струнами мышцы, которые моей широкой ладони на её талии было легко обхватить почти наполовину.
Её лицо оказалось прямо напротив моего. Так близко, что её рассыпавшиеся каштановые пряди щекотали мою разбитую скулу, а теплое, сбившееся дыхание с её приоткрытых губ касалось моего подбородка.
Я смотрел в её огромные, расширившиеся от испуга глаза цвета штормового моря и чувствовал, как под тонкой тканью моей футболки, ровно там, где лежали её ледяные ладони, мое собственное сердце бьется о ребра с силой отбойного молотка.
Тук. Тук. Тук.
Она тоже это слышала. Я видел это по тому, как дрогнули её густые ресницы и как её взгляд медленно, словно под гипнозом, скользнул с моих глаз на мою рассеченную нижнюю губу.
В воздухе между нами вдруг стало так мало кислорода и так много электричества, что если бы кто-то сейчас щелкнул выключателем на стене, комната бы просто взлетела на воздух. Моя правая рука на её талии непроизвольно сжалась чуть сильнее, притягивая её ещё на миллиметр ближе к себе, впечатывая её мягкость в жесткий рельеф моего пресса.
Опусти её, Мерсер. Немедленно поставь её на пол, пока не натворил глупостей.
Но мое тело отказывалось подчиняться приказам мозга. Я никогда в жизни не держал в руках девушку так — не с желанием побыстрее стащить с неё одежду на заднем сиденье машины или в темной спальне после вечеринки, а с каким-то диким, первобытным инстинктом закрыть её собой от всего чертова мира и никуда не выпускать.
Аврора первой пришла в себя.
Её пальцы на моих плечах дрогнули и разжались. Она уперлась ладонями в мою грудь — легко, без паники, но настойчиво требуя пространства.
Я медленно, с внутренней неохотой разжал руки и аккуратно опустил её ботинками на пол, но ладони от её талии убрал не сразу — выждал секунду, убеждаясь, что она твердо стоит на ногах, и только потом сделал полшага назад, упираясь затылком в корешки книг на стеллаже позади себя.
На бледных щеках Авроры проступил тонкий, едва заметный румянец, от которого она мгновенно стала выглядеть на свои двадцать лет, а не на вечность, прожитую в темноте. Не поднимая на меня глаз, она резким движением одернула задравшийся свитер, быстро наклонилась, подняла с пола упавший фолиант и задвинула его на нижнюю полку.
Затем подошла к столу у входа, где лежали наши вещи и папка с моим волонтерским табелем.
Я молча подошел следом, надевая свой серый бомбер и чувствуя, как на коже груди всё ещё горят пять ледяных отпечатков её пальцев.
На часах над дверью было 19:30.
Аврора раскрыла папку, вписала в первую строчку сегодняшнюю дату, поставила в графе «Количество часов» аккуратную двойку и расписалась в колонке куратора своим острым, летящим почерком.
После этого она вырвала из своего блокнота последний на сегодня желтый стикер, быстро набросала на нем несколько строчек и приклеила его прямо на экран моего выключенного телефона, лежавшего на краю стола. Закинула свой тяжелый рюкзак на плечо — на этот раз быстрее, чем я успел перехватить лямку, — и, даже не обернувшись на прощание, выскользнула за дверь кабинета, растворяясь в тихом полумраке коридора.
Я остался в комнате один.
Постоял несколько секунд, слушая, как затихают вдали её легкие шаги по линолеуму, а затем взял со стола телефон и поднес его к глазам, читая размашистые чёрные строчки на желтой бумажке:
«Два часа засчитаны, осталось сорок восемь. В среду в 16:00 на том же месте в библиотеке. Не смей приходить с новыми синяками на лице, Мерсер — ты отвлекаешь меня от формул. И купи себе пластырь для рук».
Я смотрел на этот клочок бумаги, и по моему лицу, несмотря на ноющую скулу и разбитую губу, медленно расползалась самая настоящая, дурацкая улыбка, которой я не помнил у себя уже несколько лет.
Аккуратно отклеив стикер от экрана, я открыл свой кожаный бумажник, убрал его в прозрачное отделение рядом с водительскими правами и вышел из корпуса в холодную октябрьскую ночь.
Впереди у меня было сорок восемь часов отработки, десятки страниц ненавистной акустики и полтора месяца рядом с девушкой, которая одним своим молчанием выбивала из меня дух сильнее, чем любой силовой прием на льду. И впервые в жизни я не мог дождаться среды.
Глава 6. Аврора
К утру среды я почти убедила себя: в архиве Центра адаптации ничего особенного не случилось. На это ушли весь вторник и большая часть бессонной ночи.
Коул поймал меня, когда я сорвалась со стремянки. Вот и всё. Никаких тайных знаков, никаких судьбоносных мгновений. Обычная гравитация и хоккеист с хорошей реакцией.
Только почему я до сих пор помнила не падение, а то, как он осторожно поставил меня на пол?
Ночью я лежала под двумя одеялами и мысленно составляла список причин, по которым Коул Мерсер мне совершенно не подходит. Список получался длинным. Убедительности ему недоставало.
Особенно мешало воспоминание о его лице — непривычно серьёзном, когда он поймал меня между стеллажами.
Тук. Тук. Тук.
Я привыкла отстраняться, прежде чем люди успевали приблизиться. Коул же не пытался делать из моего испуга трагедию. Он просто дождался, пока я снова смогу стоять.
Это было гораздо опаснее его улыбок: рядом с ним мне на секунду захотелось перестать ждать подвоха. С этим воспоминанием я выбралась из постели и перебралась на кухню. Теперь передо мной остывал завтрак, а список причин всё ещё никак не хотел заканчиваться.
— Рори, у тебя с тостом личные счёты? — Зои выдернула меня из задумчивости. Я посмотрела вниз: хлеб явно нуждался не в масле, а в пожарной команде.
Октябрьское солнце било в кухонное окно. Я придвинула тарелку в тень.
Зои — невысокая, фигуристая блондинка с факультета журналистики, чья половина комнаты напоминала взорвавшийся магазин косметики и глянцевых постеров, — стояла у кофеварки в розовой шелковой пижаме и с подозрением разглядывала меня поверх кружки с надписью «Сначала кофе, потом сплетни».
Я опустила глаза на свой остывший тост с арахисовым маслом, который уже минут десять машинально кромсала на микроскопические квадратики кончиком ножа, и отложила прибор в сторону.
— Так. Что случилось? — Зои села напротив с кофе. — Вчера ты два часа смотрела в учебник, открытый вверх ногами. Я проверила. Если этот хоккеист тебя обидел, напиши мне сразу. Я сначала возьму у него интервью, потом использую запись как улику.
Зои была единственным человеком в этом университете, которому я позволяла находиться рядом без защитного скафандра. Когда нас поселили вместе в сентябре прошлого года — за месяц до аварии, — мы не были близкими подругами, потому что всё мое время принадлежало Хлое и репетициям. Но когда в ноябре я вернулась из клиники немой тенью самой себя, а половина этажа боялась заходить со мной в один лифт, Зои просто молча выбросила из нашей комнаты все зеркала, которые меня пугали, купила магнитную доску на холодильник и заявила: «Отлично, я всё равно люблю монолог больше, чем диалог. Будешь слушать мое нытье про бывших и кивать в нужных местах».
Она не жалела меня. Она просто жила рядом со мной, заполняя мертвую тишину нашей комнаты своей кипучей, неуемной энергией.
Я потянулась к магнитной доске, лежавшей на краю подоконника, взяла чёрный сухостираемый маркер и быстро написала:
«Он не псих. И не вздумай ничего про него писать, иначе декан Хоторн сотрет мою рекомендацию в порошок. Просто сегодня мы будем проходить волновой резонанс в большой аудитории, а мне нужно подготовить аппаратуру».
Зои прищурила свои ярко-зелёные глаза, наклоняясь над доской, а затем медленно расплылась в хитрой, лисьей улыбке.
— «Он не псих»? — Зои прижала ладонь к груди. — Подождите, я запишу дату. Аврора Винсли защищает Мерсера! Которым у нас первокурсников пугают вместо проверки пожарной сигнализации.
Я закатила глаза, стерла написанное ребром губки и вывела новое слово, ткнув маркером в её сторону:
«Заткнись».
— Нет уж, теперь мне безумно интересно, — Зои рассмеялась, откидывая светлые кудри за спину. — Между прочим, вчера в столовой девчонки из «Дельты» чуть не подрались из-за слухов о том, что Мерсера видели в понедельник вечером идущим с тобой от библиотеки. И что он нес твой рюкзак! Бекка Митчелл клялась, что это оптический обман, потому что Коул Мерсер никогда ни за кем не носит вещи и вообще не разговаривает с девушками дольше пяти минут, если они не находятся в горизонтальном положении.
Внутри у меня всё неприятно сжалось.
Вот именно поэтому я и ненавидела популярность. Всего один проход по аллее кампуса длиною в триста метров — и мое имя снова полощут в столовой среди пластиковых подносов с салатом, привязывая его к местной знаменитости.
Я резко поднялась из-за стола, сунула ноги в тяжелые армейские ботинки в прихожей и накинула поверх темно-зеленой фланелевой рубашки в клетку свое длинное черное пальто.
— Эй, я же просто дразню тебя! — крикнула мне вслед Зои, высовываясь из кухни. — Не забудь, что в пятницу вечером я тащу тебя на вечеринку к хоккеистам на Элм-стрит! Ты обещала посидеть со мной в углу хотя бы час, пока я буду брать компромат на их капитана!
Я махнула ей рукой на прощание, не оборачиваясь, и захлопнула за собой дверь блока.
В среду к четырем часам дня я решила сменить дислокацию.
Сидеть снова в тесном алькове библиотеки за четырнадцатым столом, где каждое движение Коула Мерсера лишало меня половины кислорода, было выше моих сил. Кроме того, по программе у нас шли практические замеры звукового давления и стоячих волн, а объяснять это на пальцах в читальном зале, где нельзя даже громко вздохнуть, было бессмысленно.
Поэтому в 15:50 я прикрепила к дубовой столешнице четырнадцатого стола в библиотеке желтый стикер с короткой инструкцией: «Спускайся в корпус искусств, цокольный этаж, лекционная аудитория А-02. Не опаздывай», — а сама отправилась вниз, чтобы успеть настроить генератор частот и осциллограф.
Аудитория А-02 пустовала. Я спустилась между рядами старого амфитеатра к столу с оборудованием. Рядом стояла меловая доска на колёсиках; от генератора, который я включила, потянуло нагретой пылью.
Я стояла у лабораторного стола, спиной к входным дверям, и подсоединяла кабели от динамика к усилителю, когда тяжелая дверь на верхнем ярусе амфитеатра тихо скрипнула и закрылась с мягким щелчком замка.
Я не посмотрела на часы. Мне не нужно было.
Ровно в 16:00 по деревянным ступеням прохода сверху вниз зазвучали его шаги — размеренные, тяжелые, уверенные. С каждым его шагом вниз воздух в огромной пустой аудитории словно сгущался, вытесняемый его присутствием.
Я выпрямилась, убирая прядь волос за ухо, и повернулась к нему лицом.
Коул спускался по последним ступенькам к подиуму. Сегодня на нем были темно-синие джинсы, тяжелые рабочие ботинки со стертыми носами и свободная чёрная худи с капюшоном и едва заметным серебристым логотипом хоккейного клуба на груди. Рукава худи были закатаны до середины предплечий, а из кармана кенгуру торчал свернутый в трубку конспект, который я задала ему на дом, и… желтый уголок моего первого стикера на обложке.
Но мой взгляд мгновенно приковался к другому.
Лиловый отек под его левым глазом за два дня немного спал, сменившись резкой желто-бурой тенью на скуле, а рассеченная губа стянулась тонкой темной полоской. А когда он подошел к столу и сбросил сумку на первый ряд скамей, я увидела его правую руку.
Все четыре сбитых костяшки пальцев были аккуратно, хотя и немного неуклюже, заклеены широкими полосками черного кинезио-тейпа, которым спортсмены обычно фиксируют мышцы.
«И купи себе пластырь для рук», — вспомнила я последнюю строчку своей записки с понедельника.
Он действительно это сделал. Не проигнорировал, не посмеялся, а заклеил свои разодранные кулаки черным тейпом перед тем, как прийти ко мне, чтобы я больше не видела его крови на белой бумаге.
Внутри моей грудной клетки что-то дрогнуло — так тихо и глубоко, будто кто-то тронул пальцем басовую струну рояля в пустом зале.
— Привет, Птичка. Ровно четыре, — Коул опёрся ладонями о лабораторный стол. — Прошу отметить: Мерсер явился вовремя и ничего не сломал. Пока.
Я быстро опустила взгляд к столу, чтобы он не заметил, как потеплели мои щеки, схватила с подставки белый мелок и, развернувшись к черной матовой доске позади себя, с легким стуком вывела крупными печатными буквами:
«Ты выучил параграфы 4 и 5?»
— Обижаешь. Вчера вместо сказки на ночь я читал твоего Сабина. Теперь знаю, почему Мэтт храпит так, будто пытается разрушить дом резонансом. Он сказал, что если я ещё раз произнесу «стоячая волна», учебник отправится в мою спортивную сумку навсегда.
Я фыркнула — совсем беззвучно, только плечи под фланелевой рубашкой дрогнули от сдерживаемого смеха, — и написала на доске, прежде чем протянуть ему кусок мела: «Тогда к доске. Нарисуй мне график интерференции двух волн с одинаковой частотой в противофазе».
Коул посмотрел на маленький белый брусочек мела в моей ладони, затем на мои пальцы.
На этот раз, забирая мел, он не просто взял его за край — его широкие, горячие пальцы намеренно, медленно скользнули по моей ладони от запястья до самых подушечек, задерживаясь на секунду дольше необходимого.
От неожиданного прикосновения я сбилась с мысли. Спрятав кисть в карман джинсов, я отступила к тумблеру генератора звуковых частот — и тут же усмехнулась: не ему одному позволено нарушать чужое равновесие.
Я вытащила руку из кармана, взяла другой кусочек мела и написала на доске: «Самоуверенность — не физическая величина. Измерять бессмысленно».
Коул прочёл и едва не рассмеялся. Потом взял мел у меня из пальцев — на этот раз совершенно невинно — и добавил: «А притяжение?»
Я обвела слово дважды, нарисовала рядом большой вопросительный знак и сунула ему тряпку для доски. Пусть стирает. Если сумеет перестать улыбаться.
Коул едва заметно усмехнулся уголком губ, повернулся к доске, стёр мою надпись и с неожиданным размахом, уверенной твердой линией начертил оси координат и две зеркальные синусоиды, гасящие друг друга в прямую линию посередине.
— Когда две волны одинаковой амплитуды сталкиваются в противофазе, они уничтожают друг друга, — произнес он своим низким, вибрирующим в тишине амфитеатра баритоном, поворачивая голову через плечо и глядя прямо мне в глаза. — Одинаковые по величине, но противоположные отклонения в сумме дают ноль. Идеальная тишина в эпицентре шторма. Так ведь, Винсли?
Я смотрела на его профиль на фоне черной доски, исписанной белым мелом, и понимала, что он сейчас говорит совсем не об акустике. Он говорил о нас. О том, как его вечная, клокочущая ярость и моя мертвая, ледяная немота почему-то при столкновении давали эту странную, звенящую передышку для нас обоих.
Чтобы разрушить это опасное наваждение, я резко повернулась к приборам на столе и щелкнула тумблером низкочастотного генератора.
Из лабораторного динамика полился густой, низкий, почти утробный гул — шестьдесят герц чистой синусоиды. Звук заполнил аудиторию А-02, отражаясь от деревянных панелей стен и потолка.
Я взяла свой блокнот, написала пару строк и показала Коулу:
«Сейчас в аудитории возникла стоячая волна. В одних точках зала звук усиливается вдвое (пучности), а в других — полностью пропадает (узлы). Найди узел на слух без приборов».
Коул с интересом прищурился, прислушиваясь к монотонному гулу, и начал медленно двигаться вдоль подиума, чуть наклонив голову набок. Я следила за ним, как завороженная. В этой черной худи, с закатанными рукавами, открывающими темную вязь татуировок на мускулистых предплечьях, он двигался с кошачьей, хищной плавностью защитника, читающего лед.
Он сделал три шага влево, покачал головой — там гул только усиливался, вибрируя в грудной клетке. Затем развернулся и пошёл прямо ко мне, в угол между лабораторным столом и передвижной меловой доской.
Я стояла в этом углу, прижавшись поясницей к краю стола.
— Здесь, — тихо сказал Коул, останавливаясь прямо передо мной, буквально в полушаге.
И он был абсолютно прав.
Именно в этой точке, зажатой между отражающими поверхностями доски и стены, волны гасили друг друга. Стоило ему встать передо мной, как гул генератора вокруг наших голов странным образом притих, словно мы с ним оказались внутри невидимого звуконепроницаемого купола, отрезанного от остальной аудитории.
Но проблема была в том, что внутри этого купола было слишком мало места для двоих.
Коул остался напротив меня, хотя задание было закончено. Из верхнего окна падал косой свет; на столе между нами лежал маркер, которым я собиралась написать очередное замечание.
— Знаешь, что меня бесит в твоих формулах, Птичка? Ты объясняешь, куда исчезает звук. А куда у меня исчезают все умные мысли, когда ты рядом, — ни строчки.
Я крепче взялась за край стола. Обычно у меня находился ответ на любую его выходку. На этот раз осталась только глупая улыбка, которую я отчаянно пыталась скрыть.
Я схватила маркер и вывела на небольшой маркерной доске, лежавшей на столе: «Побочный эффект хронического недосыпа. Лечится учёбой».
Коул прочёл надпись, хмыкнул и взял со стола колпачок, который я уронила.
— Значит, недосып? — Коул подал мне колпачок маркера. — Хорошо. А я уже собирался записаться к декану на факультатив по самоконтролю.
Принимая колпачок, я случайно задела его пальцы и не сразу отдёрнула руку. Он заметил мою заминку. Вместо привычной шутки Коул замолчал и посмотрел на меня так внимательно, что я перестала думать о генераторе за спиной.
Я могла убрать руку. Он не держал её. Но я сама перевернула ладонь, позволяя ему осторожно коснуться моего запястья.

