
Полная версия:
Когда ты станешь моим голосом
Я сидела за четырнадцатым столом в дальнем алькове третьего этажа, за двумя стеллажами со справочниками. По узкому окну слева хлестал дождь; отсюда почти не было видно остальных студентов.
На экране моего телефона, лежащего справа от раскрытого учебника «Физика звука и проектирование акустических пространств», бесшумно сменились цифры.
16:03.
Ещё две минуты — и я получу законное право уйти. Декан, конечно, назовёт это отсутствием гибкости. Я назову это пунктуальностью с последствиями.
Я поправила сползший с плеча край объемного графитового свитера и снова опустила взгляд на страницу с графиками затухания низких частот.
Тень упала на страницу раньше, чем я услышала шаги.
Я отвлеклась от графика. На мгновение мне показалось, что между мной и окном кто-то поставил шкаф. Шкаф дышал и явно собирался заговорить.
— Если вы пришли за справочником по архитектуре, он за вашей спиной, — мысленно предупредила я незнакомца. Разумеется, он не услышал.
От него пахло дождём и мятой. Не самый неприятный запах для человека, который только что украл у меня две последние минуты свободы.
Мои пальцы, сжимавшие черную гелевую ручку, непроизвольно замерли в миллиметре от желтого стикера.
Я медленно, преодолевая странное сопротивление собственного позвоночника, повернула голову и подняла глаза вверх.
И мне пришлось задрать подбородок гораздо выше, чем я рассчитывала.
Коул Мерсер оказался выше, чем предполагалось по университетской фотографии. На его лице красовались свежие синяки, а на костяшках — ссадины. Передо мной стояла ходячая причина страхового взноса.
Но больше всего меня поразило его лицо.
Темные, ещё влажные на концах волосы беспорядочно падали на лоб. Резкие, почти хищные скулы, тяжелая линия челюсти, покрытая двухдневной темной щетиной, и губы — четко очерченные, но сейчас разбитые в правом уголке в запекшуюся багровую трещину. А на левой скуле, прямо под глазом, расплывался свежий, пугающе яркий синяк, переходящий от темно-фиолетового к болезненно-желтому.
Он выглядел так, словно свернул не туда по дороге из раздевалки. Впрочем, библиотечный стол мог пережить и более серьёзные испытания.
Его глаза — пронзительные, холодные, цвета предгрозового неба над зимним океаном — встретились с моими.
На миг в его взгляде мелькнуло что-то странное. Оцепенение? Удивление? Он смотрел на меня сверху вниз, чуть приоткрыв разбитые губы, словно ожидал увидеть за этим столом кого угодно, только не меня. Его зрачки скользнули по моему лицу, задержались на секунду на открытой ключице, на карандаше в моих волосах, а затем вернулись к моим глазам.
Я ждала привычной паузы — той, после которой люди начинали говорить медленнее и громче.
Сейчас он узнает, что я не отвечаю вслух. Затем появится жалость, а за ней — предложение «не напрягаться». Я заранее приготовилась его ненавидеть.
Но Коул не предложил ничего подобного.
Он посмотрел на часы, потом на меня. Уголок разбитой губы приподнялся: кажется, он решил, что опоздание на четыре минуты — почти подвиг.
— Четыре минуты, — заметил Коул. — Личный рекорд: обычно люди начинают меня ненавидеть раньше, чем я успеваю сесть.
Он поставил сумку у стула и сел напротив. Я отодвинула свои вещи ровно настолько, чтобы его локоть не оказался на моих конспектах.
Он заметил это и усмехнулся. Я сделала вид, что изучаю расписание.
Коул положил руки на стол, сцепляя пальцы в замок. Мой взгляд невольно упал на его кисти. Крупные ладони с длинными пальцами и выступающими венами на тыльной стороне; из-под черного манжета лонгслива на левом запястье выглядывал край сложной черной татуировки — какие-то переплетенные линии, похожие на сухие ветви или шипы. А костяшки его правой руки были сбиты в сплошную темно-красную корку, местами сочившуюся свежей сукровицей.
На телефоне было 16:05. Я положила рядом стопку стикеров. Иногда лучшее оружие — канцелярия.
Ручка щёлкнула. Коул покосился на неё, словно ожидал выстрела.
Я написала короткую записку и подтолкнула к нему.
Коул опустил глаза на стикер.
«Ты опоздал. И выглядишь так, будто проиграл спор с бетонной стеной. Если это твой способ произвести впечатление, пересмотри стратегию».
Я приготовилась к возмущению. Вместо этого он прочитал записку дважды.
Коул аккуратно приклеил стикер к обложке тетради. Похоже, решил собирать мои оскорбления как коллекционные карточки.
— Сильный первый ход, Птичка. Только бетонная стена потребовала реванш.
Птичка. Ну конечно. Из всех прозвищ в мире он выбрал именно это.
Я могла бы объяснить ему, насколько неудачна шутка. Но не собиралась отдавать незнакомцу историю, которую не рассказывала даже некоторым друзьям.
Я вытащила блокнот. Стикер был слишком мал для списка правил, который заслуживал этот человек.
Написала пункты и повернула страницу к нему. Пусть хотя бы одна сторона нашего сотрудничества умеет читать инструкции.
«Правила простые:1. Мы занимаемся три раза в неделю: понедельник, среда, пятница с 16:00 до 17:30 здесь. Опоздание больше чем на пять минут — я ухожу, а ты получаешь неявку в рапорт декана.2. Сразу после этого, с 17:30 до 19:30, ты отрабатываешь свои часы в Центре адаптации в соседнем корпусе. Я твой куратор. Будешь отлынивать — я не подпишу табель.3. На время занятий твой телефон выключен. Меня не волнуют твои тренировки, фанатки, друзья или похмелье.4. Не задавай мне личных вопросов. Мы здесь не для того, чтобы дружить. Мне нужна моя рекомендация, тебе — твой допуск к играм. Сдашь ноябрьский зачет на "B" — и мы забудем о существовании друг друга».
Коул читал медленно. Я видела, как двигаются его глаза под густыми темными бровями, как напрягается мускул на его скуле чуть ниже лилового кровоподтека. Вблизи он казался ещё более опасным и непредсказуемым, чем издалека. От него исходило физическое тепло — жар разгоряченного после тренировки мужского тела, который преодолевал ширину дубового стола и смешивался с моей вечной мерзлотой.
Он дочитал правила и подался вперёд, опираясь на стол. Я не отступила: моё место, мой стол, мой блокнот.
Пальцы левой руки под столом до боли впились в ткань моих джинсов на колене.
— С расписанием согласен, — сказал он. — Но у меня тоже условие.
Я вопросительно изогнула бровь, держа ручку наготове.
— Ты не считаешь меня безмозглым громилой только потому, что я играю в хоккей. А я не стану обращаться с тобой как с хрустальной вазой. Договорились?
Я крепче сжала ручку. От него я ожидала спора об оценках, но никак не этого.
Я замерла, глядя в его серые, подернутые стальным холодом глаза.
Значит, он знал о моей немоте. И всё же не начал говорить со мной так, будто я внезапно перестала понимать английский. Это удивляло сильнее, чем следовало.
«Я не смотрю на тебя как на хрустальную вазу».
Я не нуждалась в том, чтобы меня берегли от каждого резкого слова. Мне хотелось, чтобы меня слышали — даже когда я молчала.
Я перевернула страницу и вывела одно слово:
«Идет».
— Ладно, объясняй акустику так, чтобы я не попытался проверить её клюшкой. Дженкинс запретил мне ещё один дисциплинарный эксперимент.
Я открыла учебник на главе о реверберации. Если он рассчитывал на лёгкий зачёт, ближайший час обещал стать для него неприятным сюрпризом.
Однако сюрприз достался мне.
Я нарисовала схему отражения звуковой волны, объяснила расчёт времени реверберации и предложила пример. Коул не достал телефон и не попытался отшутиться.
Он задал вопрос. По существу.
Когда я перевела формулы на язык углов, скорости и материала бортов, он схватил принцип почти сразу. Значит, проблема была не в отсутствии мозгов. Как досадно: придётся пересматривать обвинение.
— Подожди, — он перебил мою очередную запись на листе, забирая из своей тетради простой карандаш и наклоняясь над моим черновиком так близко, что его плечо в сером бомбере почти соприкоснулось с моим плечом. От него пахло свежей мятой и чистым мужским теплом. — То есть коэффициент звукопоглощения работает точно так же, как амортизация борта на новой арене? Если пластик жесткий — шайба отскакивает обратно на пятачок с той же скоростью, это твое эхо. А если борт мягкий, вязкий — он гасит удар, и шайба падает прямо у стекла. Так?
Я замерла с ручкой в руке и медленно повернула к нему голову. Его лицо находилось всего в двадцати сантиметрах от моего. На таком расстоянии я видела каждую деталь: тонкую, бледную ниточку старого шрама, рассекающую его правую бровь, темные крапинки вокруг зрачков в серой радужке и то, как ровно и глубоко вздымается его широкая грудь при дыхании.
Я перевела взгляд на схему и коротко кивнула, написав на полях:
«Именно. Тогда почему у тебя неудовлетворительная оценка? Физика удара тебе явно знакома».
Коул криво усмехнулся, возвращаясь на свое место, и покрутил карандаш между длинными пальцами сбитой руки.
— Твой профессор Милтон на первом занятии заявил, что спортсмены в его аудитории — это генетический мусор, который портит акустику зала своим присутствием. Я и перестал ходить. Решил поберечь нервы профессора. Свои тоже.
Профессор Милтон действительно умел превратить лекцию в публичное наказание. Но пропускать занятия назло преподавателю — всё равно что забить шайбу в собственные ворота и назвать это протестом.
Я придвинула Коулу три задачи и написала: «Двадцать минут. Калькулятор разрешён. Театральные страдания — нет».
Он склонился над столом, упершись локтем в дерево и запустив пальцы левой руки в свои растрепанные темные волосы. Пока он писал, нахмурив брови и время от времени беззвучно шевеля губами при подсчетах в уме, я впервые позволила себе украдкой рассмотреть его.
В нем было странное противоречие. Эти огромные, созданные для разрушения плечи и разбитые в кровь костяшки пальцев совершенно не вязались с тем, как аккуратно и сосредоточенно он выводил цифры на бумаге. Когда он тянулся за ластиком на моей половине стола, он двигался с удивительной для его роста грацией — плавно и бесшумно, словно подсознательно контролировал свое пространство, чтобы не задеть меня и не напугать резким движением.
На пятнадцатой минуте он поморщился. Карандаш выскользнул из травмированной руки, а капля крови упала на угол моего черновика.
Красное пятно расплылось по бумаге.
На миг библиотека исчезла.
Я снова увидела чёрную тетрадь на полу разбитой машины и дождевую воду, смешанную с кровью.
Я отодвинулась, пытаясь сделать вдох. Пальцы сами потянулись к горлу.
Коул проследил за моим взглядом.
Он молча закрыл пятно листом, сложил испачканную бумагу и убрал её в карман. Без вопросов. Без попытки дотронуться до меня.
Потом подвинул воду поближе и снова посмотрел в свою тетрадь.
— У меня получился отрицательный логарифм, — объявил он. — Это я где-то ошибся или учебник уже перешёл к угрозам?
Я сделала глоток. Он оставил мне возможность прийти в себя без зрителей и объяснений.
Это было неожиданно тактично. Особенно для человека, которого я пять минут назад мысленно отправила обратно к бетонной стене.
Я взяла ручку и перечеркнула ошибку в его решении.
«Ты забыл перевести футы в метры, гений. Пересчитывай. Через десять минут идём в Центр адаптации. Коробки с оборудованием на четвёртый этаж сами не поднимутся».
Он прочитал запись, затем посмотрел на меня. Ни сочувствия, ни снисходительности. Только едва заметная улыбка.
— Двадцать коробок, Винсли. За такую нагрузку мне положен хотя бы зачёт по физкультуре. А лучше — медаль за терпение.
Глава 5. Коул
Ещё вчера я считал, что самое унизительное в моей жизни — сидеть на скамейке штрафников. Теперь до конца занятия оставалось десять минут, а я всё ещё пересчитывал задачу с логарифмами и боялся шевельнуть стулом. Кажется, у моего падения на дно появился подвал.
Причиной была девушка напротив. И нет, это не романтическое признание. Пока что — диагноз.
В кармане бомбера лежал испачканный кровью черновик. Я мог просто выбросить его, но почему-то оставил у себя.
Я делал вид, что перевожу квадратные футы в квадратные метры. На самом деле следил, как Аврора водит карандашом по полям конспекта и хмурится всякий раз, когда я слишком долго молчу.
Аврора Винсли.
Парни называли её Призраком. Я ожидал встретить тихую девушку, которая будет извиняться за каждую лишнюю минуту.
Оказалось, извиняться придётся мне. Причём регулярно.
Аврора умела уничтожить самоуверенность одной поднятой бровью. И, что особенно оскорбительно, ей для этого не требовалось произносить ни слова.
Несколько минут назад, когда кровь попала на бумагу, Аврора отшатнулась и поднесла руку к горлу. Я до сих пор видел перед собой её побелевшее лицо.
Я не знал, что именно напомнила ей эта капля. И впервые не захотел отшутиться или потребовать объяснений.
На чистом листе я заново выписал исходные данные. Аврора следила за карандашом; её руки ещё немного дрожали, но она уже была готова проверить ответ.
Упрямство у Винсли было покруче, чем у половины нашей команды. Я уважал его — и не собирался проверять на прочность.
— Сто двадцать четыре целых шесть десятых, — сказал я, дописав цифры левой рукой и придвинув к ней тетрадь. — Проверяй, профессор. Если опять мимо, я официально объявляю этим синусоидам войну. Без объявления — не спортивно.
Аврора опустила взгляд на мои каракули.
Теперь, когда свет настольной лампы под зеленым стеклянным абажуром падал прямо на её лицо, я мог рассмотреть то, чего не заметил в первые минуты. Под её длинными, пушистыми ресницами залегли тонкие, едва заметные синеватые тени хронического недосыпа. Кожа была почти прозрачной, а на левом виске, уходя прямо в гущу каштановых волос, белел тонкий, рваный шрам длиной в пару сантиметров — след от автомобильного стекла.
И губы.
Чёрт возьми, мне стоило огромных усилий не пялиться на её рот. Мягкие, четко очерченные, с глубокой ложбинкой над верхней губой, сейчас они были плотно, почти упрямо сжаты. Никакого блеска или помады — только естественный, чуть прикушенный изнутри розовый оттенок. Всякий раз, когда она думала над формулой или злилась на мой комментарий, она едва заметно прикусывала внутреннюю сторону нижней губы справа. Это было крошечное, бессознательное движение, но почему-то оно притягивало мой взгляд сильнее, чем табло в овертайме.
Она быстро пробежала глазами по решению, поставила внизу страницы резкую, размашистую галочку черной ручкой и постучала ногтем по часам на экране своего смартфона: 17:25.
А затем придвинула к себе пачку желтых стикеров, черкнула пару строк, оторвала листок и приклеила его прямо поверх моего правильного ответа.
«Жить будешь, Мерсер. Для человека, которому вчера отбили последние клетки мозга в баре, ты неплохо считаешь. На среду — параграфы 4 и 5 конспективно. А теперь вставай. Твои коробки с оборудованием ждут».
Она начала быстро и слаженно собирать свои вещи со стола: учебник в рюкзак, пенал следом, блокнот в глубокий карман свитера. Движения отточенные, резкие, ни одного лишнего жеста.
— Подожди секунду, — я перехватил её взгляд, когда она уже потянулась к деревянному карандашу, державшему её волосы на затылке.
Она замерла с поднятыми руками — в этой позе безразмерный свитер снова предательски сполз, открыв нежную ложбинку между ключицами, — и вопросительно приподняла бровь. «Что ещё?»— буквально кричало всё её лицо без единого звука.
— Условия сделки работают в обе стороны, Птичка, — я поднялся во весь рост, закидывая лямку спортивной сумки на здоровое левое плечо, а затем протянул руку и без спроса подхватил со стула её тяжелый, набитый толстыми фолиантами холщовый рюкзак. — Если я следующие полтора месяца таскаю коробки в твоем центре, то эту кирпичную кладку по кампусу тоже ношу я.
Её глаза возмущенно вспыхнули. Она тут же шагнула ко мне, протягивая узкую ладонь с испачканным чернилами средним пальцем, и вцепилась в брезентовую лямку своего рюкзака, пытаясь выдернуть его из моей руки.
Её пальцы коснулись моей кисти. Они были холодными — ледяными, как сосульки, даже после полутора часов в теплой библиотеке.
Я даже не напряг мышцы, просто чуть поднял руку с рюкзаком выше уровня её плеч. С моим ростом метр девяносто три и её метр шестьдесят пять с кепкой это было почти нечестно. Чтобы достать до лямки, ей пришлось оказаться совсем близко ко мне — буквально в десяти сантиметрах от моей груди.
Я посмотрел на неё сверху вниз. От волос пахло ромашковым шампунем и чуть-чуть ванилью.
Она сердито дернула лямку ещё раз, поняла, что сдвинуть мою руку у неё примерно столько же шансов, сколько сдвинуть бетонную опору моста, и смерила меня таким уничтожающим взглядом, что любой первокурсник уже превратился бы в горстку пепла.
Затем отпустила рюкзак, развернулась на каблуках своих тяжелых армейских ботинок так резко, что распустившиеся наконец каштановые волосы хлестнули по воздуху, и быстрым шагом направилась к выходу из читального зала.
Я усмехнулсяздоровым уголком рта, повесил её рюкзак на второе плечо — он и правда весил килограммов семь, чем она его вообще набивает, свинцовыми пластинами? — и двинулся следом за ней.
На улице стемнело. Ливень сменился ледяной моросью, ветер забирался под воротник бомбера. Я перешагнул лужу.
Аврора шла на полшага впереди меня, засунув руки глубоко в карманы своего свитера и натянув капюшон до самых глаз.
Здесь, на открытой освещенной аллее, где навстречу нам то и дело попадались стайки студентов, идущих с вечерних семинаров в сторону общежитий и кафетериев, я впервые в полной мере увидел то, о чем говорил Броди.
И это зрелище мгновенно стерло с моего лица всякую улыбку.
Пока мы шли эти триста метров от научной библиотеки до старого кирпичного здания Центра студенческой адаптации, я насчитал как минимум четырнадцать человек, которые отреагировали на наше появление по одному и тому же ублюдочному сценарию.
Сначала они видели меня: «О, смотрите, это же Мерсер из первого звена, нихрена себе у него фингал под глазом, говорят, он вчера разнес бар в щепки». В их взглядах были страх, уважение, любопытство или зависть — привычный для меня коктейль, на который я давно перестал обращать внимание.
А потом они переводили взгляд чуть правее и ниже. Видели маленькую фигурку в сером капюшоне рядом со мной и её рюкзак на моем плече.
И лица людей менялись.
Девушки тут же прикрывали рты ладонями, толкая подруг локтями в бок, и начинали шептаться за нашими спинами. Парни отводили глаза с тем самым брезгливо-виноватым выражением, с каким люди смотрят на бездомную собаку со сломанной лапой у входа в супермаркет — когда и помочь не хочется, и смотреть неприятно.
«Что Коул Мерсер забыл рядом с этой немой психопаткой Винсли?»— этот вопрос буквально висел в сыром вечернем воздухе, написанный неоновыми буквами на лбу у каждого встречного.
Я скосил глаза на Аврору.
Её спина была прямой, как натянутая тетива лука. Подбородок чуть вздернут, взгляд прикован к мокрой брусчатке в трех метрах впереди. Она делала вид, что не замечает ни шепотков, ни тычков пальцами, ни того, как люди шарахаются с её траектории. Но я шел вплотную к ней. Я видел, как побелела кожа на её скулах от того, насколько сильно она сжала зубы, и как часто, рвано поднимается ткань свитера на её груди.
Она не привыкла к этому. К такому вообще невозможно привыкнуть. Каждый выход из комнаты для неё был выходом на чужой лед под свист враждебных трибун, только без шлема и без защиты.
Когда очередной парень в куртке легкоатлетической сборной, шедший нам навстречу с двумя девчонками, откровенно уставился на шрам у виска Авроры и с кривой ухмылкой начал что-то шептать своим спутницам на ухо, внутри меня снова щелкнул предохранитель.
Я не ускорил шаг и не поднял кулаки — предупреждение Дженкинса ещё звенело в ушах. Вместо этого я просто сместился на полшага влево, аккуратно, но непреклонно оттесняя Аврору своим корпусом ближе к живой изгороди и полностью закрывая её от встречного потока своей широкой спиной. А затем повернул голову и посмотрел прямо в глаза легкоатлету.
Тяжелым, немигающим взглядом из-под рассеченной брови.
Ухмылка с лица бегуна испарилась быстрее, чем вода на раскаленной сковородке. Он мгновенно захлопнул рот, опустил голову в плечи и практически бегом свернул с дорожки на мокрый газон, утягивая своих девчонок подальше от меня.
Сбоку от моего локтя раздался тихий шорох. Аврора подняла голову из-под капюшона и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах в свете уличного фонаря мелькнуло непонимание — она не видела манёвра легкоатлета за моей спиной, но прекрасно поняла, что я только что намеренно закрыл её от ветра и чужих взглядов.
— Здесь ветер с севера дует, Птичка, — соврал я, глядя прямо перед собой с каменным лицом. — Тебя в этом свитере первым же порывом снесёт с крыльца. А нового репетитора мне Дженкинс не простит.
Она смотрела на мой профиль секунды три, явно не веря ни единому моему слову, но потом молча отвернулась вперед. Однако я заметил — не мог не заметить, — что остаток пути до крыльца Центра адаптации она шла на несколько сантиметров ближе к моему боку, чем раньше, почти касаясь рукавом своего свитера моего бомбера.
Администрация Центра студенческой адаптации занимала первый этаж старого корпуса имени Линкольна. У входа пахло лимонным средством для мытья полов.
Вдоль широких коридоров тянулись поручни, под ногами шла тактильная плитка.
В холле за стойкой администратора сидела женщина средних лет с теплой улыбкой, которая при виде Авроры радостно закивала и показала несколько быстрых жестов руками.
Аврора мгновенно преобразилась. Ледяная маска, которую она держала на лице в библиотеке и на аллее, вдруг растаяла. Она скинула капюшон, мягко, одними уголками губ и глазами улыбнулась женщине и ответила ей серией плавных, невероятно быстрых и выразительных движений пальцев.
Я замер у входа, сжимая лямки двух сумок, и завороженно смотрел на её руки.
Когда она разговаривала на языке жестов, её пальцы буквально танцевали в воздухе. Это было похоже на дирижирование невидимым оркестром — столько в этом было грации, точности и жизни. Значит, она не была немой для всех. Просто мир вокруг неё был слишком ленив и глух, чтобы выучить её способ говорить.
Закончив диалог с администратором, Аврора повернулась ко мне. Теплота с её лица тут же схлынула, уступив место деловой строгости куратора. Она махнула мне рукой, призывая идти следом по коридору в сторону складских помещений.
Я думал, что она даст мне какую-нибудь бумажную волокиту — клеить ярлыки на папки или протирать мониторы в компьютерном классе. Но, видимо, она решила сразу проверить, сколько толку от моей знаменитой силы вне катка.
Она остановилась перед распахнутой дверью подсобного помещения у грузового входа, куда сегодня днем служба доставки сгрузила целую гору огромных картонных коробок, перетянутых упаковочной лентой. На коробках стояла маркировка: «Акустические индукционные петли, тактильные дисплеи и блоки питания. Осторожно, тяжелое».
Аврора достала из кармана свой блокнот, черкнула пару слов и с абсолютно невозмутимым видом показала мне страницу:
«Грузовой лифт на ремонте до пятницы. Половину этих коробок нужно поднять в лабораторию на третий этаж, вторую половину — в архив на четвертый. Когда закончишь — рассортируешь старые учебники по полкам в кабинете 102. Время пошло, Мерсер».
В её серо-зеленых глазах плясали такие откровенные, злорадные чертики, что я едва сдержал смех. Она проверяла меня на вшивость. Ждала, что звездный мальчик из первого звена сейчас начнет качать права, звонить тренеру или жаловаться на ушибленные вчера ребра.
— Ты жестокая женщина, Винсли, — сказал я и сбросил сумки на стул. — Особенно учитывая, что я у тебя на бесплатной погрузке.
Я остался в одном черном лонгсливе, закатал рукава до локтей, открывая забитые черными татуировками предплечья, подошел к паллете и без видимых усилий подхватил сразу две массивные двадцатикилограммовые коробки одну на другую. Мышцы на плечах и спине привычно напряглись, ребра слева отозвались тупым уколом боли после вчерашнего удара в баре, но я даже не моргнул. Для человека, который жмет от груди сто тридцать килограммов на разминке, это была легкая прогулка.
Я посмотрел поверх верхней коробки на слегка вытянувшееся лицо Авроры и подмигнул ей здоровым глазом:
— Веди на четвёртый этаж, босс. Я сегодня ещё ни разу не пожаловался на условия труда. Считай, исторический момент.
Следующий час с лишним я работал грузчиком. Вверх по лестнице, вниз по лестнице, длинные коридоры, снова вверх. Монотонный физический труд всегда действовал на меня как медитация — он выжигал лишний адреналин и прочищал мозги не хуже ледовой раскатки. К концу сороковой минуты ткань лонгслива на спине и груди взмокла, прилипнув к коже, а дыхание стало глубоким и тяжелым.

