Читать книгу Когда ты станешь моим голосом (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz
Когда ты станешь моим голосом
Когда ты станешь моим голосом
Оценить:

3

Полная версия:

Когда ты станешь моим голосом

Когда ты станешь моим голосом

Пролог

Говорят, тишина не имеет веса.

Врут. Причём обычно те, кому никогда не приходилось жить внутри собственной тишины.

Моя тишина пахнет мокрым асфальтом и железом. Иногда — вишнёвым блеском для губ, которым пользовалась Хлоя. Стоит уловить этот запах в толпе, и я на секунду снова оказываюсь там, где закончилась наша песня.

Хуже всего то, что перед тишиной всегда был звук.

Стоит закрыть глаза — и память без приглашения возвращает меня в машину. Мокрые куртки на заднем сиденье. Дешёвый ванильный ароматизатор. Смех Хлои, который я тогда считала самым обычным звуком на свете.

В двадцать три сорок две мы были уверены, что впереди у нас целая жизнь. Уверенность продержалась недолго.

Ливень стирал дорогу. Дворники метались по стеклу, но фары встречных машин всё равно расплывались в красные и белые полосы. Я помню, как Хлоя прищурилась, пытаясь разглядеть поворот, и тут же снова рассмеялась.

В салоне было жарко. Музыка хрипела из старых динамиков, в подстаканнике дрожал холодный кофе. Мы возвращались с выступления и говорили одновременно — о зале, о преподавателях, о том, как однажды будем петь на настоящей большой сцене.

На коленях лежала наша чёрная тетрадь. На полях Хлоя оставила пометку: «Здесь выше! Пусть у них мурашки пойдут по коже!» Она вечно требовала от музыки невозможного. И обычно добивалась своего.

Мы только что заставили целый клуб подпевать нам. Мне хотелось сохранить это чувство хотя бы до утра.

— Рори, припев ещё раз! — потребовала Хлоя. — И убери это лицо. Ты поёшь, а не защищаешь диссертацию перед комиссией из трёх старых зануд.

— Одна из которых сейчас за рулём? — рассмеялась я.

— Именно. И у неё безупречный слух. А ещё безупречный вкус на подруг.

Она подняла громкость и отбила ритм одной ладонью по рулю. Светлые волосы прилипли к её щеке. Я потянулась убрать прядь, но Хлоя увернулась, как всегда, и показала мне язык.

И я вдохнула.

Тогда это было проще простого: вдохнуть — и позволить голосу сделать всё остальное. Я даже не задумывалась, каким счастьем было это умение.

Мы вступили вместе. Её голос шёл чуть ниже моего, поддерживал на поворотах мелодии, а я вытягивала верхние ноты. Мы репетировали этот переход неделями — и наконец он получился.

Хлоя победно вскинула кулак. Я едва не сбилась от смеха. В ту секунду мы не слышали ни дождя, ни мотора.

Я закрыла глаза на самой высокой ноте. Всего на миг. Позже я буду возвращаться к этому движению снова и снова, словно открытые глаза могли бы что-то изменить.

Нота ещё звучала, когда за веками вспыхнул белый свет.

Я распахнула глаза. Навстречу летели фары.

Кто-то закричал. До сих пор не знаю, кто из нас.

Удар оборвал песню. Меня швырнуло в сторону, стекло осыпалось на колени, ремень впился в плечо. Потом всё перевернулось.

Не было никакого замедленного времени. Только несколько разрозненных мгновений, которые мозг так и не сумел сложить в правильном порядке.

Холодная вода на лице. Треск металла. Тетрадь, раскрывшаяся на полу между сиденьями. Чужая рука совсем рядом.

А потом я заметила, что музыка начала заедать.

Дождь стучал по искорёженному кузову. Из динамика раз за разом вырывался обрывок мелодии, но даже он вскоре затих.

Я нащупала пальцы Хлои и сжала их. Ждала, что она сожмёт мои в ответ — как делала за кулисами перед каждым выступлением.

Ответа не было. Я продолжала держать её руку, пока не поняла, что она становится холодной.

Я попыталась позвать кого-нибудь.

Раскрыла рот, втянула воздух, заставила себя закричать. В голове звучало её имя — громко, отчаянно, снова и снова.

Но снаружи не прозвучало ни звука.

Я попробовала ещё раз. Потом ещё.

Врачи позже говорили о травме и о том, что телу иногда нужно время. Я слушала, кивала и думала только об одном: за минуту до аварии я пела так громко, что не слышала дороги. С тех пор голос не возвращался.

С той ночи прошло триста пятьдесят восемь дней.

Триста пятьдесят восемь рассветов, которые я встретила с крепко сжатыми губами. Я научилась разговаривать с миром кончиками пальцев по холодному экрану телефона и грифелем карандаша по бумаге. Я научилась прятать глаза под капюшонами безразмерных толстовок и выдерживать чужую липкую жалость, не меняясь в лице. Я выстроила вокруг себя неприступную крепость из абсолютного безмолвия, искренне веря, что так будет до самого конца.

Я просто не знала, что однажды в мою тишину с грохотом коньков по льду и запахом морозной мяты ворвётся парень со сбитыми в кровь костяшками пальцев и глазами цвета предгрозового неба. Парень, который посмотрит на мои плотно сжатые губы без капли сочувствия и докажет, что для того, чтобы услышать чью-то душу, слова не нужны вовсе.


ЧАСТЬ 1. СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 1. Коул

Девяносто пять килограммов хоккеиста врезаются в борт — и стекло отвечает таким звуком, что его чувствуешь даже зубами. Любой нормальный человек назвал бы это неприятностью. Я называю хорошей сменой.

Трибуны взревели. Под коньками задрожал лёд, а где-то за спиной Броди орал так, словно собирался лично перекричать восемь тысяч болельщиков.

На льду всё просто: видишь угрозу, выбираешь угол, действуешь. Жаль, за пределами площадки эта схема не работает.

— Держи синюю линию, Мерсер! Не давай ему развернуться! — сорванный бас Броди, нашего капитана, пробился сквозь гул трибун и грохот коньков.

Я даже не кивнул. Капли пота стекали по вискам под черным шлемом, застилая глаза едкой солью, а легкие горели так, будто я последние сорок минут дышал толченым стеклом и ледяной крошкой. На табло до конца третьего периода оставалось сорок две секунды. Счет был 3:2 в нашу пользу, и «Ястребы» из университета Сент-Джуд сняли вратаря, выпустив шестого полевого игрока. Они лезли на наш пятачок с отчаянием утопающих.

Я скользнул назад, спиной чувствуя дыхание своего вратаря, Мэтта, и сжал рукоять клюшки так, что даже сквозь толстую кожу краг пальцы свело судорогой. Лед под лезвиями был изрезан в кашу, превратившись в матовую, иссеченную глубокими шрамами равнину, залитую холодным, слепящим светом прожекторов.

Центральный нападающий гостей — здоровый ублюдок с номером «двадцать четыре» на спине, который во втором периоде исподтишка ткнул нашего первокурсника клюшкой под ребра, — получил пас на скорости и рванул по правому флангу. Он хотел уйти на вираж, качнуть меня корпусом и вырезать шайбу на дальнюю штангу.

Плохой выбор соперника. И ещё хуже — траектории.

Я прочитал его за секунду до того, как он сам понял, что собирается сделать. Толчок левым коньком, резкий перенос веса, лезвия взрезают лед, поднимая веер белой снежной пыли. Мы шли на встречных курсах, как два локомотива на одной колее. Я видел, как в последний миг расширились его зрачки за визором, когда он осознал, что тормозить поздно.

Я опустил плечо и вошел в него всем корпусом.

Бам.

Стекло задрожало так, что болельщики в первом ряду с визгом отшатнулись, расплескивая пиво из пластиковых стаканов. Двадцать четвертый номер распластался по борту, как мотылек на лобовом стекле грузовика, и с глухим стоном сполз на лед, потеряв шлем. Шайба отскочила прямо на крюк Броди, который мощным щелчком через всю площадку отправил её в пустые ворота соперника.

За воротами соперника вспыхнул красный фонарь. Оставшиеся секунды мы удерживали шайбу у борта, пока оглушительный вой финальной сирены не оборвал игру.

4:2. Первая игра сезона. Первая победа «Титанов».

Арена сошла с ума. Студенческий сектор превратился в сплошное бурлящее море черно-серебряных шарфов, баннеров и оглушительного крика. Из динамиков под куполом на полной мощности ударил тяжелый рок, от которого вибрировал воздух. Команда высыпала со скамейки на лед, сбиваясь в общую кучу вокруг Мэтта, стуча клюшками по щиткам и шлемам.

Броди налетел на меня первым, едва я добрался до скамейки, и с такой силой хлопнул по спине, что я едва не впечатался носом в собственный шлем.

— Хорошая работа, Мерсер. Только в следующий раз предупреждай, прежде чем сносить пол-арены. Мэтт от страха уже составляет завещание.

Из-за плеча капитана возник Мэтт, наш вратарь, и поднял крагу.

— Тебе достанутся мои штрафы за парковку и почти новая зубная щётка, — сообщил Мэтт. — Пользуйся с гордостью.

— «Почти»? Ты её вообще распаковал?

— Не придирайся к наследству.

Броди расхохотался, а я впервые за вечер позволил себе выдохнуть. На табло всё ещё горели четыре наши шайбы, а эти два придурка спорили, кому достанется место у окна в автобусе.

— Эй, тринадцатый, — Броди толкнул меня локтем. — Ты сегодня молодец. Серьёзно.

Он сказал это тише. Без обычного представления для команды. Я кивнул — мы оба знали, что длинные речи нам ни к чему.

— Но в следующий раз попробуй выиграть без попытки отправить тренера на пенсию, — добавил Броди уже громче. — Ему и так нечем седеть.

— Каллахан, у меня ещё уши работают! — рявкнул Дженкинс от дверцы борта.

— Слышишь? — Броди ткнул меня локтем. — А ты говорил, он нас игнорирует.

Я обернулся к борту. Двадцать четвёртый номер медленно проезжал мимо нашей скамейки, всё ещё пытаясь восстановить дыхание после удара.

— В следующий раз смотри, кого трогаешь, сукин сын, — бросил я ему, выплевывая капу, и развернулся к своим.

— Жнец, ты его в другой часовой пояс отправил! — Броди снова толкнул меня плечом. — Если скауты из «Бостона» моргнули и пропустили этот хит, проблема у них со зрением, не у тебя.

— Научись сначала попадать по воротам без моей помощи.

— Четыре-два, красавчик. У табло ко мне претензий нет.

— Зато у парикмахера есть. Ты сегодня причёсывался лопатой?

Я снял шлем и провёл ладонью по волосам. Броди заржал ещё громче. За победу я был ему благодарен; за комментарий — мысленно выписал две минуты штрафа.

На льду меня знали как Жнеца. За пределами арены прозвище не помогало ни с отцом, ни с будущим, которое тот распланировал за меня ещё до того, как я научился держать клюшку.

Через два часа наш двухэтажный особняк на окраине кампуса, который я делил с Броди, Мэттом и ещё двумя парнями из первого звена, трещал по швам.

Дом был забит людьми. Кто-то пытался открыть пиво о наш кухонный стол, кто-то спорил, кому принадлежит чужой ботинок на люстре. Броди объявил вечеринку «скромной». Его представления о скромности следовало изучать отдельно.

Две девушки в джерси с девятым номером перехватили Броди у лестницы. Одна попросила селфи, другая — телефон. Капитан охотно сфотографировался, но на вопрос о номере хитро ответил: «Звоните на арену. Дженкинс любит сюрпризы».

Когда одна из девушек пролила пунш на белые кроссовки, Броди первым протянул ей салфетки и проводил к кухонной раковине. Потом вернулся к нам, как ни в чём не бывало. Вот за это его и любили: он умел флиртовать без необходимости кого-то унижать.

Я стоял на кухне, привалившись поясницей к гранитной столешнице, и медленно цедил ледяную воду из бутылки. После игры мне ещё не хотелось пить алкоголь — тело всё ещё гудело от перегрузки, а в правом плече, которым я впечатал того нападающего, начинала разворачиваться тупая, тянущая боль. На мне были простые чёрные джинсы и темно-серая футболка, плотно обтягивающая грудь и предплечья, вдоль которых от запястья до самого бицепса вились чёрные контуры татуировок.

— Мерсер, проверка пульса! — Мэтт протиснулся на кухню с шестью стаканчиками. — Там за дверью ищут героя матча. Мы уже начали продавать билеты.

— Объяви, что герой на техническом обслуживании.

— После игры или после нас?

— Угадаешь с первого раза — получишь автограф.

Оттуда на меня уже минут пятнадцать откровенно охотилась блондинка из сестринства «Дельта» в топе, который держался исключительно на честном слове и законах физики. В прошлом году я бы уже вел её за руку вверх по лестнице в свою спальню, закрывая дверь на замок и не спрашивая имени. Это было просто, понятно и не требовало никаких обязательств: тридцать минут жесткой разрядки, душ и пустая постель к утру.

Телефон завибрировал прежде, чем я придумал новую отговорку.

Я достал телефон из кармана джинсов.

На экране высветилось имя отца. Всё веселье за стеной разом стало чужим.

Ричард Мерсер.

Отец не писал сообщений. Он звонил, когда находил ошибку. Победа команды к ошибкам не относилась — по крайней мере, я так думал до первого его слова.

Я вышел из шумной кухни на веранду и прикрыл стеклянную дверь. Вечеринка сразу стала тише. От холодных перил пахло дождём.

Я провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху.

— Да.

— Во втором периоде ты дважды потерял позицию при выходе из зоны, Коул, — голос отца в динамике звучал так, будто он диктовал отчет о вскрытии. Холодный, жесткий, с тем самым властным металлическим оттенком, который за пятнадцать лет в НХЛ въелся в него намертво. Никакого «привет». Никакого «с отличным началом сезона, сын». — Ты заигрался в тафгая у бортов и оставил центральный коридор открытым.

Я упёрся ладонью в перила. На дереве осталась влажная полоска от пальцев.

— Мы выиграли четыре-два, отец. Моя смена закончилась с показателем полезности «плюс три», а с моей подачи забили последнюю шайбу.

— Против «Сент-Джуда», у которых половина защиты — зеленые первокурсники, — отрезал он. На фоне послышался звон льда о хрустальный бокал. Наверняка сидит в своем кабинете в Бостоне, под четырьмя чемпионскими перстнями в стеклянной витрине, и пересматривает запись трансляции с карандашом в руке. — Я разговаривал с Дэйвом из скаутского бюро «Рейнджерс» десять минут назад. Они были на трибуне. Знаешь, что он сказал мне про твой хит на последней минуте?

Я промолчал. Отвечать на замечания о тактике было бесполезно: отец всегда находил следующий промах раньше, чем я успевал объяснить предыдущий.

— Он сказал, что ты действуешь на эмоциях, а не на расчете, — продолжил отец, чеканя каждое слово. — В профессиональной лиге за такую недисциплинированность тебя сожрут в первом же раунде плей-офф. Ты носишь мою фамилию на спине, Коул. Люди ждут от тебя интеллекта на льду, а не уличной бойни. Если ты хочешь получить профессиональный контракт по окончании сезона, прекрати вести себя как неуправляемый бык. И скажи тренеру, чтобы дал тебе дополнительные часы по тактике.

— Что-нибудь ещё? — спросил я. Я едва не предложил разобрать матч покадрово. Вовремя прикусил язык.

— Не пей сегодня. У тебя завтра утренняя раскатка.

Короткие гудки.

Я медленно опустил руку с телефоном. Несколько секунд я просто стоял неподвижно, глядя на свое размытое отражение в темном стекле двери. За стеклом, в гостиной, смеялись люди, кто-то целовался у лестницы, Броди орал тост, стоя на диване. У всех них была нормальная студенческая жизнь. А у меня был призрак легендарного Ричарда Мерсера за плечом и планка, которую невозможно было перепрыгнуть, даже если ты разобьешься в кровь об лед.

В груди стало так тесно, что не хватало воздуха. Если я сейчас вернусь в этот дом, я либо разнесу кому-нибудь челюсть за случайный толчок плечом, либо сойду с ума.

Не заходя внутрь за курткой, я спустился по ступенькам веранды, обогнул дом по гравийной дорожке и сел за рульсвоего черного пикапа «Рэм». Мотор взревел, разрывая ночную тишину улицы, и я вырулил с парковки, вдавливая педаль газа в пол.

Бар «Ржавый якорь» находился на нейтральной территории в десяти минутах езды от кампуса — достаточно далеко, чтобы здесь не тусовались первокурсники из братств, и достаточно мрачно, чтобы никто не лез к тебе с разговорами.

Внутри пахло дешёвым бурбоном и жареной картошкой. Под низкими лампами местные работяги молча гоняли бильярдные шары.

Я сел на крайний табурет у дальней части барной стойки, подальше от телевизоров, по которым всё ещё крутили нарезку хайлайтов сегодняшнего игрового дня студенческой лиги.

— Виски. Двойной. Без льда, — бросил я бармену, рослому мужику с седой бородой, который знал меня в лицо, но имел достаточно такта, чтобы не просить автографы.

Стакан с янтарной жидкостью глухо стукнул о потертое дерево стойки. Я опрокинул его одним глотком. Огонь ободрал горло и тяжелым свинцовым комком упал в желудок, но тупой узел напряжения между лопатками даже не думал развязываться. Голос отца всё ещё звучал в ушах: «Ты носишь мою фамилию на спине… неуправляемый бык…»

— Повтори, — я подвинул пустой стакан вперед.

Я не должен был здесь находиться. И уж точно мне не следовало пить на голодный желудок после трех периодов мясорубки на льду. Но сейчас мне отчаянно нужно было выключить голову.

Дверь бара с колокольчиком распахнулась, впуская с улицы порыв сырого ветра и громкую, развязную компанию из пяти человек. Я даже не повернул головы, глядя на ряды бутылок за спиной бармена, но по бордовым бомберам с золотыми нашивками в отражении зеркала сразу понял, кого принесло нелегкая.

Игроки из «Сент-Джуда». Те самые «Ястребы», которых мы сегодня размазали по нашему льду. Видимо, перед тем как их автобус отправится обратно в свой штат, парни решили залить горечь поражения.

И, конечно же, из всех пятидесяти баров этого чертова города они выбрали именно этот.

Они заняли столик у бильярда, шумно сдвигая стулья, матерясь и требуя пива. Среди них был и их капитан — здоровенный рыжий защитник по фамилии Келлер, и ещё пара парней из второго звена. Сначала они меня не заметили. Я сидел в тени, спиной к залу, низко опустив голову над вторым стаканом виски. Я честно собирался допить, бросить двадцатку на стойку и уйти через чёрный ход. Мне не нужны были проблемы.

Но у судьбы, как известно, своеобразное чувство юмора.

— …да там судьи слепые ублюдки, я тебе говорю! — громкий, слегка заплетающийся голос Келлера перекрыл гул музыкального автомата. — Этот их тринадцатый номер, Мерсер… Чистое удаление до конца игры за толчок на борт!

— Да ладно тебе, у Мерсера вместо мозгов протеиновый коктейль, — подхватил второй голос под дружный гогот за столиком. — Весь в своего папашу, только без таланта. Если бы папочка не заносил чеки в лигу, этого психа давно бы дисквалифицировали к чертям. Слышали, как его старик в прошлом году отмазал после истории в Бостоне?

Пальцы моей правой руки сжали толстое стекло стакана с такой силой, что побелели суставы. В висках застучал тяжелый, медленный молот.

Спокойно, Коул. Просто встань и выйди.

Я достал из кармана купюру, положил её рядом со стаканом и слез с табурета. Мне оставалось сделать десять шагов до выхода. Всего десять чертовых шагов.

Но когда я проходил мимо бильярдного стола, один из них — крайний нападающий с разбитой губой — поднял глаза от своего бокала и узнал меня.

— Охренеть, — протянул он, расплываясь в кривой, пьяной ухмылке, и толкнул локтем Келлера. — Смотрите-ка, кто тут. Сам сынок легенды решил почтить нас своим присутствием. Что, Мерсер, приехал извиниться за свой грязный удар?

Я остановился. Повернул голову в их сторону. Пятеро парней, разогретых алкоголем и злостью от проигрыша, против меня одного. В любой другой день я бы просто послал их и вышел на улицу.

Но не сегодня.

— Идите проспитесь, парни, — ровно сказал я, глядя прямо в глаза Келлеру. — Игра закончилась несколько часов назад. Табло можете посмотреть в интернете, если забыли счет.

Келлер тяжело поднялся из-за стола. Он был почти одного роста со мной, шире в плечах и явно искал, на ком сорвать злость за проваленный матч.

— Слышь, ты, — он сделал шаг ко мне, дыша перегаром в лицо. — Ты сломал нашему парню два ребра своим хитом со слепой зоны. Думаешь, если твой отец — Ричард Мерсер, тебе всё сойдет с рук? Да ты без его фамилии — пустое место. Обычный цепной пес, которого держат в команде только для того, чтобы пугать первокурсников. Даже твоя покойная мамаша, наверное, в гробу переворачивается, глядя, в какого выродка ты…

Он не договорил.

Красная пелена, опустившаяся на мои глаза, была такой плотной, что свет ламп в баре просто погас. В голове не осталось ни мыслей о профессиональном будущем, ни предупреждений тренера, ни голоса отца. Остался только чистый, концентрированный рев ярости, когда он посмел упомянуть мою мать.

Мой правый кулак врезался в челюсть Келлера быстрее, чем кто-либо в баре успел моргнуть.

Хруст кости и брызнувшая изо рта кровь стали спусковым крючком. Келлер рухнул назад, переворачивая стол с пивными кружками, которые с оглушительным звоном разлетелись по деревянному полу. Тут же на меня бросились двое его дружков.

Я ушёл от размашистого бокового удара, перехватил руку нападающего с разбитой губой и с размаху впечатал его лицом в край бильярдного стола. Тут же в мои ребра слева прилетел тяжелый удар — кто-то достал меня сбоку, сбивая дыхание. Я пошатнулся, чувствуя, как треснула ткань футболки на плече, развернулся с локтем и снес второго парня прямо на стойку с киями.

В баре начался хаос. Кто-то заорал, зазвенела разбитая бутылка, бармен перепрыгнул через стойку с бейсбольной битой в руках, крича, что вызывает полицию.

Келлер, с окровавленным лицом и бешеными глазами, снова пошёл на меня, схватив меня за воротник и повалив на пол, усыпанный битым стеклом и залитый пивом. Мы покатились по доскам, обмениваясь глухими, беспощадными ударами. Моя скула взорвалась острой болью, когда его костяшки прошли вскользь по лицу, но следом я перевернул его под себя, зафиксировал коленом его грудь и начал бить.

Раз. За то, что тронул мою мать. Два. За то, что я всю жизнь живу под микроскопом своего отца. Три. За то, что мне двадцать один год, а я чувствую себя так, будто тону в ледяной воде с камнем на шее.

Сбитые костяшки моих пальцев стали мокрыми и скользкими от чужой и собственной крови. Меня оттащили только трое здоровых завсегдатаев бара во главе с барменом, буквально оторвав от хрипящего на полу Келлера и заломив мне руки за спину, когда за окнами уже завыли сирены приближающихся полицейских машин, раскрашивая мокрый от начавшегося ливня асфальт в красно-синие всполохи.

Я тяжело дышал, сплевывая кровь на грязный пол, и смотрел на свои дрожащие от адреналина, разодранные в мясо руки.

Именно в эту секунду, глядя на проблесковые маячки за витриной бара, я ещё не знал, что этим ударом я не просто поставил свою карьеру на грань катастрофы. Я только что собственноручно выписал себе билет на встречу с девушкой, чья тишина окажется громче любого моего гнева.


Глава 2. Аврора

В понедельник утром я открыла шестой блокнот за семестр. Пятый закончился вчера — на странице с надписью «НЕ НАДО МНЕ СОЧУВСТВОВАТЬ», которую я так никому и не показала.

Оказалось, молчание требует удивительно много бумаги. Особенно когда окружающие считают, что вместе с голосом ты потеряла способность понимать намёки.

В девять меня ждал декан Хоторн. До встречи оставалось сорок минут, и я решила потратить их на то, чего боялась больше всего.

В репетиционном боксе номер четыре стоял старый «Стейнвей». Я выбрала эту комнату потому, что сюда почти никто не заглядывал: окна под потолком, серые звукопоглощающие панели и дверь, которая закрывалась с тяжёлым щелчком.

На пюпитре лежала наша с Хлоей тетрадь. Я приносила её каждый понедельник и каждый понедельник обещала себе, что сегодня хотя бы сыграю первую ноту.

За стеной первокурсник мучил виолончель. Третий раз подряд он промахнулся мимо нужной позиции. Раньше я бы постучала в перегородку и подсказала, куда поставить локоть.

Теперь я надела наушники, даже не подключив их. В музыкальном корпусе это считалось универсальным знаком «оставьте меня в покое». Работало, правда, примерно в половине случаев.

Я подняла руку над клавишами. На среднем пальце темнело пятно от графита: вчера я до ночи правила партитуру, которой всё равно никто не собирался давать прозвучать.

Тетрадь раскрылась на незаконченной мелодии. По левому краю шли мои аккуратные пометки, справа Хлоя размашисто написала: «Рори, хватит быть правильной. Здесь нужен риск!»

Я провела пальцем по её почерку. Чернила выцвели, но восклицательный знак всё ещё выглядел так, будто Хлоя только что отняла у меня ручку.

Всего одна нота, Рори. Не концерт. Не воспоминание. Просто «ля».

Я коснулась клавиши, но не успела нажать. В памяти вспыхнули фары, и рука сама отдёрнулась.

Никакого крика. Никакого звука. Только воздух, который вдруг стало трудно вдохнуть.

Я вцепилась в край банкетки и досчитала до десяти. Потом ещё раз. За стеной виолончелист наконец попал в нужную ноту. Я почти рассмеялась: хоть у кого-то сегодня получилось.

123...7
bannerbanner