Читать книгу Когда ты станешь моим голосом (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Когда ты станешь моим голосом
Когда ты станешь моим голосом
Оценить:

3

Полная версия:

Когда ты станешь моим голосом

Нет. Сегодня — нет. Но я не собиралась обещать себе «никогда». Это слово и без того слишком многое у меня отняло.

Я раньше думала, что просто боюсь услышать эту мелодию. Но правда была хуже: стоило мне представить, как я снова играю и смеюсь после репетиции, внутри возникал нелепый, жестокий вопрос — почему мне можно, если Хлое уже никогда? Я знала, что никто не требовал от меня такого наказания. И всё равно каждый раз назначала его себе сама.

Я убрала тетрадь в рюкзак, осторожно закрыла крышку рояля и вышла в коридор. До встречи с деканом оставалось двадцать три минуты.

В коридорах корпуса искусств студенты спешили на первые пары, смеялись, стукались футлярами. Но стоило мне отойти от лестницы, как ближайшие разговоры стихли.

Я знала эту хореографию наизусть.

Вот две девушки с вокального отделения — те самые, с которыми мы год назад делили гримерку перед осенним фестивалем, — замечают мою фигуру в сером свитере. Смех на их губах мгновенно гаснет, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Их взгляды становятся растерянными, бегающими, полными той самой липкой, тошнотворной смеси вины и болезненного любопытства, которой провожают калек или родственников на похоронах. Они синхронно понижают голос до шёпота и прижимаются к стене, уступая мне дорогу, будто немота передается воздушно-капельным путем.

«Смотри, это Винсли… Та самая… Говорят, она до сих пор сидит на антидепрессантах и не может выдавить ни звука… Какая трагедия, у неё же было сопрано на три октавы…»

Шептались они не особенно тихо. Я научилась читать по губам достаточно хорошо, чтобы понимать чужую бестактность без субтитров.

Я натянула капюшон поверх распущенных каштановых волос, опустила подбородок к груди и ускорила шаг, глядя на носки своих ботинок, отбивающих беззвучный ритм по стертому паркету. Уже у приёмной я проверила время на телефоне: в девять утра меня ждал декан Хоторн. И тон его вчерашнего электронного письма не предвещал ничего хорошего.

Приемная декана пахла дорогим молотым кофе, средством для полировки красного дерева и бюрократическим величием. Секретарша миссис Гейбл, женщина с идеальной седой укладкой и взглядом тюремного надзирателя, при моем появлении мгновенно сменила суровое выражение лица на скорбно-приторную маску, от которой у меня свело скулы.

— О, мисс Винсли, дорогая, проходите, — произнесла миссис Гейбл нарочито медленно, растягивая гласные. Я прочитала её губы. Слух у меня работал отлично; вот запас вежливости подходил к концу.

Я коротко кивнула, даже не пытаясь выдавить вежливую улыбку, и толкнула высокую двустворчатую дверь кабинета.

Кабинет декана Хоторна был огромным, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на главную аллею кампуса, где ветер безжалостно срывал с кленов мокрую багряную листву. Сам Хоторн — мужчина лет пятидесяти пяти в твидовом пиджаке и с аккуратно подстриженной бородкой — стоял у окна, заложив руки за спину. На его массивном дубовом столе, среди стопок бумаг и партитур, лежала знакомая мне синяя папка с моим личным делом и бланками заявок на предстоящую стажировку в Чикагской студии звукозаписи «Эхо-Рекордс».

Мое единственное спасение. Мой билет из этого города, где каждый перекресток и каждый дождливый вечер пытались меня убить.

— Садитесь, Аврора, — Хоторн развернулся и указал на глубокое кожаное кресло перед столом. Сам он опустился в свое кресло, сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня поверх очков в тонкой золотой оправе. — Как вы себя чувствуете? Как продвигается ваша работа с доктором Лэнсом?

Я молча достала из кармана свитера свой блокнот на спирали, щелкнула кнопкой черной гелевой ручки и, быстро начертив три слова размашистым, острым почерком, развернула страницу к нему.

«Стабильно. Что со стажировкой?»

Хоторн снял очки. Этот жест мне не понравился: хорошие новости обычно сообщают, не устраивая церемонию прощания с оправой.

— Вы же знаете, Аврора, как высоко я ценю ваш талант, — начал он тем самым мягким, обволакивающим тоном, которым преподаватели обычно сообщают, что ты провалил экзамен. — Когда после… прошлогодних событий вы перевелись с вокального отделения на кафедру акустики и звукорежиссуры, я пошёл вам навстречу. И ваши оценки безупречны. У вас абсолютный слух и феноменальное понимание физики звука. Но стажировка в Чикаго предполагает работу в команде. Работу с живыми музыкантами, продюсерами, сложными клиентами. Совет директоров студии сомневается, что студент с вашим… коммуникативным барьером справится со стрессовой нагрузкой.

В груди что-то холодно и больно оборвалось. Пальцы так сильно сжали пластиковый корпус ручки, что он жалобно хрустнул.

Я перевернула страницу и застрочила с такой скоростью и нажимом, что перо едва не прорывало бумагу насквозь. Вырвала листок и с сухим шелестом положила его прямо поверх синей папки на его столе.

«Я лучше всех на курсе слышу ошибки сведения. Для работы за пультом мне не нужно петь клиентам серенады. Вы обещали рекомендацию. Или это тоже был факультатив?»

Декан прочитал записку, поморщился от моей прямолинейности, но листок не отодвинул. Вместо этого он откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня.

— Я дам вам эту рекомендацию, Аврора. Лично позвоню главе чикагского департамента и поручусь за вас своей репутацией. Но у меня есть одно встречное условие. Мне нужно убедиться, что вы способны работать со сложными, непредсказуемыми людьми и доводить дело до результата, несмотря на свой недуг. И так совпало, что сегодня в семь утра мне позвонил тренер Дженкинс из спортивного департамента.

Я подняла бровь. При чём тут спортивный департамент? У них закончились люди, способные отличить шайбу от рояля?

— Вы когда-нибудь слышали имя Коула Мерсера? — спросил Хоторн.

Я покачала головой. Хоккей интересовал меня примерно так же, как устройство газонокосилки: шумно, опасно и наверняка у кого-то вызывает восторг.

— Что ж, возможно, это даже к лучшему, — сухо заметил декан. — Мистер Мерсер — гордость и одновременно главная головная боль нашей хоккейной сборной. По какой-то необъяснимой иронии судьбы в начале семестра этот молодой человек выбрал ваш спецкурс «Теория музыки и архитектурная акустика» в качестве свободного факультатива. Вероятно, он решил, что там нужно будет просто слушать классику и хлопать в ладоши. Разумеется, он завалил все сентябрьские коллоквиумы. А вчера ночью мистер Мерсер умудрился попасть в крайне неприятный инцидент за пределами кампуса.

Хоторн подался вперед, опираясь локтями о стол.

— По условиям, которые поставил ему университет, если к ноябрьской аттестации его средний балл, включая факультативы, останется ниже «B», его отстранят от ближайших игр. Кроме того, он обязан отработать пятьдесят часов в центре студенческой адаптации до первого декабря. Нарушит любой из сроков — спортивный комитет пересмотрит его допуск. Для университета это потеря миллионов долларов спонсорских контрактов. Для самого Мерсера — крах карьеры. Тренеру нужен лучший репетитор по акустике и куратор в центре, который в кратчайшие сроки вложит знания в эту горячую голову и подпишет его табель отработки. И этим человеком будете вы, Аврора.

Я посмотрела на декана. Потом на синюю папку. Потом снова на декана. У сделки отчётливо проступали очертания шантажа.

Он предлагал мне несколько недель вытаскивать из академической ямы хоккеиста, который успел попасть в полицию ещё до середины семестра. И делал это с видом человека, оказывающего мне услугу.

Я открыла блокнот и вывела одно слово такими буквами, чтобы его можно было прочесть с противоположного конца кабинета:

«НЕТ».

— Боюсь, это не просьба, мисс Винсли, — голос декана мгновенно потерял всякую отеческую мягкость, став холодным и твердым, как гранит. Он положил свою ладонь поверх синей папки со стажировкой. — В списке претендентов на место в Чикаго ещё двенадцать человек с вашего курса. И все они прекрасно разговаривают. Вы вытягиваете Мерсера на твердую «B» к ноябрьской аттестации и контролируете его волонтерские часы в центре — я подписываю ваше направление в «Эхо-Рекордс» в тот же день. Выбор за вами.

Часы в углу отсчитали три секунды. Хоторн не отвёл руки от папки. Я впервые за разговор пожалела, что не могу произнести вслух всё, что думаю о его методах.

Я смотрела на папку под его рукой. Чикаго. Новая жизнь. Студия, где никто не знает ни меня, ни Хлою, ни того, что случилось на шоссе номер девять год назад. Место, где я смогу дышать, не захлебываясь чужой жалостью каждую минуту.

Ради Чикаго мне предстояло научить законам акустики человека, для которого главный способ решать проблемы, судя по всему, заключался в том, чтобы врезаться в них плечом.

Я не собиралась облегчать ему жизнь. Если Коул Мерсер рассчитывал получить зачёт за красивые глаза и фамилию на хоккейной форме, он выбрал не того репетитора.

Черкнув в блокноте новую строчку, я вырвала лист, положила его на стол и поднялась с кресла, закидывая лямку рюкзака на плечо.

«Сегодня, 16:00. Научная библиотека, третий этаж, стол № 14. Опоздание больше пяти минут — сделка отменяется. Телефон на занятии — тоже. А. Винсли».

— Я передам это тренеру Дженкинсу, — с едва заметной победной улыбкой кивнул Хоторн. — Удачи, Аврора. Говорят, мистер Мерсер спорит даже со свистком судьи.

У двери я обернулась. Хоторн всё ещё улыбался, словно уже выиграл. Я подняла блокнот ещё раз — на этот раз не для него, а для собственного удовольствия.

«Со мной ему лучше не спорить».

Я вышла в коридор и проверила время. До встречи с Коулом Мерсером оставалось семь часов. Достаточно, чтобы подготовить учебный план. И недостаточно, чтобы придумать, как не задушить его этим планом при первом же разговоре.

Глава 3. Коул

В кабинете Дженкинса пахло пережаренным кофе и мазью для суставов. Тренер сидел за столом и смотрел на меня так, будто подсчитывал стоимость очередной катастрофы.

Я устроился на металлическом стуле напротив. На стенах висели чемпионские фотографии, тактические схемы и портрет моего отца. Даже здесь он умудрялся присутствовать без приглашения.

После вчерашней драки болело всё, особенно скула. Самолюбие тоже пострадало, но на него пластырь не наклеишь.

Под левым глазом наливался синяк. Стоило пошевелить челюстью, и кожа неприятно тянула: чей-то перстень оставил память о себе надолго.

Четыре часа в участке рядом с человеком, который настойчиво называл себя королём парковки, не сделали меня образцом здравомыслия.

Дженкинс поднялся так резко, что стул ударился о стену. Я даже не вздрогнул: обсуждать нашу победу он явно не собирался.

В спортивном костюме «Титанов» тренер выглядел человеком, которому не нужны ни свисток, ни коньки, чтобы удалить меня с площадки.

Он швырнул на стол стопку бумаг. Верхний лист соскользнул на пол.

Я наклонился и поднял полицейский протокол. Следом поднял распечатку с камеры бара «Ржавый якорь». Моё лицо на снимке было видно отлично — к сожалению для меня.

— Мерсер, объясни мне одну вещь. В какой момент ты решил, что хоккея тебе мало, и записался ещё и в уличные бои?

Я поднял глаза. Улыбаться было больно, поэтому ограничился самым невинным выражением лица из своего скудного арсенала.

— Они первые начали, тренер. — Голос после бессонной ночи звучал так, будто я проглотил горсть гравия.

— А ты, значит, решил красиво закончить? — Дженкинс ткнул пальцем в полицейский протокол. — В следующий раз хотя бы предупреди, что мне придётся изучать твою технику по записи с камеры наблюдения.

Я посмотрел поверх его плеча на фотографию молодого Ричарда Мерсера с кубком. Отец улыбался так широко, словно знал, что однажды будет наблюдать за мной даже со стены тренерского кабинета.

— Ты хоть понимаешь, чего мне стоило замять это до того, как рапорт ушёл в прессу и дисциплинарный комитет лиги?! — Дженкинс начал мерить шагами узкое пространство кабинета, от стены до стены, как тигр в клетке. — Тренер «Сент-Джуда» не стал подавать официальную жалобу только потому, что его собственные идиоты были пьяны в стельку и нарушили комендантский час перед отъездом автобуса! А хозяин бара согласился на чек от нашего попечительского совета за разбитую мебель!

Я перевел взгляд на тренера, и внутри меня шевельнулось холодное, тошнотворное предчувствие.

— Вы звонили отцу?

Дженкинс резко остановился, повернул голову и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозь ярость вдруг проступило что-то похожее на мрачное понимание. Он знал моего отца двадцать лет. Он прекрасно знал, что бывает после таких звонков.

— Нет. И не собираюсь, если ты сам не заставишь. — Дженкинс выдержал паузу. — Но это не означает, что я собираюсь спасать твою задницу бесплатно.

В груди чуть отпустило, но ненадолго. Я кивнул, смаргивая липкую испарину со лба.

— Что решил ректорат? Сколько игр я пропускаю?

— Нисколько, — Дженкинс обошел стол и тяжело рухнул в свое скрипучее кожаное кресло, закидывая ногу на ногу. — Если бы это зависело только от меня, ты бы полировал задницей скамейку запасных до самого Рождества и драил душевые зубной щеткой после каждой тренировки. Но у нас на носу серия с «Северным Мичиганом», а без тебя в обороне наша синяя линия превращается в проходной двор. Однако декан по работе со студентами и глава спорткомитета выдвинули ультиматум. Три пункта, Мерсер. Оступишься хотя бы в одном — и я лично сдам твою форму в утиль, а о контракте с клубом НХЛ будешь читать в журналах.

Я скрестил руки на груди, игнорируя вспышку боли в правом плече и ребрах.

— Говорите.

— Первое: первый приём у тебя в эту пятницу в восемь вечера, дальше по вторникам и четвергам — занятия с доктором Вэнсом по управлению гневом. Настоящие занятия, Мерсер. Молчаливое сидение с лицом человека, которого похитили инопланетяне, не считается.

Психолог. Прекрасно. Ещё один человек, которому придётся объяснять, почему я не хочу обсуждать собственное детство.

— Второе: пятьдесят часов в университетском Центре адаптации и помощи студентам с ограниченными возможностями до первого декабря. Работаешь, выполняешь поручения и не устраиваешь соревнований по подъёму коробок.

— У меня две тренировки и зал, тренер. Когда я успею…

— Вместо баров найдёшь время. И третье: ты завалил факультатив по акустике. Как можно получить такой балл по предмету, который ты сам выбрал?

Я поморщился, отводя взгляд к стене с тактическими схемами.

— Броди сказал, что там слушают музыку и ставят зачёт за посещение. Я перепутал код курса. Вместо истории поп-музыки записался на архитектурную акустику.

Дженкинс посмотрел на меня с искренним любопытством человека, который пытается понять, как его ведущий защитник умудряется завязывать шнурки.

— Мне всё равно, что у вас там изучают: симфонии или акустику ударов о борт. К ноябрю средний балл должен быть не ниже «B». Декан нашёл тебе репетитора. И ты будешь приходить вовремя.

Тренер потянулся к краю стола, взял оттуда маленький прямоугольный листок плотной бумаги, сложенный пополам, и протянул его мне, зажав между двумя пальцами.

— Ты будешь ходить на занятия к этому репетитору как по расписанию на раскатку. Ты выучишь эту чертову акустику наизусть, сдашь зачет и принесешь мне подписанный этим куратором табель на пятьдесят волонтерских часов. Если оттуда поступит хотя бы одна жалоба на твой тон, опоздание или кривую рожу — ты труп, Коул. Мы поняли друг друга?

Я взял сложенный листок, вырванный из блокнота по перфорации.

Развернув записку, я пробежал глазами по строчкам. Узкие буквы с резким наклоном вправо были продавлены так сильно, что я чувствовал их пальцами с обратной стороны листа. Кто-то явно не собирался со мной церемониться.

«Сегодня, 16:00. Научная библиотека, третий этаж, стол № 14. Опоздание больше пяти минут — сделка отменяется. Телефон на занятии — тоже. А. Винсли».

Я перечитал последнюю фразу. Незнакомая «А. Винсли» уже установила правила, не удосужившись познакомиться.

Пять минут. Даже Дженкинс давал мне больше времени на штрафной круг. Судя по записке, эта девушка собиралась тренировать меня жёстче всей команды.

Я понятия не имел, кто такая Винсли, но уже подозревал, что наша первая встреча будет похожа на матч с заведомо строгим судьёй.

Я сложил записку и убрал в карман. Сминать её не стал: расписание всё-таки лучше держать при себе.

— Всё ясно, тренер, — я поднялся со стула во весь свой рост, расправляя гудящие плечи. — Я могу идти на лед?

— Иди в раздевалку, заклей свою красивую морду пластырем и через десять минут чтобы был на синей линии, — буркнул Дженкинс, уже утыкаясь в свои бумаги. — И, Мерсер… Сегодня я буду гонять вас челночным бегом до тех пор, пока из тебя не выйдет весь вчерашний виски. Свободен.

Следующие три часа превратились в персональное чистилище.

Дженкинс сдержал слово. После основной тренировки с шайбой он заставил всё первое звено бегать «суициды» от лицевого борта до синей линии, красной линии, дальней синей и обратно в полной амуниции без перерыва на воду. К концу часа лед под нашими ногами плавился от капающего сквозь решетки и визоры пота, легкие рвались на куски, а ноги в коньках налились жидким свинцом.

Броди и Мэтт проклинали меня на чем свет стоит, падая на колени у бортика и отхаркивая слюну на лед, но в душевой после тренировки никто не сказал мне ни слова упрека. В этом прелесть хоккейного братства: мы могли ненавидеть друг друга на льду во время штрафных кругов, но за пределами площадки своих не сдавали.

— Репетитор с факультета искусств? — Мэтт выглянул из душевой. — Надеюсь, профессор с тубой. Тубой можно отбиться, когда ты снова начнёшь спорить с учебником.

— Двадцатка на то, что выгонят через семь минут, — сказал Броди. — Пять уйдут на поиск аудитории.

— Шесть, — уточнил Мэтт. — Он обязательно попробует открыть дверь плечом.

— Рад, что моё образование стало командным тотализатором. На мою академическую смерть тоже ставки принимаете?

— Мы ставим на репетитора, — сказал Броди. — Если выдержит час с тобой, получит капитанскую нашивку. Мне она уже не нужна — я морально сломлен.

— Тебя вчера сломал кофейный автомат. За доллар двадцать пять.

Мэтт хохотнул. Броди поднял палец:

— Автомат просто не знал, с кем связался, — невозмутимо ответил Броди. — В итоге кофе достался мне.

Я стоял под струями почти обжигающе горячей воды, упершись обеими ладонями в мокрый белый кафель стены и опустив голову так, чтобы вода стекала по затылку и разбитым костяшкам пальцев. Горячий пар щипал свежую ссадину на скуле и рассеченную губу, но постепенно размягчал забитые в камень мышцы спины.

— Репетитора зовут А. Винсли, — сказал я. — Опоздаю на пять минут — сделка отменяется. Дженкинс хотя бы сначала свистит.

Шум воды из соседней кабинки внезапно стих. Мэтт закрутил вентиль и переглянулся с Броди, который в этот момент вытирался полотенцем у скамейки. На лицах обоих мгновенно исчезло всё зубоскальство, сменившись каким-то странным, настороженным выражением.

Я выключил воду, провел ладонью по лицу, сгоняя капли, и нахмурился, глядя на парней.

— Что? — спросил я. Мэтт и Броди переглянулись так, словно я только что произнёс имя, которое в раздевалке предпочитали не упоминать.

— Винсли? — переспросил Броди, медленно опуская полотенце на плечи. — Аврора Винсли?

— Не знаю. В записке одна буква. Почему вы оба вдруг перестали шутить?

Броди тяжело вздохнул, садясь на деревянную лавку и начиная расшнуровывать суппорт на больном колене.

— Чувак, ты что, в танке жил весь прошлый год? — тихо сказал Мэтт, обматывая бедра полотенцем. — Хотя да, у тебя же незадолго до этого умерла мама, и ты две недели вообще в кампусе не появлялся… Короче, в октябре прошлого года две девчонки со второго курса вокального отделения возвращались ночью с концерта в городе. Шел дикий ливень. На перекрёстке у девятого шоссе в них на полном ходу влетела фура, у которой отказали тормоза.

В раздевалке стало тихо, только где-то в углу мерно капала вода из плохо закрученного крана.

— И? — спросил я, уже понимая, чем заканчиваются такие истории.

— Та, что была за рулём, — Хлоя Миллер, её лучшая подруга и напарница по дуэту, — погибла на месте до приезда скорой, — продолжил Броди, глядя в пол. — А Винсли выжила. Пару сломанных ребер, сотрясение, пара шрамов от стекла… Физически её собрали быстро. Но когда она очнулась в больнице, выяснилось, что она потеряла голос. Вообще.

Я замер с полотенцем в руках.

— В смысле — потеряла? Ей повредило горло при ударе?

— В том-то и жесть, что нет, — покачал головой Мэтт. — Моя бывшая с медицинского рассказывала, что у неё связки абсолютно целые. Психологический блок, посттравматический синдром или типа того. Она перестала разговаривать в ту ночь и с тех пор за целый год не произнесла ни единого звука. Ни слова, ни шёпота. Бросила пение, перевелась на какую-то техническую кафедру к звукорежиссерам и ходит по кампусу как тень в огромных свитерах и наушниках. Парни с её потока называют её «Призраком».

— Только не дави на неё, Коул, — сказал Броди. — Ты и в хорошем настроении выглядишь как человек, который пришёл выбивать долги. А сегодня у тебя ещё и лицо после драки.

Я ничего не ответил, молча отвернувшись к своему шкафчику.

Аврора Винсли. Немая девушка, потерявшая лучшую подругу в ночной аварии.

Я натянул через голову чистую черную футболку с длинным рукавом, поверх накинул тяжелый темно-серый бомбер, закинул спортивную сумку на плечо и вышел из ледового дворца на улицу.

К четырём октябрьский день начал тускнеть. Ветер гнал по мокрому асфальту обрывки афиш вчерашнего матча. С одной на меня смотрела моя собственная физиономия.

Я шел широким, быстрым шагом, засунув руки в карманы бомбера, где пальцы правой ладони всё ещё сжимали сложенный листок бумаги с острым, колючим почерком.

Странное дело. Всю дорогу от кабинета тренера до раздевалки я рисовал в голове образ высокомерной, писклявой стервы-отличницы, которая будет смотреть на меня сквозь очки, цокать языком и читать мне нотации о том, как тупые спортсмены позорят честь университета. Я уже заготовил десяток циничных фраз, чтобы сбить с неё спесь за первые две минуты.

Но теперь картинка в моей голове рассыпалась, не желая складываться заново.

Девушка, которая год живет в абсолютной тишине. Девушка, которую называют Призраком и на которую весь кампус наверняка пялится с жалостью, но которая при этом имеет стальные яйца, чтобы написать мне ультиматум с угрозой аннулировать сделку за пятиминутное опоздание.

Я толкнул дубовую дверь библиотеки и поднялся через две ступеньки на третий этаж. В читальном зале было так тихо, что я невольно сбавил шаг.

Я посмотрел на экран телефона. 16:04.

Одна минута до того, как истечет её ультиматум.

Мой взгляд скользнул по длинным рядам дубовых столов, уходящих в полумрак у высоких стрельчатых окон, за которыми уже начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Стол 10, 12…

И наконец — стол 14 в самом дальнем, отрезанном книжными стеллажами углу зала.

За ним, спиной к проходу и вполоборота к серому дождливому окну, сидела она.

Огромный графитовый свитер крупной вязки сползал с одного её хрупкого плеча, открывая острую линию ключицы и тонкую, почти фарфоровую шею. Густые каштановые волосы были небрежно собраны на затылке в пучок и проткнуты простым деревянным карандашом, а несколько прядей выбились и падали на бледную щеку. Перед ней на полированном дереве стола в идеальном, почти военном порядке лежали стопка учебников, открытый блокнот на спирали и пачка желтых стикеров.

Когда тяжелая подошва моих ботинок чуть слышно скрипнула по паркету за её спиной, она не вздрогнула. Только её тонкие пальцы, сжимавшие черную гелевую ручку, на миг замерли над бумагой.

Она медленно повернула голову и подняла на меня взгляд.

И тут же весь заготовленный мной сарказм застрял где-то поперек горла. Потому что в огромных, обрамленных густыми темными ресницами глазах цвета штормового моря не было ни испуга от моей разбитой физиономии, ни растерянности, ни слабости, которую я ожидал увидеть у местной жертвы трагедии.

Там был чистый, обжигающий лёд и тихий вызов. Я вдруг поймал себя на том, что совершенно забыл, зачем собирался спорить с ней.

Глава 4. Аврора

В четыре часа библиотека превращалась в единственное место кампуса, где никто не требовал от меня разговоров. Здесь даже шёпот считался нарушением общественного договора.

Я любила её за это. Тишина здесь принадлежала всем, а не только мне.

Никто не смотрел с жалостью на девушку, которая отвечала записками. Студенты просто склонялись над книгами, как и я.

bannerbanner