Читать книгу Когда ты станешь моим голосом (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Когда ты станешь моим голосом
Когда ты станешь моим голосом
Оценить:

3

Полная версия:

Когда ты станешь моим голосом

Глава 9. Коул

Доктор Вэнс принимал в кабинете, где даже мебель, кажется, получила диплом по ненасильственному общению.

Мягкие стены, пушистый ковёр, фонтанчик в углу. Здесь было невозможно ударить кулаком по столу без риска оскорбить интерьер.

Пятница. Восемь вечера.

Недавно я проводил Аврору до общежития. Дождался, пока она войдёт внутрь, и только тогда отправился сюда. В первый раз за день мне не хотелось ни с кем спорить.

Я сел в кресло, которое оказалось слишком мягким для человека моего роста, и приготовился к худшему: разговору о чувствах.

Доктор Вэнс устроился напротив с планшетом на коленях. Он выглядел человеком, который слышал уже все оправдания на свете и всё равно не торопился осуждать.

Фонтанчик булькал. Часы тикали. Я понял, что начинаю ненавидеть обоих.

— Итак, Коул, — голос Вэнса был спокойным, бархатистым, без единой резкой ноты. — Прошло двадцать две минуты нашего первого сеанса. За это время ты успел посчитать количество трещин на потолочном плинтусе, трижды проверить время на телефоне и оторвать край тейпа на среднем пальце правой руки. Но не произнес ни слова с тех пор, как поздоровался. Тренер Дженкинс предупреждал меня, что ты не фанат разговоров по душам.

Я перевел тяжелый взгляд с окна, за которым в вечерней темноте зажигались огни студенческого городка, на лицо мозгоправа.

— Тренер Дженкинс сказал мне прийти сюда, сесть в это кресло и не хамить вам в течение сорока пяти минут, чтобы получить подпись в бегунке, — ровно ответил я. — Про исповедь в правилах лиги ничего не было, док.

Вэнс не разозлился и даже не нахмурился. Напротив, уголки его губ чуть заметно приподнялись. Он снял очки, положил их поверх планшета и сцепил пальцы в замок.

— Fair enough. Справедливо, — кивнул он. — Я работал со спортивным департаментом восемь лет, Коул. Через это кресло прошла половина вашей хоккейной и футбольной сборных. И поверь мне, все вы начинаете примерно с одной и той же речи. Вы привыкли, что любая проблема решается через преодоление физической боли или силовое давление на противника. Если болит мышца — нужно закачать её в зале. Если кто-то мешает на пятачке — нужно впечатать его в борт. Проблема в том, что психика так не работает.

Я криво усмехнулся, глядя на свои руки. Черный кинезио-тейп на правой кисти действительно немного отклеился с краю — там, где несколько часов назад на заднем дворе библиотеки его коснулись ледяные, тонкие пальцы Авроры.

От одного этого воспоминания внутри грудной клетки мгновенно разлилось густое, тяжелое тепло, вытесняющее больничный холод кабинета.

Я всё ещё чувствовал, как её маленькая ладонь сжимала мою руку, когда мы шли сквозь тот строй притихших сплетников в читальном зале. Она держалась за меня так, будто вокруг нас бушевал открытый океан, а я был единственным куском скалы на сотни миль вокруг. И в то же время, когда мы вышли во двор, в её штормовых глазах не было ни грамма жалости к себе — только беспокойство за меня. За то, что Бекка Митчелл не простит мне публичного унижения.

Девчонка, которую только что при сотне человек назвали немой калекой, переживала о том, как это скажется на моей хоккейной статистике.

От мысли о Бекке и её визгливом голосе в библиотеке челюсти снова свело судорогой, а мышцы на предплечьях напряглись так, что под кожей вздулись вены.

— О чем ты сейчас подумал, Коул? — негромко спросил Вэнс, внимательно наблюдая за мной.

Я моргнул, понимая, что вцепился пальцами в велюровую обивку подлокотников с такой силой, что побелели суставы. Я медленно разжал ладони.

— О завтрашней игре. И о том, как бы закончить этот разговор без удаления.

— Твой пульс участился, дыхание стало поверхностным, а правое плечо ушло вперед и вверх — классическая микрореакция тела перед нанесением удара, — спокойно констатировал психолог. — В рапорте тренера Дженкинса написано, что в воскресенье ночью в баре ты подрался с пятью игроками университета Сент-Джуд. При этом первые десять минут ты сидел за стойкой спокойно, игнорировал их шутки про судейство и даже собрался уходить, оставив деньги на столе. Это есть на камерах наблюдения. Я смотрел запись.

Я прищурился, глядя на него. Дженкинс слил ему даже видео из участка. Отлично.

— Ты контролировал себя, Коул, — Вэнс подался вперед, опираясь локтями о колени. — Ты прекрасно умеешь держать удар, когда задевают тебя лично. Твою игру, твой характер, даже твоего отца, о котором они говорили достаточно громко. Ты развернулся и ударил их капитана только в одну конкретную секунду. Что именно он сказал тебе перед тем, как ты потерял контроль?

В кабинете снова стало тихо. Журчание воды в углу вдруг показалось оглушительным, как водопад.

Перед глазами всплыла перекошенная, пьяная ухмылка рыжего защитника «Сент-Джуда» под тусклой лампой бильярдного стола. «Даже твоя покойная мамаша, наверное, в гробу переворачивается, глядя, в какого выродка ты…»

— Он перешел черту, — глухо произнес я, глядя сквозь Вэнса в стену цвета шалфея. Голос стал низким и хриплым. — Есть вещи, которые нельзя трогать грязными руками. Если кто-то пытается пнуть тех, кто не может ответить сам… я не собираюсь стоять и обтекаться, док. Даже если за это дают пять минут штрафа или выгоняют из лиги.

Вэнс смотрел на меня долго, изучающе. В его взгляде не было осуждения, которого я ждал, — только глубокое профессиональное понимание.

— Твоя мама умерла тринадцать месяцев назад, верно? — мягко спросил он. — Онкология. Ты тогда был на втором курсе. А сегодня днем по кампусу разлетелась новость о том, что ты устроил довольно жесткий разнос Бекке Митчелл в читальном зале библиотеки, защищая студентку с факультета искусств. Девушку, которая не может говорить.

Я резко вскинул голову. Слухи в этом чертовом университете распространялись быстрее лесного пожара.

— Я никого не тронул пальцем в библиотеке, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. — Если вы хотите пришить мне нарушение режима за разговор на повышенных тонах…

— Я не полицейский и не член дисциплинарного комитета, Коул, — Вэнс поднял ладонь, останавливая меня. — Все, что говорится в этой комнате, остается между этими стенами. В отчете для тренера будет стоять только одна фраза: «Посетил занятие, работает по программе». Меня не интересуют сплетни. Меня интересует закономерность.

Он взял со столика ручку и покрутил её в пальцах.

— Ты всю жизнь живешь под колоссальным давлением своего отца — человека, для которого слабость приравнивается к преступлению. Когда болела и умирала твоя мама, ты не мог её спасти, как бы сильно ни старался и сколько бы шайб ни забивал на льду. Это породило внутри тебя чудовищное, невыплаканное чувство вины и бессилия. И теперь каждый раз, когда ты видишь, что кто-то оскорбляет память твоей матери или обижает кого-то хрупкого, лишенного голоса и защиты здесь и сейчас… у тебя падает забрало. Ты защищаешь их так отчаянно, потому что подсознательно всё ещё пытаешься защитить её.

Слова психолога попали под ребра с точностью снайперского выстрела.

Мне вдруг стало тесно в этой мягкой комнате с запахом сандала. Воротник лонгслива начал душить. В памяти непрошено мелькнула палата бостонской клиники год назад — писк кардиомонитора, запах лекарств и тонкая, прозрачная рука матери в моей ладони. «Не злись на отца, Коул… он просто не умеет иначе… береги свое сердце, сынок».

И тут же, поверх этой картинки, наложилась другая: бледное лицо Авроры в алькове библиотеки, её огромные серо-зеленые глаза, расширившиеся от ужаса при виде капли крови на белом листе, и тонкий шрам, уходящий в каштановые волосы на виске.

Я сжал челюсти так, что во рту почти появился привкус железа, и посмотрел на часы над головой Вэнса. 20:45.

— Мое время вышло, док, — я поднялся с кресла, закидывая спортивную сумку на плечо. — Увидимся во вторник.

Вэнс не стал меня задерживать. Он лишь спокойно кивнул, делая первую за весь вечер пометку в своем планшете:

— До вторника, Коул. И подумай над одной вещью на выходных: быть чьим-то щитом — это благородно. Но если щит сделан из перекаленной стали, от одного слишком сильного удара он может расколоться сам и поранить того, кого прикрывал.

Когда я вышел из медицинского корпуса, над кампусом висела густая, пропитанная влагой октябрьская темнота. Пятничный вечер вступал в свои права: со стороны студенческих общежитий и улицы братств уже доносился далекий гул басов, смех и рев моторов подъезжающих машин.

К тому моменту, как я дошел до нашего особняка на Элм-стрит, дом уже гудел, как растревоженный улей перед грозой.

Сегодня была традиционная пятничная открытая вечеринка перед субботней домашней игрой. Сами игроки основного состава в такие вечера не пили — максимум одна бутылка легкого пива для вида, потому что завтра в полдень раскатка, а вечером матч, и Дженкинс за перегар на льду сдирал шкуру живьем. Но для остального университета наш дом по пятницам превращался в главный ночной клуб в радиусе двадцати миль.

Лужайка перед крыльцом была заставлена машинами. Из распахнутых окон первого этажа лился неоновый красно-синий свет от светодиодных лент, которые Мэтт с первокурсниками развесил вдоль карнизов, а тяжелые хип-хоп басы сотрясали деревянные ступени веранды так, что дрожали перила.

Я протиснулся сквозь толпу смеющихся девчонок в коротких куртках и парней с красными пластиковыми стаканчиками у входа, на автомате кивая знакомым из футбольной и баскетбольной сборных, и прошел в глубь дома.

В гостиной уже яблоку негде было упасть: посреди зала на сдвинутых столах шел ожесточенный турнир по бирпонгу под улюлюканье толпы, у камина кто-то танцевал в клубах сладкого пара от вейпов, а на кухне Броди в расстегнутой на груди темно-синей рубашке стоял у огромного бака со льдом, раздавая напитки и купаясь во внимании сразу трех второкурсниц.

Заметив меня в дверном проеме, капитан тут же передал щипцы для льда кому-то из новичков и пробрался ко мне, хлопнув по плечу.

— Мерсер! Вернулся из кабинета Вэнса живым? — Броди сунул мне под нос банку газировки. — Моргни дважды, если тебя заставили говорить о чувствах.

— Мы, кстати, уже делим твою комнату, — сообщил Броди. — Мэтт забирает окно, я — кровать. А твои кошмары о тренировках можем оставить тебе.

— Мечтай. Я завещал комнату Дженкинсу. Вместе с вами.

— Подстава, — сказал Броди. — Он и во сне заставит нас бегать круги.

Я покачал головой. Броди хлопнул меня по плечу и тут же подвинулся, освобождая дорогу на кухню: при всей своей шумности он умел замечать, когда мне нужен воздух.

— У него даже фонтанчик звучит обвинительно. — Я достал из холодильника минералку. — И кто пустил сюда весь университет? В прихожей очередь, как на матч.

— Расслабься, Жнец, это первокурсники отвечали за списки гостей, — Броди широко усмехнулся, облокачиваясь о кухонный остров и окидывая взглядом бурлящую гостиную. — Зато посмотри, какой цветник! Кстати, о птичках… В прямом смысле этого слова. Я на твоем месте сейчас не уходил бы к себе наверх.

Я замер с открученной крышкой бутылки в руке и резко повернул голову к другу.

— О чем ты?

Броди не успел ответить — его зеленые глазавдруг хитро блеснули, устремившись куда-то за мое плечо, ко входу из прихожей в гостиную, и на губах капитана расплылась самая предвкушающая, хищная улыбка из всех, что я у него видел.

— О, пресса, — обрадовался Броди, поправляя воротник. — А я уже испугался, что за весь вечер мне некому будет испортить самооценку.

Я медленно развернулся.

Сквозь плотную, разгоряченную толпу у арки прихожей, под мигающим сине-багровым светом неоновых ламп, пробирались две девушки.

Первой, уверенно расталкивая плечом подвыпивших футболистов, шла невысокая эффектная блондинка в короткой кожаной юбке и обтягивающем бордовом топе — та самая Зои Миллер из студенческой газеты, соседка Авроры по блоку, которая уже несколько недель пыталась взять у Броди интервью с пристрастием.

А прямо за ней, крепко держась за её руку, как за спасательный трос в открытом космосе, шла Аврора.

Я посмотрел на неё и впервые не придумал ни одной остроумной реплики. Вот уж действительно тревожный симптом.

Я привык видеть её в бесформенных, огромных свитерах и кардиганах, которые скрывали её фигуру от шеи до колен, в библиотечной пыли или полумраке учебных аудиторий.

Сейчас на ней не было свитера.

Видимо, её бойкая соседка приложила к этому руку: на Авроре были узкие чёрные джинсы с высокой талией, плотно облегающие невероятно стройные, длинные ноги, тяжелые ботинки на шнуровке и простая чёрная майка на тонких бретельках под расстегнутой на груди клетчатой фланелевой рубашкой темно-зеленого цвета. Густые каштановые волосы не были убраны в пучок — они свободными, мягкими волнами падали на её плечи и спину, блестя в свете неона.

Она остановилась на границе гостиной, оглушенная ревом сабвуферов, запахом алкоголя и сотней чужих голосов. Я видел, как она инстинктивно сжалась, прижимая локти к бокам, как огромные глаза цвета штормового моря испуганно метнулись по переполненной комнате, ища пути к отступлению. В этом шумном, потном, пьяном хаосе она выглядела как дикая лесная птица, которую по ошибке выпустили посреди ревущего сталелитейного цеха.

Броди тут же оттолкнулся от кухонного острова, направляясь прямиком к блондинке:

— Миллер! — Броди просиял. — Я как раз раздавал автографы. Тебе куда расписаться: на блокноте или сразу в сердце?

— В протоколе о нарушении тишины, Каллахан. Укажи ещё номер капитанской нашивки — будет легче установить виновного.

Броди схватился за сердце. Вот почему он всё время возвращался к этой журналистке: она превращала каждый его подкат в публичное поражение, а он почему-то смеялся громче всех.

— Это был отказ? — издалека уточнил Броди, явно наслаждаясь перепалкой.

— Это была красная карточка, Каллахан. И не спорь: я знаю, что у вас другой вид спорта.

Но в этот момент Аврора, стоявшая в десяти метрах от меня среди танцующей, толкающейся толпы, подняла голову и сквозь сизую дымку и мелькание чужих плеч встретилась взглядом со мной.

И весь остальной дом с его музыкой, сотней гостей и словами доктора Вэнса в моей голове просто перестал существовать.

Её губы чуть приоткрылись в беззвучном выдохе, когда она увидела меня у кухонной арки. Страх в её глазах мгновенно отступил, сменившись тем самым острым, обжигающим током, который бил нас обоих каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате.

Я поставил бутылку с водой на стойку и шагнул вперед, в толпу, направляясь прямо к ней. Бекку Митчелл и её новых пьяных друзей в дальнем углу гостиной у лестницы я в тот момент не заметил.

Глава 10. Аврора

Коул двинулся ко мне от кухонной арки. Я заметила его сквозь толпу и только сильнее сжала руку Зои: музыка гремела, чужие плечи задевали меня со всех сторон, но его взгляд на несколько секунд вытеснил весь этот шум.

Я вцепилась ледяными пальцами в предплечье Зои, и мне казалось, что меня бросили в жерло действующего вулкана.

Здесь было слишком много всего.

Для человека, который провел почти год в стерильном, выверенном до децибела мире библиотек и звукоизолированных боксов, этот дом был настоящей сенсорной пыткой. Сабвуферы, стоящие в углах гостиной, выплевывали такие низкие, жирные басы, что они проходили сквозь подошвы моих армейских ботинок, вибрировали в костях голеней и сбивали ритм собственного сердца.

В жарком зале пахло пролитым пивом и сладким паром электронных сигарет. Чужие духи перебивали и то и другое. Мне сразу захотелось открыть окно.

Вокруг нас двигалась, смеялась, кричала и толкалась плотная человеческая масса. Кто-то яростно ревел у сдвинутых посреди зала столов, где оранжевые шарики для пинг-понга со звонким стуком летели в красные пластиковые стаканчики; кто-то зажимался прямо на широкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж; кто-то танцевал у кирпичного камина, размахивая бутылками.

Каждое случайное прикосновение чужого плеча к моей руке заставляло меня вздрагивать, как от ожога. Мое периферийное зрение не справлялось с мельканием лиц и теней в полумраке. Мне хотелось зажать уши ладонями, натянуть на голову капюшон — которого сегодня на мне не было — и раствориться в воздухе.

Броди запрокинул голову и рассмеялся — искренне, заразительно, ничуть не обидевшись на её укол, а затем перевел свои живые зеленые глаза на меня.

Я внутренне сжалась, готовясь к привычной паузе и осторожному, жалостливому взгляду.

Но капитан «Титанов» просто широко, по-свойски улыбнулся мне и протянул сжатую в кулак руку, предлагая стукнуться костяшками:

— Привет, Аврора. Рад наконец-то познакомиться с единственным человеком на планете, который смог заставить нашего Жнеца выучить слово «реверберация». Я Броди. Если кто-то в этом доме будет шуметь слишком громко — только мигни, я выкину их на газон.

Я секунду смотрела на его протянутый кулак, удивленная тем, насколько просто и легко это прозвучало, а затем осторожно коснулась его костяшек своими холодными пальцами и слабо улыбнулась уголками губ.

— Ладно, акула пера, — Броди снова повернулся к Зои. — На веранде потише. Покажу, где брать нормальную воду вместо этого убийственного пунша. Без свидания, без эксклюзива, просто гуманитарная помощь прессе.

Зои посмотрела на меня, без слов спрашивая, не хочу ли я уйти. Убедившись, что я пока справляюсь, она кивнула в сторону веранды: «Вода — хорошая мысль. А Каллахан пусть идёт на безопасном расстоянии». Броди театрально отступил на два шага, пропуская её вперёд. Отказ он принял так легко, что мне стало немного спокойнее.

Я повернула голову к кухонной арке.

И весь оглушительный грохот вечеринки, сизый дым, запах пива и десятки толкающихся вокруг людей мгновенно размылись, превратившись в нерезкий фон.

Коул шел прямо ко мне.

Он двигался сквозь плотную толпу гостей так, как, наверное, двигался по льду во время силовой борьбы — люди сами инстинктивно расступались перед его высокой, литой фигурой в простой черной футболке, плотно обтягивающей широкую грудь и плечи, и темных джинсах. В этом неоновом полумраке, с тенями, лежащими на резких скулах и тяжелой линии челюсти, с черными узорами татуировок, уходящими вверх по мощным предплечьям к бицепсам, он выглядел пугающе красиво.

Но больше всего меня поразило выражение его лица.

Он не смотрел по сторонам. Его серые глаза, казавшиеся в красно-синем свете ламп почти черными, были прикованы исключительно ко мне — так пристально, жадно и неотрывно, будто я была миражом, который исчезнет, если он моргнет. Его взгляд медленно скользнул по моим распущенным волосам, по открытой шее, по тонкой ткани черного топа под расстегнутой рубашкой, и я физически, кожей почувствовала, как по телу от этого взгляда прокатилась горячая, обжигающая волна.

Он остановился в полушаге передо мной, сразу же отсекая своим широким корпусом компанию пьяных баскетболистов, которые слишком активно жестикулировали у стола для бирпонга.

От него пахло прохладной мятой, чистой хлопковой тканью и тем самым терпким древесным одеколоном, который уже начинал ассоциироваться у меня с абсолютной безопасностью.

— Что ты здесь делаешь, Птичка? — его низкий, хриплый голос прозвучал совсем близко: чтобы я услышала его сквозь рев колонок, Коулу пришлось наклониться к самому моему лицу. Его теплое дыхание коснулось моей щеки и завитка волос у виска, заставив мое сердце пропустить удар. — Я думал, ты ненавидишь толпу.

Я стояла, запрокинув голову, и смотрела в его глаза. Здесь, посреди его собственного дома, в окружении его шумного мира, он казался ещё больше и ещё ближе, чем в библиотеке.

Я не стала доставать бумажный блокнот — в такой давке и полумраке писать ручкой было бессмысленно. Вместо этого я вытащила из заднего кармана джинсов телефон, быстро набрала в заметках пару строк крупным шрифтом и развернула светящийся экран к его лицу:

«Зои взяла мой серый свитер в заложники и сказала, что если я не приду сюда на сорок пять минут, Бекка Митчелл выиграет эту войну. Но если честно, я уже оглохла от ваших басов».

Коул прочитал текст. Световое пятно от экрана смартфона отразилось в его зрачках. Уголок его разбитых губ дрогнул в теплой, понимающей усмешке. Он поднял на меня взгляд и вдруг протянул руку, осторожно, кончиками пальцев заправляя прядь моих распущенных волос мне за ухо.

Его шершавые подушечки пальцев намеренно медленно мазнули по моей скуле и мочке уха.

Я замерла, забыв, как делать вдох. В этом жесте посреди переполненной комнаты, где каждому было дело только до выпивки и танцев, была такая пугающая, невозможная нежность, что у меня подогнулись пальцы в тяжелых ботинках.

— У твоей соседки отличные тактические задатки, но отвратительное чувство самосохранения, — тихо сказал Коул прямо мне на ухо, не убирая ладони от моей шеи. Его большой палец легко коснулся линии моей челюсти. — И тебе очень идет без свитера, Винсли. Настолько идет, что мне сейчас хочется выгнать из этой комнаты всех парней в радиусе пятидесяти метров. Пойдем на кухню, я налью тебе воды и спрячу от этого зоопарка.

Он опустил ладонь с моей щеки к моей руке, собираясь переплести наши пальцы и увести меня из зала.

Я развернула к нему телефон: «Ты всем девушкам говоришь про их свитера или у тебя специальная программа для отличниц?»

— Только тем, кто заставляет меня добровольно читать учебники, — ответил он. — Врач сказал бы, что случай запущенный.

Я приподняла брови и напечатала: «Прогноз?»

— Безнадёжный, — сказал Коул. И на этот раз, прежде чем дотронуться до моей руки, дождался, пока я сама протяну её.

Но в эту секунду сбоку, со стороны лестницы, в наше крошечное пространство ворвалось пятно ослепительно-розового шелка и тяжелый, удушающий запах ванильной орхидеи.

Я даже не успела повернуть голову.

Бекка Митчелл, явно выпившая уже не один бокал и взвинченная до предела тем, что Коул на глазах у всей вечеринки стоит со мной у входа и касается моего лица, шла напролом от барной стойки с полным до краев большим пластиковым стаканом темно-красного клюквенного пунша с водкой.

— Ой, простите, тут так тесно! — её фальшиво-звонкий, пронзительный возглас прозвучал одновременно с тем, как она якобы случайно споткнулась на ровном месте и с размаху, прицельным движением локтя выплеснула всё ледяное, липкое содержимое своего стакана прямо мне на грудь.

Холодная, пахнущая дешевым спиртом и клюквой жидкость ударила меня в ключицы, мгновенно насквозь пропитав тонкий чёрный топ и светлую изнанку моей фланелевой рубашки, и потекла ледяными ручейками вниз по животу под пояс джинсов.

Я резко отшатнулась назад, беззвучно втягивая воздух сквозь зубы от ледяного шока.

— Какая я неловкая! — Бекка стояла в шаге от меня с пустым стаканом в руке, и хотя она картинно прижала свободную ладонь к губам, в её подведенных глазах плясало чистое, неприкрытое торжество. — Бедняжка Винсли, я вся тебя залила! Тебе срочно нужно в ванную, отстирать это, пока пятно не въелось! На втором этаже по коридору направо есть отличная раковина!

Я видела, как лицо Коула рядом со мной мгновенно потемнело, превратившись в грозовую тучу. Он шагнул вперед, заслоняя меня от Бекки, и его плечи напряглись так, что швы на черной футболке готовы были лопнуть.

— Ты совсем берега потеряла, Митчелл?! — голос Коула прозвучал как рык зверя перед прыжком. Музыка вокруг словно стала тише — ближайшие компании замерли, чувствуя назревающий взрыв. — Выметайся из моего дома прямо сейчас, пока я…

Я не дала ему договорить.

Меньше всего на свете я хотела стать причиной второго скандала за один день — здесь, в его собственном доме, перед его товарищами по команде, когда он и так находился на испытательном сроке у тренера. Мокрая ткань топа противно липла к коже груди, вызывая озноб, а десятки любопытных глаз снова, как днем в библиотеке, начали поворачиваться в мою сторону.

Я схватила Коула за предплечье обеими руками, привлекая его внимание к себе. Когда он резко обернулся ко мне, тяжело дыша от бешенства, я быстро покачала головой и показала ему жестом наверх, в сторону лестницы на второй этаж, одними губами четко произнеся:

«Всё нормально. Я просто смою это. Не трогай её».

— Я пойду с тобой наверх и дам тебе чистую футболку, — тут же отрезал Коул, перехватывая мою мокрую от пунша кисть.

Но в этот момент со стороны входной двери раздался оглушительный звон разбитого стекла и яростный крик Мэтта Донована: двое в стельку пьяных гостей из борцовской команды сцепились в прихожей и повалили стеллаж с кубками.

— Мерсер! Коул, мать твою, помоги разнять этих дебилов, пока они стену не пробили! — заорал Мэтт из коридора, пытаясь в одиночку удержать стокилограммового борца за воротник.

bannerbanner