Читать книгу Когда ты станешь моим голосом (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Когда ты станешь моим голосом
Когда ты станешь моим голосом
Оценить:

3

Полная версия:

Когда ты станешь моим голосом

У него были сбитые костяшки и тонкий шрам возле большого пальца. Я провела по шраму подушечкой пальца, и Коул впервые за всё занятие не нашёлся с ответом.

В комнате работал генератор. Ровный гул напоминал, зачем мы здесь, но я уже не смотрела на показания прибора.

— Шестьдесят герц, — Коул кивнул на прибор. — А пульс у меня явно пытается побить рекорд. Это тоже впишем в лабораторную?

Я подняла брови, словно всерьёз обдумывала ответ, и большим пальцем коснулась его ладони ещё раз. Коул улыбнулся — не победно, как обычно, а почти растерянно.

Я не знала, что будет дальше. Впервые это не заставило меня немедленно отступить.

Потом в коридоре раздался смех, и я вспомнила, что у нас впереди ещё целая смена в Центре адаптации.

За дверью что-то с грохотом упало. Я вздрогнула и оглянулась на звук.

Коул сразу убрал руку. Ни вопроса, ни обиженной усмешки — он просто дал мне время собраться.

Я потянулась к генератору. Пальцы слушались не с первого раза, и меня это злило больше, чем его присутствие.

Когда прибор замолчал, я повернулась к доске и стёрла своё замечание о недосыпе. Коул наблюдал, прислонившись к столу.

Я открыла блокнот и написала распоряжение нарочито строгим почерком. Если бы он увидел мою улыбку, занятие пришлось бы начинать заново.

Я вырвала лист и протянула ему. Коул взял его, не касаясь моих пальцев, но подмигнул так нахально, что я едва не рассмеялась.

«Занятие окончено. Иди в Центр адаптации один, скажи миссис Кларк на ресепшене, что я приду через пятнадцать минут — мне нужно сдать ключи от лаборатории на кафедру. Не вздумай трогать приборы».

Я почти взбежала по деревянным ступенькам амфитеатра вверх, толкнула тяжелую дверь и выскочила в прохладный полумрак коридора, прижимаясь спиной к холодной каменной стене и закрывая глаза.

Мое левое запястье было прижато к правому — я пыталась остудить горящую кожу, но под пальцами всё ещё отдавался его хриплый голос: «А пульс у меня явно пытается побить рекорд».

Я думала, что согласилась быть его репетитором, чтобы спасти свое будущее в Чикаго. Но стоя сейчас в пустом коридоре и слушая, как гулко стучит кровь в висках, я с ужасом поняла одну простую вещь: если Коул Мерсер продолжит смотреть на меня так, как смотрел минуту назад в этом акустическом узле, к концу ноября спасать придется уже меня саму. И ни один звукоизолированный бокс в мире мне в этом не поможет.

Глава 7. Коул

Стоило вспомнить Аврору — и вся моя отработанная годами дисциплина рассыпалась. На тренировке я видел каждое движение соперника заранее, а рядом с ней не мог предугадать даже собственную следующую фразу.

Я сидел на диване, крутил пустую бутылку и делал вид, что слежу за хоккеем на экране. Виртуальным игрокам хотя бы не приходилось сдавать акустику.

Четыре часа назад Аврора отступила от меня и ушла из аудитории А-02. Я успел отработать смену, выслушать миссис Кларк и даже поесть. Ни одно из этих достижений не помогло.

Я всё ещё помнил её взгляд. И то, как быстро она отступила, когда поняла, что между нами почти не осталось расстояния.

Обычно после такого я отпускал ситуацию. Теперь же ловил себя на желании извиниться — не для того, чтобы меня простили, а чтобы она перестала вздрагивать при моём появлении.

Эта мысль испортила мне настроение окончательно. Заботливый Мерсер? Броди умрёт со смеху.

— Двадцать баксов, что Жнец опять делит ноль на ноль! — Мэтт не отрывался от хоккейной приставки. — У него такое лицо, будто таблица умножения потребовала реванша.

Я моргнул, возвращаясь в реальность, и лениво перевел взгляд на своих соседей.

Среда на Элм-стрит считалась «тихим вечером». В гостиной валялись три открытые коробки от пиццы. По хоккейным меркам — почти монастырь.

Мэтт Донован, наш основной вратарь — двухметровый шкаф со светлым ежиком волос и вечно невозмутимым лицом человека, которому шайбы прилетают в голову со скоростью сто шестьдесят километров в час, — сидел прямо на ковре перед плазмой, яростно насилуя кнопки джойстика. Рядом с ним, развалившись в кожаном кресле-реклайнере и закинув одну длинную ногу на подлокотник, сидел Броди Каллахан.

Наш капитан был живым воплощением рекламы университетского хоккея: непослушные пшеничные волосы, зелёные глаза и улыбка, из-за которой поклонницы «Титанов» начинали приходить на матчи даже с неработающим табло. Броди обожал внимание своих хоккейных заек, охотно фотографировался с ними и флиртовал так же легко, как отдавал точный пас. Но я знал его с первого курса: за всей этой солнечной наглостью скрывались лучший игровой ум в команде и парень, который последним уйдёт, если другу нужна помощь.

— Оставь свои двадцать баксов при себе, Донован, — Броди даже не оторвал взгляда от экрана, уводя своего виртуального нападающего в отрыв и забивая Мэтту шайбу в девятку под возмущенный стон вратаря. — У Мерсера не процессор завис. У него симптомы сотрясения после встречи с прекрасным. Как прошла твоя музыкальная терапия, братан? Вы уже разучили «Собачий вальс» в четыре руки?

Я бросил пустую бутылку в картонную коробку у ножки стола — стекло глухо звякнуло о другие пустые емкости — и потер ладонью затылок. Черный кинезио-тейп на костяшках правой руки неприятно стягивал кожу при сгибании пальцев.

— Каллахан, закрой рот. И пиво передай, пока я не вписал тебе две минуты за задержку игры.

Броди рассмеялся, отложил джойстик и, поднявшись с кресла, направился к барной стойке, отделявшей гостиную от кухни.

— Нет, серьезно, Коул, — он открыл дверцу холодильника, достал две запотевшие бутылки светлого лагера и, вернувшись, протянул одну мне, а сам оперся бедром о спинку кресла, внимательно разглядывая мою правую руку. — Я смотрю, ты сегодня даже тейп на костяшки намотал. Ты же никогда в жизни не заклеивал руки после драк, говорил, что так быстрее сохнет. Что случилось? Призрак с факультета искусств боится вида крови?

Я с силой провернул крышку на горлышке бутылки — металл скрипнул и поддался — и сделал большой глоток холодного, горьковатого пива, не глядя на Броди.

Проблема с лучшими друзьями заключается в том, что они знают тебя слишком хорошо. Броди не нужно было быть доктором Вэнсом с медицинского факультета, чтобы сложить два и два.

— Предупреди, если сейчас будет речь о чувствах, — попросил Мэтт, не отрываясь от геймпада. — Я хочу сохранить запись для потомков.

— Речь будет короткой. Заткнись.

— Трогательно. Почти свадебная клятва.

Броди сел рядом. Он не пытался лезть мне в голову — просто остался, пока я сам не решу заговорить. Иногда именно за это я его и ценил.

— Она не Призрак, — жестко сказал я, глядя на блики от телевизора на темном стекле бутылки. — Хватит её так называть. У неё есть имя.

В гостиной повисла короткая, выразительная пауза. Мэтт даже поставил игру на паузу и повернул голову через плечо, переводя озадаченный взгляд с меня на Броди.

Капитан приподнял одну светлую бровь, сделал медленный глоток из своей бутылки и тихо свистнул.

— Так это правда? — Броди прищурился. — Ты тащил через кампус рюкзак Винсли и отгонял от неё бегунов? Мерсер, ты же даже собственные вещи носишь только под угрозой штрафа.

— Там ветер был. А рюкзак тяжелее Мэтта в полной экипировке. Дженкинс сказал не злить куратора. Я не злю. Всё.

— Конечно, — протянул Мэтт. — Исключительно академический интерес. К рюкзаку.

Я хотел запустить в затылок Мэтта диванной подушкой, но в этот момент входная дверь нашего дома открылась без стука — мы редко запирали её по вечерам, когда были внутри, — и по деревянному полу прихожей звонко, ритмично зацокали высокие шпильки.

Запах духов долетел до гостиной раньше, чем появилась их хозяйка. Тяжелый, сладкий, удушливый шлейф ванильной орхидеи и дорогого мускуса, который за последние месяцы въелся в обивку салона моего пикапа и наволочки в моей спальне.

Бекка Митчелл.

Она вплыла в арку гостиной так, словно этот дом принадлежал ей по праву рождения. Длинные, идеально выпрямленные платиновые волосы рассыпались по плечам кремового кашемирового пальто, которое она тут же небрежно скинула на спинку свободного кресла. Под пальто на ней было короткое, обтягивающее как вторая кожа черное трикотажное платье с глубоким вырезом и высокие замшевые сапоги выше колена. В руках она держала бумажный пакет из круглосуточной пекарни и бутылку моего любимого бурбона.

— Привет, мальчики, — промурлыкала она грудным, идеально поставленным голосом королевы сестринства «Дельта», одарив Броди и Мэтта быстрой дежурной улыбкой, а затем её ярко-карие, подведенные темными стрелками глаза впились прямо в меня. — Господи, Коул, я звонила тебе три раза со вторника. Ты что, утопил телефон в ледовой заливке?

Броди и Мэтт мгновенно переглянулись с видом двух саперов, обнаруживших часовой механизм на последней секунде отсчета.

— О, смотрите-ка, половина десятого! — театрально громко объявил Броди, хлопая ладонями по коленям и поднимаясь. — Нам с Мэттом как раз пора наверх, разобрать видеозаписи большинства «Северного Мичигана». Приятного вечера, Бекс!

— Да, точно, большинство «Мичигана» само себя не разберет, — тут же подхватил Мэтт, буквально в прыжке выключая консоль и хватая со стола коробку с остатками пиццы.

Через пять секунд оба предателя уже грохотали кроссовками вверх по деревянной лестнице на второй этаж, оставляя меня одного в гостиной.

Я не шевелился, продолжая сидеть на диване и глядя на Бекку снизу вверх.

Мы с Беккой спали друг с другом с прошлой весны. Не встречались — я обозначил границы в первую же ночь после закрытия прошлого сезона, когда мы оказались в одной постели на вечеринке у «Дельты». Никаких свиданий, никаких знакомств с родителями, никаких совместных завтраков и клятв в верности. Только секс, когда обоим этого хочется, и статус самой горячей неофициальной пары кампуса, который Бекку устраивал на все сто процентов, потому что капитанша черлидерш и самый опасный защитник хоккейной сборной смотрелись вместе как обложка глянцевого журнала.

Раньше, когда она приходила вот так среди недели в этих своих сапогах и с бутылкой бурбона, мое тело реагировало на автомате: я просто брал её за бедра, вел наверх в свою комнату, и мы тратили два часа на то, чтобы выбить друг из друга напряжение.

Сейчас я смотрел на её идеальные ноги, на глубокое декольте, на пухлые губы, покрытые глянцевым вишневым блеском, — и внутри меня не шевелилось ровным счетом ничего. Пустота. Глухой лед.

Более того, вид этого липкого блеска на её губах вызвал во мне глухое раздражение, потому что перед глазами тут же всплыли совсем другие губы — чистые, без единой капли косметики, плотно сжатые и прикушенные изнутри справа, когда их хозяйка решает задачу по физике.

— Они у тебя как дрессированные, — Бекка рассмеялась, подошла к дивану, поставила пакет и бурбон на столик рядом с моими ботинками и без приглашения опустилась мне прямо на колени, закидывая ухоженные руки с длинным красным маникюром мне на шею.

От её духов у меня мгновенно заныло в висках. Раньше я этого не замечал, но теперь этот запах казался мне химическим оружием по сравнению с тихим, едва уловимым ароматом ромашки, старой бумаги и осеннего дождя, которым пахли волосы Авроры.

— Бедный мой мальчик, — Бекка провела ладонью по моей щеке, осторожно касаясь кончиками пальцев желто-лилового синяка под левым глазом, и надула губы. — Я слышала, что случилось в воскресенье в том ужасном баре. И Дженкинс сегодня гонял вас на льду как проклятых… Тебе нужно расслабиться, Коул. Я всю неделю скучала.

Она наклонилась и прижалась губами к моей шее чуть ниже челюсти, одновременно начиная медленно расстегивать молнию на груди своего трикотажного платья и ерзать бедрами по моим джинсам.

Еще в субботу я бы уже сжал её талию и опрокинул на спину прямо на этот диван.

Но сегодня, когда её острые красные ногти скользнули по моему затылку, а влажные губы коснулись кожи, меня передернуло от острого, почти физического отторжения. Мне не хотелось её трогать. Мне вообще не хотелось, чтобы на мне сейчас сидел кто-то, кто без умолку трещит, пахнет парфюмерной фабрикой и ждет от меня привычного животного шоу.

Я поднял обе руки, твердо перехватил Бекку за талию и, приподняв, пересадил со своих колен на соседнюю подушку дивана.

А сам встал на ноги, отходя к каминной полке и создавая между нами три метра спасительного пространства.

Бекка замерла на диване с полурасстегнутой молнией на груди. На её красивом, кукольном лице сначала отразилось искреннее недоумение, а затем — холодная, колючая злость женщины, которой никогда в жизни не отказывали.

— Это что сейчас было, Мерсер? — её мурлыкающий тон мгновенно испарился, став резким и визгливым. — У тебя что, не только скула отбита после бара?

— Я устал, Бекка, — ровно сказал я, поворачиваясь к ней лицом и опираясь плечом о кирпичную кладку камина. — У меня завтра в семь утра лед и зал, а вечером куча дерьма по учебе. Я сегодня не в настроении. Тебе лучше поехать к себе в сестринство.

Глаза Бекки сузились. Она медленно застегнула молнию на платье до самого верха, скрестила руки на груди и откинулась на спинку дивана, окидывая меня цепким, рентгеновским взглядом с головы до ног.

— Не в настроении? — процедила она с ядовитой усмешкой. — Коул Мерсер не в настроении трахаться после двух дней воздержания? Кому ты врешь? Или ты думаешь, до меня не доходят сплетни с южного кампуса?

Внутри меня что-то холодно и опасно щелкнуло. Я не изменился в лице, только пальцы правой руки непроизвольно сжались в кулак, натягивая чёрный тейп на сбитых костяшках.

— О чем ты говоришь?

— О твоей новой игрушке для битья… то есть для учебы! — Бекка вскочила с дивана на своих шпильках, подходя ко мне на шаг и тыча наманикюренным пальцем в мою грудь. — Девчонки из моей группы видели тебя в понедельник у библиотеки и сегодня возле корпуса искусств с этой фрик-шоу Винсли! С немой сумасшедшей, которая год назад угробила свою подружку в канаве и теперь строит из себя жертву! Скажи мне, что это просто приказ тренера и ты не опустился до того, чтобы зажиматься по углам с городской калекой из жалости!

Воздух в гостиной мгновенно вымерз до абсолютного нуля.

Если бы Бекка была парнем, она бы уже лежала на полу рядом с журнальным столиком без сознания.

Я сделал один медленный, беззвучный шаг вперед, сокращая дистанцию между нами до нескольких сантиметров. Мне не нужно было повышать голос или замахиваться — я просто посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, от которого на льду пятились назад стокилограммовые защитники.

Бекка осеклась на полуслове и инстинктивно отшатнулась назад, наткнувшись икрами на край дивана. Краска схлынула с её напудренных щек. Она никогда раньше не видела меня таким вблизи — с ней я всегда был ленивым, равнодушным и снисходительным.

— Послушай меня внимательно, Бекка, — мой голос прозвучал пугающе тихо, ровно и сухо, как хруст ломающегося под коньком тонкого льда. — Во-первых, мы с тобой никогда ничего друг другу не обещали. То, что было между нами, закончилось ровно пять минут назад. Навсегда. Не приходи больше в этот дом без приглашения и не звони мне по ночам.

— Коул, ты что, с ума сошёл из-за одной фразы… — попыталась вставить она, но её голос дрогнул.

— Во-вторых, — я не дал ей договорить, наклоняясь чуть ниже к её побледневшему лицу, — и это самое главное: если я ещё хотя бы один раз услышу от тебя или от твоих куриц из «Дельты» слово «немая», «сумасшедшая» или «калека» в адрес Авроры Винсли… клянусь Богом, ты пожалеешь, что вообще поступила в этот университет. Ты меня услышала?

Бекка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых шок стремительно смешивался с бешеной, униженной ненавистью. Её нижняя губа в вишневом блеске мелко задрожала от ярости. Никто не смел отшивать Бекку Митчелл, а уж тем более — заступаться перед ней за какую-то серую тень в растянутом свитере.

Она не сказала ни слова. Резко развернулась, схватила с кресла свое кашемировое пальто, едва не уронив при этом пакет со стола, и, яростно стуча каблуками по паркету, вылетела в прихожую.

Входная дверь захлопнулась с таким чудовищным грохотом, что с потолка в коридоре посыпалась побелка, а стекла в серванте жалобно зазвенели.

Я остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша через нос и глядя на закрытую дверь.

Через полминуты наверху лестницы осторожно скрипнула половица, и над перилами показалась взъерошенная светлая макушка Броди.

— Торнадо ушло в сторону залива? — негромко поинтересовался капитан, спускаясь на пару ступенек вниз.

Я молча подошел к столику, взял принесенную Беккой нераспечатанную бутылку дорогого бурбона и закинул её вверх Броди, который ловко поймал её одной рукой.

— Можешь забрать себе и Доновану за моральный ущерб, — бросил я, направляясь к лестнице. — Я спать.

— Эй, Мерсер, — Броди остановил меня на середине лестничного пролета, когда мы поравнялись друг с другом. В его зеленых глазах больше не было ни грамма привычного стеба — только серьезная, понимающая тревога лучшего друга. — Ты только что нажил себе очень мстительного врага в лице королевы улья. И всё это из-за девчонки, с которой ты знаком три дня и которая даже не может сказать тебе «спасибо»? Ты уверен, что знаешь, во что ввязываешься?

Я остановился на ступеньке, глядя поверх плеча Броди в темное окно коридора второго этажа, за которым в свете фонаря качались голые ветви кленов.

Знал ли я, во что ввязываюсь? Ни черта я не знал. Я знал только то, что сегодня в четыре часа дня в пустой аудитории под гул низких частот я держал в руке тонкое запястье Авроры Винсли и впервые за прошедший после смерти матери год не чувствовал себя одиноким куском льда.

— Спокойной ночи, Каллахан, — тихо сказал я, похлопав друга по плечу, и ушёл в свою комнату, запирая за собой дверь.


Глава 8. Аврора

В пятницу перед нашим третьим занятием я подошла к столу в глубине читального зала и замерла: Коул уже ждал.

Он стоял за моим стулом — в клубной куртке «Титанов», небрежно расстегнутой поверх футболки, со всё ещё отчетливым, болезненно-синеватым следом недавней драки на скуле. Вопреки моим ожиданиям, он не торопился отпускать дежурную дерзость или насмешливо кривить губы. Просто молча наблюдал за тем, как я приближаюсь.

Я кивнула на свободное кресло напротив и выложила на полированную дубовую столешницу раскрытый блокнот: если он собирался заниматься делом, начинать стоило вовремя.

Для занятий мы на этот раз выбрали общий зал: высокие стрельчатые окна, десятки свидетелей и пожилая библиотекарша с взглядом верховного судьи. Идеальная среда для академической дисциплины и надежный щит от тех разговоров, которые в полумраке пустых аудиторий становились слишком опасными.

Коул не спорил. Даже не пытался саркастично предложить место побезлюднее. Он просто сел напротив, вытащил из рюкзака растрепанную тетрадь и без лишних слов взялся за формулы акустических волн.

Следующие сорок минут прошли в непривычной тишине. Если Коул чего-то не понимал, он коротко переспрашивал и терпеливо ждал, пока я черкану пояснение на бумаге. Никаких выпадов, двусмысленных пауз или попыток накрыть мою ладонь своей. В какой-то момент мне даже захотелось проверить, действительно ли передо мной сидит лучший силовой защитник университетской лиги.

Хуже всего было то, что его сосредоточенное молчание выбивало из колеи куда сильнее прежней наглости. Стоило мне опустить взгляд, проверяя ход вычислений, как я физически чувствовала его внимание. Коул почти не смотрел в учебник — он смотрел на меня. Пристально, тяжело и не отрываясь, словно изучал каждую черту: от тонкого шрама у виска до того, как нервно подрагивали пальцы, когда я крутила колпачок гелевой ручки.

Напряжение разорвал стук каблуков по паркету. Резкий, цокающий звук приближался со стороны главного прохода.

— Коул? Ты что, всерьез торчишь здесь посреди дня?

Я вскинула голову.

Возле нашего стола замерла Бекка. Безупречная укладка, платиновые волосы, белоснежный кашемировый кардиган и бумажный стаканчик кофе в холеных пальцах. За ее плечами, словно свита, застыли две подруги из группы поддержки.

Коул даже не повернулся. Он лениво откинулся на спинку деревянного стула и лишь слегка приподнял бровь, не отрывая руки от конспекта.

— У меня занятие, Бекка. Что-то срочное?

Улыбка на ее глянцевых губах мгновенно натянулась, обнажив хищную холодность. Взгляд Бекки медленно, с демонстративным презрением скользнул по столу и впился в меня.

Меня словно окатило ледяной водой. В этих глазах не было привычной университетской снисходительности или фальшивого сочувствия, к которым я почти успела привыкнуть. Там плескалась неприкрытая ярость человека, чью собственность посмели взять без спроса. Она смерила взглядом мои стоптанные ботинки, объемный кардиган, карандаш, наспех воткнутый в небрежный узел на затылке, и ядовито усмехнулась:

— Так вот на кого ты променял меня в среду? — ее голос прозвучал достаточно громко, чтобы шепот за соседними столами оборвался. — Я знала, что Дженкинс заставил тебя отрабатывать часы, но не думала, что ты начнешь волочиться за ней по всему кампусу. Что это, Коул? Проснулся синдром спасателя по отношению к местным калекам? Или просто нашел вариант поудобнее — девчонку, которая физически не сможет сказать тебе «нет», даже если ты выставишь ее за дверь?

По читальному залу прокатилась мертвая, оглушительная тишина.

Замерли пальцы над клавиатурами. Застыли в воздухе страницы книг. Десятки взглядов мгновенно сфокусировались на нашем углу, предвкушая показательную драму.

У меня внутри все оборвалось и полетело в черную пустоту. Воздух в легких мгновенно заледенел, кончики пальцев онемели, а в висках застучал знакомый панический пульс. «Калека… не сможет сказать "нет"…» Горло сдавило судорогой. Я инстинктивно втянула голову в плечи, отчаянно желая провалиться сквозь дубовые доски пола, лишь бы не видеть этих ухмылок и направленных на меня телефонов.

— Рот закрой, — негромко, но с такой тяжестью произнес Коул, что слова Бекки застряли у нее в горле.

Он поднимался не спеша, но стоило ему выпрямиться во весь свой немалый рост, как хрупкое превосходство Бекки рассыпалось в прах. Лицо Коула окаменело. В темных глазах не осталось и следа недавнего студенческого спокойствия — там горело опасное, глухое бешенство, которое обычно предшествовало дракам у борта на льду.

— Коул, я просто… — она попятилась на шаг, и ее стаканчик с кофе едва заметно дрогнул.

— Повторять не стану, — он сделал полшага вперед, нависая над ней всей массой и отрезая ее от нашего стола. — Еще одно слово в адрес Авроры — в этом зале или за его пределами, — и я позабочусь о том, чтобы твой отец узнал в деталях, на что именно уходят выделенные им деньги студенческого совета. А теперь развернулась и ушла. Вместе со своим выводком.

Бекка вспыхнула, губы ее скривились от унижения, но спорить она не посмела. Круто развернувшись на каблуках, она торопливо зашагала к выходу, увлекая за собой притихших подруг.

Зал все еще молчал. Никто не решался издать ни звука.

Коул шумно выдохнул сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки, затем повернулся ко мне. Ярость в его глазах мгновенно погасла, сменившись чем-то сосредоточенным и настороженным. Он увидел, как мелко дрожат мои руки, судорожно сжимающие блокнот, и как побелели костяшки пальцев.

Не обращая внимания на пялящихся студентов, Коул шагнул ближе и оперся ладонями о мой край стола, закрывая меня широкими плечами от всего зала.

— Посмотри на меня, Рори, — тихо потребовал он.

Я заставила себя поднять взгляд. В горле стоял комок, но я не позволила слезам выступить на глазах. Быстро вырвав чистый листок из середины тетради, я нацарапала дрожащей рукой:

«Она права. Для них ты просто возишься с проблемой. Тебе не стоило устраивать сцену. Бекка тебе этого не простит».

Коул прочел строчки, опустив глаза. На его скулах заходили желваки. Медленно, не сводя с меня темного взгляда, он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулся моего подбородка, заставляя не опускать голову.

Прикосновение было неожиданно теплым и осторожным. Большой палец на долю секунды мазнул по моей нижней губе, словно стирая чужие ядовитые слова.

— Пусть попробует вякнуть еще хоть раз, — очень тихо, но веско произнес он. — Собирай вещи, Птичка. У нас в табеле еще сорок шесть часов, и я не намерен тратить ни одной минуты на кого-то, кроме тебя.

Он помог мне собрать тетради и взял за руку. Мы прошли между притихшими столами и вышли во двор. Я всё ещё сжимала его ладонь, опасаясь поднять глаза на окна библиотеки. До Центра мы дошли раньше обычного; там было достаточно дел, чтобы заполнить оставшееся до конца смены время.

bannerbanner